Жанр: Драма
Гламорама
...унктах, а режиссер изучает на мониторе кадры,
отснятые прошлым днем, на которых Брюс Райнбек выходит из гостиницы, ковыряя
зубочисткой в зубах, Брюс позирует папарацци, Брюс сдержанно смеется, Брюс запрыгивает в
лимузин с пуленепробиваемыми стеклами. И в этот момент французская съемочная группа
затыкает уши затычками, потому что подрывники начинают приводить в действие детонаторы.)
Я начинаю бежать в направлении гостиницы "Ritz".
(В бледно-розовой комнате Феликс вешает телефонную трубку. Люкс, который занимает
Феликс, расположен в самом центре здания, благодаря чему взрыв нанесет максимальный
ущерб строительным конструкциям здания.
Спортивная сумка от Gucci стоит на кровати.
В комнате стоит такой холод, что изо рта у Феликса вырываются клубы пара.
Муха садится ему на руку.
Феликс начинает расстегивать молнию на спортивной сумке.
Он удивленно смотрит внутрь.
Сумка до краев заполнена красным и черным конфетти.
Он вытряхивает конфетти.
Он видит, что лежит под ним в сумке.
- Нет, - говорит Феликс.
Взрыв моментально превращает Феликса в порошок. Он исчезает в самом буквальном
смысле. От него ничего не остается.)
24
Ужасный грохот.
И в то же мгновение в первом аррондисмане гаснет электрический свет.
Взрыв обрушивает "Ritz" изнутри, практически от стены до стены, ломая каркас здания, и
ударная волна достигает внешних стен.
Окна сперва выгибаются, а затем лопаются.
Гигантская стена из осколков бетона и стекла устремляется к туристам, толпящимся на
Вандомской площади.
Следом за ней катится огненный шар.
Гигантские, неправильной формы, многослойные клубы черного дыма поднимаются над
Парижем.
Ударная волна приподнимает здание в воздух, выворачивая то, что еще уцелело от
несущих балок.
Здание начинает оседать в направлении Вандомской площади, и падение его
сопровождается хрустом и гулом.
За этим следует еще один мощный взрыв.
Обломки сыплются с неба, стены распадаются на части, и площадь тут же покрывается
пылью, словно по ней прошла песчаная буря.
За взрывом следует традиционное "потрясенное молчание".
А затем, как только утихает звон бьющегося стекла, поднимается крик.
Бетонные булыжники усеивают улицы, прилегающие к "Ritz", и для того, чтобы попасть
на Вандомскую площадь, приходится перебираться через них, а по площади бегают
окровавленные люди, которые кричат что-то в свои мобильные телефоны под небом, затянутым
дымом. Весь фасад гостиницы полностью разрушен, обрывки резиновой гидроизоляции крыши
плещут на ветру, и несколько машин - в основном это "БМВ" - догорают на мостовой. Два
перевернутых лимузина лежат поперек улицы, и повсюду стоит запах горящего битума, а
улицы и тротуары разворочены.
Окровавленное тело какого-то японца свисает с третьего этажа, застряв в перекрытиях,
огромный стеклянный осколок прошел насквозь через шею, а рядом еще одно тело висит на
обрывках стальных балок, лицо застыло в маске страдания, а я бегу, прихрамывая, мимо груд
обломков, из которых торчат руки и ноги, куски мебели в стиле Людовика XV, трехметровый
канделябр, антикварные комоды, а люди идут, пошатываясь, мне навстречу, некоторые из них
совсем без одежды, и они спотыкаются о куски штукатурки и теплоизоляции, и я прохожу мимо
девушки, лицо которой рассечено осколком стекла, а нижняя часть тела оторвана, а ее нога,
лежащая по соседству, сплошь утыкана гвоздями и шурупами, и я прохожу мимо еще одной
закопченной корчащейся женщины с оторванной рукой, которая стонет в агонии, и мимо
японки в окровавленных лохмотьях того, что когда-то было костюмом от Chanel, которая
падает без чувств прямо мне под ноги, и я вижу, что у нее стеклом распороты и яремная вена, и
сонная артерия, так что при каждом вздохе из ее шеи толчками вытекает кровь.
Пробравшись мимо гигантской бетонной плиты, лежащей, накренившись в ту сторону,
где раньше была гостиница, я вижу четырех мужчин, которые пытаются вытащить из-под
плиты какую-то женщину, но тут ее нога безо всяких видимых усилий отделяется от того, что
осталось от ее тела, которое окружено со всех сторон изуродованными фрагментами плоти с
торчащими из них костями. Человек, нос которого срезан осколком стекла, и всхлипывающая
девочка-подросток лежат рядом во все увеличивающейся луже крови, и у девочки выгорели
глазницы, и когда я оказываюсь в непосредственной близости от бывшего главного входа,
количество валяющихся на земле конечностей возрастает вдвое, а кожа, сорванная с тел,
свисает повсюду с острых обломков гигантскими комками бумаги, порой вместе с трупом,
похожим на манекен.
Мне попадаются на глаза лица, покрытые багрово-красными порезами, груды модной
одежды, обрывки вентиляционных труб, балки, детский манеж, а рядом с ним - ребенок,
имеющий такой вид, словно его только что выкупали в крови, который лежит, изувеченный, на
груде обломков. Рядом лежит еще один маленький ребенок, у которого изо рта постоянно течет
кровь, а часть его мозга выползла наружу через отверстие в голове. Мертвые коридорные
валяются посреди разбросанных журналов, сумок и чемоданов от Louis Vuitton и оторванных
голов, среди которых я узнаю голову красавчика бойфренда одной модели, с которой я был
знаком в Нью-Йорке, но некоторые головы, по выражению Брюса Райнбека, находятся в
состоянии ОНП (опознанию не подлежит). Я с удивлением вижу, как мимо меня проходят:
Полли Мелон, Клаудиа Шиффер, Джон Бон Джови, Мэри Уэллс Лоуренс, Стивен Фридман, Боб
Колачелло, Мариза Беренсон, Бой Джордж и Марайя Кэрри.
В булыжниках, загородивших подступы к Вандомской площади, проделывают проходы, и
папарацци устремляются на место происшествия, за ними следуют репортеры CNN, а затем
съемочные группы местного телевидения, и, наконец, последними - машины "скорой
помощи" с бригадами спасателей, за которыми следуют черно-голубые грузовики с бойцами
антитеррористического подразделения полиции, облаченными в бронежилеты поверх
десантной формы, с автоматами в руках, и они начинают заворачивать жертвы в одеяла, а
повсюду валяются сотни мертвых голубей, причем некоторые из изувеченных птиц пытаются
взлететь, но не могут подняться над кучами обломков, и через некоторое время в
импровизированном морге к ногам мертвых детей уже подвязывают бирки, и родители выходят
с воем из палатки, в которой он размещается, и тела опознают по родимым пятнам, зубным
коронкам, шрамам, татуировкам, ювелирным изделиям, а на дверях ближайшего госпиталя
вывешивается список с именами погибших и раненых, с указанием степени тяжести ранений, и
вскоре те из спасателей, что не разбирают завалы, уже выводятся из состояния боевой
готовности.
Я сижу в псевдоготическом театре на Итальянском бульваре. Я лежу без чувств на
скамейке на площади Парви. В какой-то момент я обнаруживаю, что пересекаю Пигаль. В
другой момент я ловлю себя на том, что пересекаю Сену сперва в одном направлении, а затем в
другом. Я прохожу через "Au Trois Quartiere" на бульваре Мадлен, пока, зайдя в бутик Clinique,
я не ловлю краешком взгляда свое отражение в зеркале, и то, что я там вижу, не заставляет меня
со всех ног направиться обратно в тот самый дом то ли в восьмом, то ли в шестнадцатом
аррондисмане.
В доме я застаю Бентли, который сидит за компьютером в гостиной в майке на бретельках
от Gap и слушает что-то на плеере, при этом он изучает изображение, вспыхивающее под
разными углами на мониторе. У меня першит в горле от дыма, которого я надышался, и когда я
прохожу мимо зеркала, я вижу, что мое лицо покрыто сажей, грязные волосы сбились в колтун
от пыли, а белки глаз пожелтели. Я тихо прохожу мимо Бентли, и он меня не замечает.
На экране компьютера актер, играющий Сэма Хо, лежит, обнаженный, в невыразительной
спальне со стенами, отделанными деревянными панелями, и какой-то заурядного вида тип,
моих лет или немного постарше, тоже голый, поднял ноги Сэма Хо, развел их в стороны и
трахает. Бентли нажимает на клавиши, сканируя изображение, увеличивая и уменьшая его. Не
проходит и пары минут, как мышцы у типа, который трахает Сэма Хо, становятся больше,
грудь приобретает накачанность, видимая часть его члена утолщается, а лобковая
растительность светлеет. Невыразительная же спальня превращается в ту самую спальню, где я
ночевал в хемпстедском доме: шикарные стальные балки, картина Дженифер Бартлет над
кроватью, ваза, наполненная гигантскими белыми тюльпанами, хромированные пепельницы.
Зрачки Сэма Хо, красные от вспышки фотоаппарата, заменяются на черные.
Я подношу руку ко лбу и трогаю его. Этот жест заставляет Бентли резко повернуться и
снять наушники.
- Что стряслось с тобой? - спрашивает он самым невинным голосом, но ему не удается
удержаться, и по лицу его начинает расплываться улыбка.
- Что ты такое делаешь? - спрашиваю я безразлично.
- Я рад, что ты вернулся, - говорит Бентли. - Бобби хотел, чтобы я кое-что тебе
показал.
- Что ты такое делаешь? - спрашиваю я снова.
- Это новая программа, - говорит Бентли. - Kai's Photo Soap для Windows 95. Хочешь
попробовать?
Пауза.
- А что... что она делает? - спрашиваю я, сглатывая слюну.
- Она улучшает качество изображения, - говорит Бентли капризным тоном.
- И как... как она его улучшает? - спрашиваю я, дрожа от холода.
Фотография с постельной сценой вновь сканируется, и Бентли старательно нажимает на
несколько клавиш, время от времени заглядывая в странички, вырванные из буклета, которые
лежат на столе рядом с компьютером. Не проходит и пяти минут, как моя голова - в профиль
- без единого шва приращивается к телу того самого заурядного типа, что трахает Сэма Хо.
Бентли увеличивает изображение и кивает, удовлетворенный.
- Все, что для этого нужно, - говорит Бентли, глядя на меня, - это большой хард-диск
и немного терпения.
Я пытаюсь сказать:
- Это... это круто... это очень круто, - но тут волна тошноты подкатывает к моему
горлу, и я затыкаюсь.
Бентли снова ударяет по клавиатуре. Фотография исчезает. Экран пуст. Он нажимает еще
две клавиши, затем вводит имя файла и команду.
На экране появляется целая серия фотографий, которые быстро сменяют друг друга.
Сэм Хо и Виктор Вард в десятках позиций, обнаженные и возбужденные, целый
порносериал.
Бентли, довольный, откидывается на спинку стула, закидывает руки за голову - он
выглядит как будто герой кинофильма, хотя по соседству не видно ни одной камеры.
- Хочешь посмотреть еще один файл? - спрашивает Бентли, но в моем ответе он не
нуждается, потому что уже нажал на соответствующую клавишу. - Что бы нам посмотреть? -
рассуждает он вслух.
Экран вспыхивает. Бентли вводит команду. Перед нами появляется список, каждый пункт
в котором помечен датой и номером файла.
"ВИКТОР" Показ КК
"ВИКТОР" В "Telluride" с С.Ульрихом
"ВИКТОР" Концерт Dogstar с Киану Ривзом
"ВИКТОР" Юнион-сквер с Лорен Хайнд
"ВИКТОР" Майами, Оушен-драйв
"ВИКТОР" Майами, вестибюль, "Delano"
"ВИКТОР" на борту "Королевы Елизаветы II"
"ВИКТОР" с Сэмом Хо
"ВИКТОР" в "Pylos" с Сэмом Хо
"ВИКТОР" в "Sky Bar" с Рэндом Гербером
"ВИКТОР" съемки для "GQ" с Дж.Филдс и М.Бергином
"ВИКТОР" кафе "Flore" с Брэдом, Эриком и Дином
"ВИКТОР" Институт политических наук
"ВИКТОР" Нью-Йорк, "Balthazar"
"ВИКТОР" Нью-Йорк, концерт Wallflowers
"ВИКТОР" у Аннабель с Дж.Фениксом
"ВИКТОР" угол 80-й и Парк-авеню с Э.Пул
"ВИКТОР" в "Чертовой кухне" с DJ Микой, Нью-Йорк
Бентли проматывает список, и становится ясно, что он занимает не одну страницу.
Бентли начинает стучать на клавиатуре, загружая новые фотографии. Он усиливает
цветность, подправляет оттенки, увеличивает и уменьшает резкость. Пройдя цифровую
обработку, губы становятся толще, веснушки исчезают, топор возникает в чьей-то протянутой
руке, "БМВ" превращается сначала в "ягуар", а затем в "мерседес", который, в свою очередь,
превращается в метлу, из метлы - в лягушку, из лягушки - в швабру, из швабры - в плакат
Дженни Маккарти, номера на номерных знаках меняются, количество крови на снимке места
преступления увеличивается, необрезанный пенис превращается в обрезанный. Стуча по
клавиатуре, сканируя изображения, Бентли добавляет размытость, чтобы создать видимость
движения (снимок "Виктора", занимающегося бегом трусцой на набережной Сены), добавляет
блики (в какой-то забытой Богом пустыне в восточном Иране я, в солнцезащитных очках и с
недовольной миной на лице, обмениваюсь рукопожатиями с присутствующими, а у меня за
спиной стоят какие-то бензовозы), он увеличивает зернистость, он производит - он сам
выдумал этот термин - "бесшовное удаление людей".
- Скоро таким образом можно будет звезды двигать, - говорит Бентли. - Судьбы
менять. Фотография - это только начало.
После очень долгого молчания я тихо говорю, не сводя глаз с монитора компьютера:
- Мне не хочется расстраивать тебя, но... но я думаю, что ты - ублюдок.
- Был ты там или не был? - спрашивает Бентли. - Все зависит от того, у кого спросить,
да и это теперь не играет особой роли.
- Не смей... - начал было я, но тут же забыл, что хотел сказать.
- Я должен показать тебе кое-что еще, - говорит Бентли. - Но сначала сходи и прими
душ. Где ты пропадал? Ты весь в говне. Дай-ка соображу. В баре Vendome?
В душе я фыркаю как загнанная лошадь и вспоминаю два самых последних пункта в
гигантском списке с самыми свежими датами:
"ВИКТОР" Вашингтон, округ Колумбия, с Самуэлем Джонсоном (отец)
"ВИКТОР" Вашингтон, округ Колумбия, с Салли Джонсон (сестра)
После душа меня отводят вниз, в помещение тира (Бобби считал, что это ненужная
роскошь, но Брюс Райнбек не соглашался с ним), представляющее собой комнату внутри
другой комнаты, расположенной в том, что, по моим предположениям, должно быть подвалом
того самого дома то ли в восьмом, то ли в шестнадцатом аррондисмане. Там сына французского
премьера, привязанного к стулу, подвергают медленному отравлению. Он обнажен, кожа его
блестит от пота, кружочки конфетти плавают в луже крови, сворачивающейся на полу под ним.
Его грудь почти вся почернела, оба соска отсутствуют, и из-за яда, который постоянно вводит
ему Брюс, он дышит с большим трудом. Во рту у него удалено четыре зуба, а кожа на лице
растянута в стороны проволокой, причем пара витков ее пропущено сквозь губы, так что со
стороны кажется, будто сын французского премьера улыбается мне. Еще один провод воткнут в
рану на его животе и прикреплен к печени, и по нему туда подводится электричество. Время от
времени сын французского премьера теряет сознание, но его тут же снова приводят в чувство.
Ему вводят новую порцию яда, затем морфий, а Бентли снимает все это на видео.
В комнате под землей стоит сладковатая вонь, и я пытаюсь не смотреть на жуткую пилу,
которая лежит на чемодане от Louis Vuitton, но смотреть больше не на что, а в комнате играет
музыка - преимущественно две радиостанции: NOVA или NRJ. Брюс непрестанно задает
актеру вопросы на французском - у него целый список из трехсот двадцати пунктов, причем
многие вопросы повторяются через равные промежутки, в то время как Бобби смотрит на все
это, сидя на стуле вне кадра, с угрюмым выражением на лице. Сыну французского премьера
показывают фотографии, он дико таращится на них, но не знает что сказать.
- Задай ему снова вопросы с двести семьдесят восьмого по двести девяносто первый, -
внезапно бросает Бобби. - Сперва в обычной последовательности, а затем - в
последовательности С.
Затем он приказывает Брюсу ослабить проволоку, оттягивающую губы, и сделать еще
один укол морфина.
Я бессильно прислоняюсь к стене, и моя нога от неподвижности вскоре затекает. Пот
течет по щекам Бентли, снимающего на видео все происходящее, и Бобби еще раз просит
поменять его угол съемки, но Бентли заверяет Бобби, что его лицо не попадает в кадр. К сыну
французского премьера внезапно возвращается сознание, и он начинает выкрикивать
ругательства. Видно, что Бобби ужасно разочарован. Брюс делает перерыв, вытирает лоб
полотенцем от Calvin Klein, делает глоток теплого выдохшегося пива Becks. Бобби закуривает
сигарету и делает знак Брюсу вырвать у сына французского премьера еще один зуб. Бобби
складывает руки на груди, зевает и смотрит в потолок.
- Вернись к четвертому разделу, задавай вопросы в последовательности В.
И снова ничего не происходит. Актер ничего не знает. Он учил другой сценарий. Он не
играет эту сцену так, как хотелось бы Бобби. Ошибка кастинга. Он не подходит для этой роли.
Все кончено. Бобби командует Брюсу, чтобы тот облил кислотой руки актера. Боль искажает
черты его лица, и он, глядя на меня, разражается бесполезными криками, а затем ему
отпиливают ногу.
До актера, играющего сына французского премьера, доходит наконец, что отныне для
него уже ничего окружающее не имеет значения, - это понимание пришло к нему в комнате,
расположенной в подвале того самого дома то ли в восьмом, то ли в шестнадцатом
аррондисмане. Он гонял по итальянской Ривьере в кабриолете "мерседес", играл в казино в
Монте-Карло, лежал в Аспене посреди солнечного патио, засыпанного местами снегом, и
девушка, которая только что выиграла серебряную медаль на Олимпиаде моделей, подходила к
нему на цыпочках и ревниво целовала его. Он выходил из нью-йоркского клуба "Sky" и
скрывался в туманной ночи. Он встречался со знаменитыми негритянскими комиками и
выпадал из лимузинов. Он катался на колесе обозрения, разговаривая по мобильнику, а его
восхищенная подруга сидела рядом и прислушивалась к обрывкам разговоров. Он сидел в
пижаме и наблюдал, как его мать медленно пьет мартини, а за окном сверкали молнии, и он
только что подписал своими инициалами рисунок с белым медведем, который он нарисовал для
нее. Он пинал футбольный мяч по бескрайнему футбольному полю. Он старался не отводить
глаз, встретившись с волевым взглядом отца. Он жил во дворце. Непроглядная темнота,
извиваясь, заструилась к нему - пляшущая и лучистая. Все было таким случайным: надежды,
страдания, желания, слава, признание. Щелкает затвор фотоаппарата, и что-то начинает падать
в его сторону, какая-то фигура в капюшоне, и когда она обрушивается на него, он в последний
раз поднимает глаза и видит над собой морду монстра с головой гигантской мухи.
Мы на званом ужине в квартире на рю Поля Валери, что между авеню Фош и авеню
Виктора Гюго, и все несколько подавлены, потому что значительный процент приглашенных
погибли вчера при взрыве "Ritz". Чтобы утешиться, люди отправились делать шопинг, и им
можно простить и это, и то, что они совершали покупки с чрезмерным воодушевлением.
Сегодня вечером - букеты полевых цветов и белых лилий, сегодня вечером - редактор
парижского бюро "W", Донна Каран, Эрин Лаудер, Инесс де ля Фрессанж и Кристиан
Любутин, которому кажется, что я ему хамлю, и, вероятно, так оно и есть, но, скорее всего, я
просто достиг такого состояния, когда уже на все наплевать. Сегодня вечером - Аннетт
Бенинг и Майкл Стайп в помидорно-красном парике. Сегодня вечером - Тамми под героином,
безмятежная, с остекленевшим взором, с губами, распухшими от инъекций коллагена и густо
смазанными гигиенической помадой на основе пчелиного воска, скользит среди гостей,
останавливаясь, чтобы послушать, что говорят Кейт Уинслет, или Жан Рено, или Полли
Уолкер, или Жак Гранж. Сегодня вечером - повсюду запах дерьма, он проникает в каждый
уголок. Сегодня вечером - еще одна беседа с шикарным садистом, увлекающимся оригами.
Сегодня вечером - еще один безрукий, который размахивает культей и возбужденно шепчет:
"Говорят, придет сама Наташа!" Сегодня вечером - загорелые люди, только что с пляжа в
Ариэл-Сэндс на Бермудах, причем некоторые загорели настолько, что выглядят так, словно им
только что сделали пересадку кожи. Сегодня вечером я пытаюсь связать все это воедино,
мучимый страхом и головокружением, вливая в себя одну порцию "Ву-Ву" за другой.
После того как мобильник Бобби звонит и Бобби исчезает из комнаты, старательно пыхая
сигарой, зажатой в той же руке, что и телефон, и прикрывая свободной рукой второе ухо, чтобы
заглушить шум толпы, Джейми подходит ко мне.
- Похоже, что он действительно на седьмом небе, - говорит мне Джейми, показывая на
Доминика Сиропа.
У Джейми - удивительно гибкая фигурка в этой тинейджерской юбочке и туфельках за
1.500$, и она жует какое-то итальянское печенье.
- Ты выглядишь сегодня просто великолепно, - говорит она.
- Чем лучше выглядишь, - бормочу я, - тем больше видишь.
- Я это помню.
- Неправда. Но сегодня вечером я предпочитаю тебе верить.
- Я серьезно. - Она отгоняет рукой муху от лица. - У тебя очень элегантный вид. У
тебя есть шарм.
- Что тебе от меня нужно? - спрашиваю я, внезапно испытывая к ней омерзение.
На заднем плане появляется поспешно вернувшийся в комнату Бобби. Он мрачно
обменивается рукопожатием с хозяйкой вечера, которая с восторгом кивает в ответ на каждую
ложь, которую он ей впаривает, а хозяйка уже слегка расстроена тем, что люди танцуют в
коридоре, но она старается держаться невозмутимо, а затем Бобби замечает Джейми и начинает
двигаться через толпу прямо к нам, хотя здесь полно других людей, с которыми ему надо
поздороваться и поболтать.
- Ответ на этот вопрос не так-то прост, - говорит Джейми ледяным голосом.
- Тебе известно, сколько людей погибло вчера в "Ritz"? - спрашиваю я.
- Я не считала, - говорит она, а затем добавляет: - Не будь таким старомодным.
- Это был Бертран, - говорит Бобби, не обращаясь ни кому в частности. - Мне пора
сваливать.
- У тебя перепуганный вид, - неторопливо отвечает Джейми. - Что стряслось?
- Расскажу позже, когда вернемся домой, - говорит он, берет у нее из рук бокал с
шампанским и отпивает половину.
- Почему ты уходишь, Бобби? - спрашивает Джейми, тщательно выбирая слова. -
Куда ты собрался?
- Знаешь, я живу гораздо более интенсивной светской жизнью, чем ты, - торопливо
бросает Бобби.
- Ты - скотина, - улыбается Джейми. - Дубина неотесанная.
- Останься на ужин, - говорит Бобби, глядя на часы. - Затем возвращайся домой. Я
приду туда к одиннадцати.
Затем Бобби целует Джейми взасос и пытается сохранять непринужденный вид, но что-то
пошло наперекосяк, и он с трудом сдерживает панику. Я пытаюсь не встречаться с ним
взглядом. Он это замечает.
- Перестань таращиться на меня, - говорит он раздражительно. - Я вернусь домой к
одиннадцати. Может быть, и раньше.
По пути к выходу Бобби задерживается рядом с Тамми, которая покачивается из стороны
в сторону, слушая с восторгом драгдилера по кличке Кайзер, и Бобби через всю комнату
говорит Джейми одними губами: "Присматривай за ней!" Джейми кивает головой.
- Ну что, Бобби ушел? - спрашивает Джейми.
- Ты выглядишь сегодня просто великолепно, - цежу я, испепеляя ее взглядом. - Тебе
известно, сколько людей погибло вчера в "Ritz"?
- Виктор, прошу тебя, - говорит она - очевидно, искренне, одновременно пытаясь
улыбнуться, на тот случай, если кто-нибудь за нами следит.
Но французская съемочная группа вьется вокруг кучки явившихся на похороны, которые
смеются в углу гостиной, больше похожей на склеп. В баре гудят блендеры, в камине пылает
огонь, гости отвечают на звонки мобильных телефонов.
- А еще вчера вечером они убили сына французского премьера, - говорю я спокойно,
чтобы произвести наибольший эффект. - Они отпилили ему ногу, я сам видел. Как ты можешь
после этого надеть это платье? - спрашиваю я, и мое лицо перекошено от отвращения.
- Просто скажи мне - ушел Бобби или нет? - спрашивает она.
- Да, - отвечаю я презрительно. - Он ушел.
И тут она явно успокаивается.
- Мне нужно тебе кое-что сказать, Виктор, - говорит она, сперва заглянув мне за плечо,
а затем посмотрев по сторонам.
- Что? - спрашиваю я. - Что ты уже взрослая?
- Нет, не это, - терпеливо отвечает она. - Мы с тобой не можем больше встречаться.
- Да неужели? - восклицаю я, тоже оглядываясь по сторонам. - Интересно почему?
- Это слишком опасно.
- Да неужто? - ухмыляюсь я. - Какая банальная фраза!
- Я серьезно.
- Я не хочу больше с тобой разговаривать.
- Похоже, все вышло из-под контроля, - говорит Джейми.
Я начинаю неудержимо хихикать, пока внезапный приступ страха не наполняет мои глаза
слезами и не заставляет меня скривиться.
- И... и больше ничего? - Я кашляю, вытираю глаза, шмыгаю носом. - Вот так вот...
взяло и вышло из-под контроля?
Мой голос звучит визгливо, как у девчонки.
- Виктор...
- Ты играешь не по правилам, - говорю я, чувствуя комок в груди. - Ты отклоняешься
от сценария.
- Никаких правил не существует, Виктор, - говорит она. - Какие еще правила? Чушь
собачья. - Она выдерживает паузу и снова повторяет: - Это слишком опасно.
- Похоже, мы так и не сдвинулись с мертвой точки, - говорю я. - Разговор двух
глухих.
- По-моему, тебе уже следовало понять, кто такой Бобби, - говорит она. - Теперь ведь
тебе намного легче, верно? Намного легче оценить масштаб угрозы, да?
Длительное молчание.
- Пожалуй, - говорю я, не глядя на нее.
- Но я буду стараться не упустить тебя из виду.
- Ага, - говорю я. - Звучит утешительно.
- Также держись подальше от Бертрана Риплэ.
- Почему? - спрашиваю я, почти ее не слушая.
- Он тебя ненавидит.
- То-то я удивлялся, чего это он все время на меня рычит.
- Я серьезно, - говорит она, почти что умоляя меня. - Он все еще зол на тебя, -
говорит она, пытаясь одновременно улыбнуться кому-то и помахать рукой. - С самого
Кэмдена.
- Но почему? - спрашиваю я, испытывая странную смесь страха и раздражения.
- Он был влюблен в Лорен Хайнд, - говорит она. - И считает, что ты поступил с ней
как последнее дерьмо. - Пауза. - Это для протокола. - Еще одна пауза. - Так что будь
осторожен.
- Это что, шутка, или у них, у французов, так принято?
- Просто держись от него подальше, - предупреждает она. - Не провоцируй его.
- Откуда ты это знаешь?
- Мы же... не в одиночках сидим. - И она пожимает плечами.
Пауза.
- Велика ли вероятность остаться в живых? - спрашиваю я.
- Если ты будешь держаться от него подальше?
Я киваю головой.
Крошечная слезинка начинает ка
...Закладка в соц.сетях
