Жанр: Драма
Гламорама
...но сглатывает слюну, а затем
начинает:
- Мистер Вард, как вам должно быть прекрасно известно, они отлично умеют
подделывать фотографии и видеосъемки. - Он останавливается и начинает сначала. - То, что
вы видели, было всего лишь кино. Спецэффекты. Цифровая обработка изображения. Не знаю,
зачем они вам это показали. Но я никогда не встречался с Бобби Хьюзом...
- Бла-бла-бла! - визжу я. - Не вешай мне на уши лапшу, чувак! Меня не обманешь!
В моей крови так много адреналина, что меня просто колотит.
- Мистер Вард, если я не ошибаюсь, вы тоже стали жертвой подобного же трюка, -
добавляет Палакон.
- Так что, ты хочешь сказать мне, что мы не можем больше верить собственным глазам?
Что все, что мы видим, - это подделка? Что кругом одна лишь ложь? И что все в нее верят?
- Но это факт, - говорит Палакон.
- Где же тогда правда? - кричу я.
- Ее не существует, Виктор, - говорит Палакон. - Вернее, их сразу несколько.
- Тогда как же нам жить дальше?
- Меняться, - пожимает он плечами. - Готовиться.
- К чему? К лучшему? К худшему?
- Возможно, в настоящее время эти понятия уже бессмысленны.
- Но почему? - взвываю я. - Почему?
- Потому что теперь никто не заботится о таких мелочах, - говорит Палакон, -
Ситуация изменилась.
Слезы струятся по моим щекам, а кто-то тем временем прочищает горло.
- Мистер Вард, успокойтесь, вы нам невероятно помогли, - говорит Кратер.
- Чем? - рыдаю я.
- Тем, что передали Палакону эту распечатку. Теперь мы знаем, что Бобби Хьюз
собирается применить ремформ на этой неделе, - объясняет Кратер. - И теперь мы в
состоянии предотвратить взрыв.
Я бормочу что-то невнятное, стараясь глядеть в сторону.
- По нашему мнению, теракт намечен на пятницу, - как ни в чем не бывало продолжает
Палакон. - Это пятнадцатое ноября. Мы пришли к выводу, что 1985 - это опечатка.
Восьмерка скорее всего, напечатана вместо ноля.
- Почему?
- По нашему мнению, 1985 - это на самом деле 1905, то есть 19:05, - говорит Кратер.
- Да? - бормочу я. - И что?
- В эту пятницу пятнадцатого ноября из аэропорта имени Шарля де Голля в 19:05
вылетает рейс TWA, - объясняет Палакон.
- Ну и что? - спрашиваю я. - Мало ли рейсов вылетает в этот день в это время?
- Номер рейса - 511, - говорит Палакон.
9
Мне сказали, что я должен сохранять спокойствие.
Мне сказали, что со мной выйдут на связь на следующий день.
Мне сказали, что я должен вернуться в тот самый дом то ли в восьмом, то ли в
шестнадцатом аррондисмане и вести себя так, словно ничего не произошло.
Мне сказали, что впоследствии меня сделают участником программы защиты свидетелей.
(Это мне сказали после того, как я упал на пол и забился там в истерике.)
Мне еще раз сказали, что я должен сохранять спокойствие.
И когда я уже совсем был готов им поверить, я вдруг понял, что инспектора Интерпола
играет тот же самый актер, который играл клерка из Службы безопасности на "Королеве
Елизавете II".
Мне сказали: "Мы выйдем с вами на связь, мистер Вард".
Мне сказали: "За вами будут следить".
- Я знаю, - говорю я загробным голосом.
Поскольку у меня больше не осталось ксанакса, а на улице идет дождь, я направляюсь к
"Hфtel Costes", где захожу в кафе и начинаю ждать, всем своим видом изображая задумчивость,
пью чай, курю "Кэмел лайте" из пачки, которую кто-то позабыл на соседнем столике, пока в
кафе не входит Хлое в компании знаменитой балерины - всемирно известной героинистки,
только что вышедшей из нарколечебницы - и человека, называющего себя Aphex Twins, и они
принимаются весело болтать с Гриффином Данном, который стоит возле регистрационной
стойки, а затем все, кроме Хлое, уходят, и я, словно в трансе, направляюсь к ней, а она тем
временем спрашивает, не оставлял ли кто-нибудь сообщений для нее, и тут я набрасываюсь на
Хлое, обнимаю ее, в то же время со страхом оглядывая внезапно притихший вестибюль, а затем
целую ее в губы и вновь вхожу в ее жизнь, и мы оба при этом плачем. Консьерж из скромности
отворачивается в сторону.
Я уже совсем почти успокаиваюсь, но тут вестибюль наполняется явившейся следом за
Хлое съемочной группой, и нас просят "повторить это" еще один раз. Один голос кричит
"Мотор!", другой кричит "Стоп!". Я перестаю плакать, и мы повторяем всю сцену.
Полдень, серебристые облака скользят по небу, а на серый как сталь Париж падает легкий
дождь. Сегодня два показа - один в Консьержери и еще один в саду рядом с музеем Родена, и
за выход Хлое получит чертову уйму франков, критики злобствуют, подиумы кажутся все
длиннее и длиннее, папарацци совсем обнаглели и одновременно стали ужасно
невнимательными, девушки носят украшения из костей, птичьих черепов, человеческих зубов,
выходят на сцену в окровавленных белых халатах, с флуоресцентными водными пистолетами,
шумиха в прессе или полное молчание, одни говорят, что это - последний писк моды, другие
говорят, что в жизни не видали ничего банальнее.
Мы заказываем в номер кофейник с кофе, но она не пьет кофе, бутылку красного вина,
которого она выпивает только полстакана, пачку сигарет, но она совсем не курит. Проходит
час, за ним другой. Цветы, присланные различными дизайнерами, наполняют номер, они имеют
самые необычные формы и окраску, так что когда мы не разговариваем друг с другом, мы с
удовольствием их разглядываем. Голубь сидит и курлыкает на подоконнике за нашим окном.
Сперва мы все время задаемся вопросом: "Что бы это могло значить?" - и импровизируем,
делая вид, что у нас имеются друг от друга секреты, которыми мы с удовольствием друг с
другом поделимся, но затем нам приходится вновь вернуться к сценарию, и я начинаю
вылизывать ее киску, заставляя кончить несколько раз подряд, а затем мы располагаемся так,
что я, лежа на боку, трахаю ее в рот, выгибая спину при каждом движении, а она держится
руками за мои ягодицы и не отпускает меня, пока я не кончаю два раза, и вот мои губы уже
прижаты к устью ее влагалища, а позже она начинает плакать, потому что все это просто
невероятно, и она не верит ни одному моему слову, а я бегаю по комнате, ища коробку с
гигиеническими салфетками, и тогда она встает, умывается, и мы пытаемся снова заняться
любовью. Голова Хлое лежит на подушке. Мы смотрим MTV с отключенным звуком, а затем
она говорит, что мне стоит побриться, а я говорю ей, что хочу отрастить бороду, а затем,
выдавив улыбку, добавляю, что мне необходимо изменить внешность, и она воспринимает это
заявление всерьез, и когда она говорит: "Нет, лучше не надо", что-то начинает приходить в
норму, просыпается надежда, и мне начинает казаться, что у нас есть будущее.
Я пытаюсь заснуть, но мне это не удается, потому что я все время вспоминаю, каким
образом я очутился здесь, так что я устраиваюсь поближе к Хлое и глажу ее по голове.
- Я думал, если я исчезну, то... то все удастся поправить, - говорю я. - Я потерял...
потерял ориентиры, понимаешь, зайка?
Она улыбается невеселой улыбкой.
- Мне нужно было разобраться со своими приоритетами, - нашептываю я. - Привести
в порядок голову.
- Для чего?
Я вздыхаю:
- Потому что меня несло... - Я замолкаю, потому что у меня перехватывает дыхание.
- Несло куда? - спрашивает она. - Говори... - просит она.
Я делаю глубокий вздох и тут же сдаюсь.
- Не было никого другого, - шепчу я.
- Тебе просто было нужно привести в порядок голову?
- Да.
- И ты отправился в Париж?
- Да.
- Виктор, в Нью-Йорке полно парков, - говорит она. - Мог бы начать ходить в
библиотеку. Мог бы начать гулять.
Сама того не понимая, она рассказывает мне больше, чем думает. У меня пропадает сон.
- Перед тем как я уехал, у меня начало складываться впечатление, что у тебя с
Бакстером...
- Нет, - говорит она, не давая мне закончить фразу.
Но больше ничего не добавляет.
- Но ты же могла мне лгать, верно? - неуверенно спрашиваю я.
- Зачем?
Она протягивает руку, чтобы взять с тумбочки сценарий.
- Ладно, все в порядке, - говорю я. - Все зашибись.
- Виктор, - вздыхает она.
- Я так боялся за тебя, Хлое.
- Почему?
- Я думал, что ты снова начала нюхать героин, - говорю я. - Мне показалось, что я
увидел кое-что в твоей ванной, там, в Нью-Йорке... а затем я увидел этого типа Тристана - он
же дилер? - в твоем подъезде, и, о Боже!.. я совсем свихнулся.
- Виктор...
- Нет, послушай, зайка, тем самым утром после презентации клуба...
- Вот-вот, именно той самой ночью, Виктор, - говорит она, слегка шлепая меня по
щеке.
- Зайка, я совсем свихнулся...
- Не надо, тсс, - говорит она. - Я всего лишь купила у него травы на выходные, да и то
- немного покурила, а все остальное выбросила.
- Положи это, прошу тебя, зайка, - говорю я, показывая на сценарий, который она
держит в другой руке.
Позже.
- Ты не мог справиться с огромным количеством элементарных вещей, Виктор, -
говорит она. - У меня всегда было такое ощущение, что ты разыгрываешь меня. Даже когда я
знала, что это не так, ощущение все равно сохранялось. Я всегда чувствовала себя случайной
гостьей в твоей жизни. Как будто я была лишь одним из пунктов в твоем списке...
- Но, зайка...
- Ты был очень ласков со мной, Виктор, когда мы только познакомились, - говорит
она. - А затем ты изменился. - Она делает паузу. - Ты начал обращаться со мной как с
последним дерьмом.
Я плачу, прижав лицо к подушке, а затем, подняв голову, я говорю:
- Но, зайка, теперь я стал гораздо более цельным.
- Нет, сейчас ты пугаешь меня еще больше, - говорит она. - Что ты такое несешь? Ты
в ужасном состоянии.
- Я просто... просто очень боюсь, - рыдаю я. - Я боюсь снова потерять тебя... и я
хочу, чтобы ты это поняла... Я хочу начать все сначала.
Печаль искажает черты ее лица, создается такое впечатление, словно она мучительно
пытается что-то вспомнить.
- Мы не можем вернуться назад, - говорит она. - Я серьезно, Виктор.
- А я и не хочу возвращаться назад, - говорю я.
- Элегантный костюм, - вздыхает она. - Пустая болтовня. Модная прическа.
Постоянное беспокойство о том, считают ли тебя люди достаточно знаменитым, или
достаточно крутым, или в достаточно хорошей форме, или - что там еще? - Она вздыхает,
сдается, смотрит на потолок. - Все это не признаки мудрости, Виктор, - говорит она. - Это
дурные предзнаменования.
- Ага, - говорю я. - Именно так, зайка... похоже, я обращал слишком много внимания
на внешнюю сторону, верно? Я знаю, зайка, я все понял.
- Бывает. - Она пожимает плечами. - Даже раскаяние твое вполне стандартно.
Я снова начинаю плакать. Хлое спрашивает:
- Что с тобой? Она трогает меня за плечо и снова спрашивает: - Что с тобой?
- Но я не могу найти ничего другого... ничего другого, чтобы заполнить пустоту, -
говорю я сквозь рыдания.
- Зайка...
- Почему ты просто не взяла и не бросила меня? - рыдаю я.
- Потому что я влюбилась в тебя, - отвечает она.
Мои глаза закрыты, и я слышу, как она шелестит страницами, а затем Хлое берет дыхание
и произносит, соблюдая ремарку (тепло, с чувством ):
- Потому что я все еще люблю тебя.
Я, приподнявшись, начинаю стирать слезы с лица.
- Мне нужно так много рассказать тебе.
- Давай, - говорит она. - Я слушаю. Не бойся.
Мои глаза снова наполняются слезами, но на этот раз я хочу, чтобы она их тоже видела.
- Виктор, милый, - говорит она, - не плачь, а не то я тоже заплачу.
- Зайка, - начинаю я. - Все обстоит совсем не так... не так, как ты, возможно,
представляешь себе...
- Тсс, все в порядке, - успокаивает меня она.
- Да нет, не в порядке, - говорю я. - Совсем не в порядке.
- Виктор, перестань...
- В любом случае я собираюсь задержаться здесь на некоторое время, - поспешно
говорю я, прежде чем снова залиться слезами.
Я закрываю глаза, а Хлое слегка ворочается в постели, перелистывая сценарий, и молчит,
очевидно, решая, сказать что-то или нет, и тогда говорю я, прочистив горло, чувствуя при этом,
что мой нос безнадежно заложен: "Не надо, зайка, прошу тебя, положи это обратно!", и тогда
Хлое вздыхает, и я слышу, как она роняет сценарий на пол рядом с кроватью, а затем она
приближает мое лицо к своему, и тогда я открываю глаза.
- Виктор, - говорит она.
- Что? - спрашиваю я. - В чем дело, зайка?
- Виктор?
- Да.
Наконец она решается:
- Я беременна.
Это неожиданно. Дальнейшее предстает в весьма схематичном свете. Мы пропустили
какую-то важную сцену. Я сбежал с лекции, мы вернулись обратно, скрылись в долине - там,
где всегда стоит январь, где воздух разрежен, и вот я достаю бутылку кока-колы из ведерка со
льдом. Фраза "Я беременна" прозвучала для моих ушей почему-то неожиданно грубо. Я стою в
центре комнаты, буквально расплющенный этой информацией и теми требованиями, которые
она передо мной ставит. Я пытаюсь придумать какую-нибудь фразу, пообещать что-нибудь, не
уклоняться от ответа. Она спрашивает: "Ты что, меня не слышишь?" Я говорю себе: "Ты всегда
берешь больше, чем даешь, Виктор". Я пытаюсь оттянуть надвигающийся момент, но она
смотрит на меня внимательно, даже нетерпеливо.
- Да, я беременна от тебя, - говорит она.
Поскольку я ужасно перепуган, все, что мне удается выдавить из себя, это:
- А ты, э-э-э, можешь себе сейчас это позволить?
- Нельзя сказать, чтобы я мало зарабатывала, - говорит она, обводя взглядом шикарный
номер. - Я могу позволить себе уйти с подиума. Проблема не в этом.
- А в чем? - спрашиваю я, сглотнув слюну.
- Проблема в твоей позиции, - говорит она спокойно. - В том, какую роль
намереваешься играть ты во всем этом.
- А откуда ты знаешь... что это от меня? - спрашиваю я.
Она вздыхает.
- Потому что с тех пор, как мы с тобой расстались, у меня, кроме тебя, больше никого не
было, - говорит она и презрительно смеется.
- Что ты имеешь в виду? - спрашиваю я. - А Бакстер?
- Я ни разу не спала с Бакстером Пристли, Виктор! - кричит она в ответ.
- Ну, успокойся, успокойся, - приговариваю я.
- О Боже, Виктор, - восклицает она, отворачиваясь.
- Послушай, зайка, что это на тебя нашло?
- Четыре недели назад? Помнишь? В тот день, когда ты зашел ко мне?
- Что? - спрашиваю я, призадумавшись. - Четыре недели назад? Ты уверена?
Молчание.
- В тот день ты свалился мне как снег на голову, помнишь? - спрашивает она. - Это
было воскресенье, и ты мне позвонил. Я только что вернулась из Каньон-Ранч. Мы встретились
с тобой в "Jerry's". В "Jerry's", в Сохо, помнишь? Мы сидели в кабинке в дальнем зале. Ты
говорил о том, что собрался поступить в Нью-Йоркский университет? - Она делает паузу и
смотрит на меня широко распахнутыми глазами. - Затем мы отправились ко мне домой... -
Она опускает глаза. Она говорит. - Мы занимались любовью, потом ты ушел. - Она снова
выдерживает паузу. - Ты в тот вечер ужинал с Вигго Мортенсеном, Джуд Лоу, одним из
продюсеров "Коматозников 2", а Шон Макферсон был в городе с Джиной, и я, в общем-то, не
очень хотела туда идти, а ты меня и не пригласил - а потом ты так и не перезвонил... На той
же неделе я где-то прочитала, что ты ужинал в "Diabolo's" - возможно, в колонке Бадди
Сигала - и что вы с Дамьеном снова наладили отношения, а затем я наткнулась на Эдгара
Камерона, который сказал, что он ужинал с тобой в "Balthazar", а после этого вся ваша
компания направилась в "Cheetah" и... и ты так мне больше и не перезвонил и... да ладно,
Виктор, это же все в прошлом, верно?
Четыре недели назад я был на корабле посреди океана.
Четыре недели назад я смотрел на лужу крови, растекавшуюся на полу в туалетной
комнате в каюте обреченной девушки.
Четыре недели назад я был в Лондоне на вечеринке в Ноттинг-Хилле.
Четыре недели назад я познакомился с Бобби Хьюзом. Джейми Филдс обнимала меня,
когда я стоял посреди коридора в подвале.
Четыре недели назад меня не было в Нью-Йорке.
Четыре недели назад в квартиру Хлое вошел кто-то другой.
Четыре недели назад в воскресенье он раздел ее.
Я ничего не говорю. В моем животе плещется целое ведро кислоты, и меня всего трясет от
ужаса.
- Зайка, - говорю я.
- Что?
Я начинаю одеваться.
- Мне пора идти.
- Что? - вскрикивает она, приподнимаясь в постели.
- Мне нужно забрать мои вещи, - говорю я подчеркнуто спокойным голосом. - Я
выезжаю из того самого дома. Я переезжаю к тебе.
- Виктор, - начинает она, но затем меняет тон. - Я не уверена, что это правильно...
- А мне наплевать, - говорю я. - Я хочу жить вместе с тобой.
Она грустно улыбается и тянет ко мне руку.
- Это правда?
- Да, - говорю я. - Это правда. Я уверен на все сто.
- Ладно, - кивает она головой. - Ладно.
Я падаю на кровать и заключаю Хлое в объятия. Я целую ее в губы, глажу по голове.
- Я вернусь через час, - говорю я.
- Хорошо, - говорит она. - Может быть, мне с тобой поехать?
- Нет, не надо, - говорю я. - Жди меня здесь. Я вернусь скоро.
Но уже у двери что-то во мне ломается, я поворачиваюсь и говорю:
- Если, конечно, тебе очень хочется, то... то пошли вместе.
- Как долго тебя не будет?
Я вижу, что она снова взяла сценарий и листает его.
- Час. Может быть, меньше. Минут сорок.
- По-моему, - говорит она, - там написано, что я должна оставаться здесь.
- Почему?
- Потому что здесь должен быть отснят еще один эпизод.
- А про меня что в сценарии написано? - спрашиваю я.
- Про тебя... - Хлое, наморщив лоб, вглядывается в страницу. - ...про тебя написано,
что ты должен уйти.
- А потом? - спрашиваю я.
- А потом? - переспрашивает Хлое с улыбкой.
- Да, потом?
- Тут написано, что потом ты вернешься.
Сегодня мне не нужно вводить код, чтобы отключить сигнализацию и войти в тот самый
дом то ли в восьмом, то ли в шестнадцатом аррондисмане. Калитка, ведущая во двор, открыта.
Я быстро шагаю через двор, на ходу выхватывая ключи из кармана пиджака от Prada, но и
они мне не нужны, потому что входная дверь тоже широко распахнута. На улице уже начинает
смеркаться, но пока еще достаточно светло, и дует сильный ветер, вой которого лишь изредка
заглушается раскатами грома.
В доме пахнет бедой.
В прихожей я снимаю телефонную трубку, подношу ее к уху и слышу один только шорох.
Я направляюсь в гостиную.
- Эй! - кричу я. - Есть ли здесь кто-нибудь? Это я, Виктор!
Только теперь до меня доходит, как темно и тихо в доме. Я протягиваю руку к
выключателю. Света нет.
В доме невыносимо пахнет дерьмом, просто разит - сырым, жидким и зловонным, и мне
приходится дышать ртом. Я вхожу в гостиную, ожидая какого-нибудь сюрприза, но комната
пуста.
- Бобби! - кричу я. - Ты здесь? Где вы все! - А затем тихо добавляю: - Суки
гребаные!
Тут я замечаю, что повсюду разбросаны мобильные телефоны - они лежат на столах, под
стульями, они свалены в груды на полу - многие из них раздавлены, на некоторых отломаны
антенны. У некоторых из них светятся экраны, но сеть отсутствует, и тогда я
ты один из тех, кто плохо видит в темноте
захожу на темную кухню. Я открываю сперва дверь холодильника, а затем морозильник, и
свет, льющийся из них, выхватывает из темноты угол пустой комнаты. Я хватаю наполовину
пустую трехлитровую бутылку "Столичной", лежащую в морозильнике на боку, и отхлебываю
из нее, даже не почувствовав вкуса водки. Снаружи беспрестанно и глухо завывает ветер.
В выдвижном ящике рядом с мойкой я нахожу фонарик, и как только я поворачиваюсь,
чтобы открыть другой ящик, я замечаю краем глаза чье-то присутствие. В панике я
оборачиваюсь.
Это мое отражение в зеркале с позолоченной окантовкой, висящем над плитой.
Испуганное, напряженное лицо. Я нервно хихикаю, подношу руку ко лбу и массирую лоб до
тех пор, пока мне наконец не удается найти "вальтер" двадцать пятого калибра, который я
спрятал в ящике на прошлой неделе.
Включив фонарик, я обнаруживаю, что дверца микроволновой печи открыта, а ее камера
набита серо-коричневой смесью камней, листьев, веток и палок. И тут я замечаю наскальные
рисунки.
Они разбросаны повсюду. Бескрайние белые просторы стен густо покрыты
схематическими изображениями буйволов, лошадей, драконов и даже чего-то похожего на
змею.
- Только спокойно только спокойно только спокойно, - уговариваю я себя.
Внезапно в акустической системе, которая проведена во все комнаты дома, раздается
щелчок и, заглушая вой ветра за окном, начинает играть компакт-диск: течет вода, что-то
просвистело в воздухе, гитара Пола Уэллера, вступает Oasis, и голос Лайама Галахера, поющего
первый куплет из "Champagne Supernova", наполняет погруженный в темноту дом.
- Ну и херня ну и херня ну и херня, - бормочу я, готовый вот-вот впасть в панику, но
пока еще сдерживаясь, и я когда начинаю углубляться в дом, я замечаю, как трясется и прыгает
на стенах луч от фонарика в моей руке, и
где ты был когда мы ловили свой ка-а-а-йфф?
дом так пропах дерьмом, что меня начинает выворачивать наизнанку. В одной руке у меня
фонарик, так что мне приходится прикрывать рот и нос второй, в которой у меня пистолет.
на шампанской сверхновой в небеса-а-а-а-хх
Я наклоняюсь, подбираю еще один мобильник, вытягиваю антенну, открываю крышечку.
Сети нет.
Я направляю луч фонарика вглубь коридора, и он натыкается на винтовую лестницу, и я
щурюсь, пытаясь разглядеть какие-то звезды, которые мне чудятся повсюду в темноте.
Наконец мне удается их рассмотреть: это - пентаграммы, нарисованные красной краской
повсюду - на стенах, на потолке, на лестнице, ведущей на второй этаж.
Какой-то шорох в темноте у меня за спиной.
Я резко оборачиваюсь.
Никого.
Я взбегаю по лестнице. Через каждые пять ступенек я останавливаюсь и оборачиваюсь,
буравя лучом фонарика непроглядную тьму.
на шампанской сверхновой на шампанской сверхновой в небеса-а-а-а-хх
На последней ступеньке я замираю в нерешительности, а затем начинаю осторожно идти
по коридору, ощупывая рукой стену в поисках выключателя.
Я нерешительно поворачиваю за угол, и - если не считать пентаграмм и разбросанных
повсюду мобильников - все как всегда, привычные декорации, ничего не тронуто.
Я направляюсь к комнате, которую занимал, моя тень наползает на дверь, мои руки
холодеют, но я неуверенно нащупываю дверную ручку, думая про себя: "Не надо не надо не
надо".
Открыв дверь, я кладу пистолет в карман и перебрасываю фонарик в другую руку. Я
пытаюсь нащупать выключатель, но не нахожу его.
Я обвожу спальню лучом фонарика.
Я выдвигаю ящик - он пуст. Выдвигаю другой - он тоже пуст. Все мои вещи исчезли.
Паспорт, который я прятал под матрацем, тоже исчез.
Из ванной комнаты исчезли все мои туалетные принадлежности.
Огромная красная пентаграмма нарисована на зеркале.
где ты был когда мы ловили свой ка-а-а-йфф ?
С бешено колотящимся в груди сердцем я направляюсь к стенному шкафу.
Кто-то забрал всю мою одежду.
Вместо нее все стены и дверцы шкафа оклеены поляроидными снимками, на которых я и
Сэм Хо, потные, голые, исступленные, занимаемся любовью.
Посредине этого коллажа - большая фотография: я вонзаю мясницкий нож в грудь Сэму
Хо, вид у меня совершенно безумный, я оскалился в ухмылке, глаза красные от вспышки, а
выражение лица такое, словно я спрашиваю: "Ну, теперь вы довольны? Теперь вам нравится?"
Отпрянув от шкафа, я захлопываю дверцу. На ней отчетливо видна еще одна гигантская
пентаграмма, только на этот раз черная и влажная.
Я провожу лучом по противоположной стене, сплошь испещренной пентаграммами, а
затем замечаю какую-то надпись, начертанную высоко на большом чистом белом участке стены
над моей кроватью, и я щурюсь, пытаясь разобрать ее, и медленно провожу лучом фонарика
вдоль строчек, читая вслух
ИсЧЕзаТЬ
ЗдесЬ
Прочитав эти слова, я прислоняюсь к стене и сжимаю в руке пистолет так сильно, что у
меня немеют пальцы, а песня Oasis тем временем достигает кульминации, и начинается
бесконечное соло, и когда я, пошатываясь, выхожу в коридор, моя тень падает на еще одну
массивную красную пентаграмму.
Компакт-диск выключается.
Тишина.
И только звуки моих шагов по коридору, и эхо в тишине, и внезапная вспышка молнии за
окном отбрасывает мой силуэт на стену, а ветер продолжает завывать. Такой холод, что зуб на
зуб не попадает. Я прохожу мимо еще одной пентаграммы.
В безмолвии, наполняющем дом, я внезапно слышу какой-то слабый, но отчетливый звук.
Это стон.
Он доносится из коридора.
Держа пистолет в вытянутой руке, я начинаю идти по коридору на этот стон.
Комната Бентли.
Еще одна пентаграмма у меня над головой. Снаружи доносятся беспрестанный вой ветра и
раскаты грома. Страх неизвестного происхождения растет во мне, так и не приобретая
отчетливых очертаний, - он неотвратимо надвигается на меня. На грани паники я хватаюсь
рукою за лицо, чтобы справиться с нервным тиком, а затем делаю шаг и вхожу в комнату.
Я опускаю луч фонарика и обвожу им пол.
- Боже мой, - шепчу я.
Как только луч фонарика падает на темную массу посреди комнаты, мне становится ясно,
что это Бентли.
Он лежит на полу, его рот заткнут вместо кляпа черным носовым платком, руки
разведены в стороны и привязаны за запястья к ножкам кровати при помощи пучка цепей и
канатов. Ноги тоже разведены в стороны и привязаны тем же образом, но уже к ножкам
стоящего напротив шифоньера из белого дуба.
Бентли вращает глазами, пытаясь привлечь к себе мое внимание.
К его бедрам и бицепсам привязаны какие-то устройства с мигающими таймерами, на
которых сменяют друг друга ярко светящиеся в темноте цифры.
Я направляюсь к нему, то и дело поскальзываясь на заледеневших лужах, и когда я
присаживаюсь рядом на корточках, кладу пистолет на пол и навожу фонарик на Бентли, я
замечаю, что к его груди тоже прикреплено одно такое же устройство. Наклонившись над
Бентли, я вынимаю кляп у него изо рта. Он тут же начинает глотать ртом воздух.
- Помоги мне, Виктор, помоги мне, Виктор, - визжит он срывающимся голосом, а затем
начинает рыдать от радости, но тут же замолкает, услышав страх в моем голосе.
- Успокойся, успокойся, все в порядке, - говорю я.
У меня сводит судорогой ноги, когда я пытаюсь отсоединить устройство, закрепленное
над правым коленом, а Бентли тем временем лопочет:
- Что ты сказал ему что ты сказал ему что ты сказал ему Виктор о Боже что ты сказал
Бобби?
- Ничего я ему не сказал, - б
...Закладка в соц.сетях
