Жанр: Драма
Гламорама
...реди приглашенных звезд: Боно,
Кэл Руттенштейн, Кевин Бэкон, Деми Мур, Фиона Эплл, Кортни Лав, Клэр Дэйнс, Эд Берне,
Дженифер Анистон и Тэйт Донован, Шакилл О'Нил и Тайгер Вудс в неожиданно приличном
прикиде. Кто-то из них узнает меня, кто-то нет. Я пью кока-колу в компании типа по имени Бен
Аффлек, в то время как из колонок играет Jamiroquay в похожем на пещеру клубе, где нас так
мало, и Габе Доппельт только что представила меня Бьорк, и я снимаюсь вместе с Джорджио
Армани, который кладет мне руку на плечо с таким видом, словно мы знакомы уже целую
вечность, и на нем - футболка цвета морской волны с вырезом лодочкой, такого же цвета
кашемировый свитер и вельветовые джинсы, а также огромный наручный хронометр "Reverso"
Jaeger-Le Coultre. И все сочувствуют мне из-за Хлое, с таким видом, словно она чуть ли не
виновата в том, что умерла у меня на руках (причина смерти - как ее сообщил я - "обильное
внутреннее кровотечение, вызванное приемом смертельной дозы мифепристона - известного
также как RU 486"). Присутствуют Марк Вальберг, пожиратели огня, все ведут бессмысленные
и бесконечные разговоры о "синдроме поколения" и в воздухе висит навязчивый запах черной
икры.
Со всех сторон раздается элегантная тарабарщина. Типичные темы беседы: серийные
убийцы, особенности режима в различных нарколечебницах, доля "очень сухих" влагалищ в
общем количестве просто "сухих", самоубийственный образ жизни, практикуемый
какой-нибудь дурой-моделью. Мне здесь настолько неуютно, что я время от времени
отваживаюсь мочить корки типа "Я вообще-то законопослушный гражданин". Фраза "снова за
парту" звучит каждый раз, когда какой-нибудь очередной репортер сует мне микрофон в лицо,
я начинаю дергаться, услышав ее, и, чтобы отвертеться от всего этого, спрашиваю у кого-то,
как пройти в туалет.
В мужском туалете два педрилы в соседней кабинке обмениваются своими
соображениями по поводу того, как дальше существовать в этой бессмысленной вселенной, а я
просто прослушиваю мой автоответчик с мобильного телефона и наслаждаюсь покоем.
Наконец педрилы сваливают и наступает полная тишина, даже абсолютная, и я могу
прослушать автоответчик, уже не прижимая трубку к уху изо всех сил.
Я вслух бормочу имена звонивших: снова Дамьен, Элисон, мой агент, кто-то из телешоу,
которое я ни разу не видел - но тут я вынужден прерваться, заметив, что мужской туалет
совсем не так пуст, как мне показалось вначале.
Кто-то здесь есть кроме меня, и он насвистывает себе под нос мелодию.
Выключив мобильник, я прислушиваюсь, потому что мелодия мне кажется знакомой.
Я осторожно выглядываю из кабинки, но в туалете пусто.
Свист гулко отражается от кафельных стен, а затем низкий, звучный мужской голос,
звучащий почему-то как голос призрака, начинает напевать, время от времени останавливаясь.
Я распахиваю дверь кабинки, роняя при этом на кафель мобильник.
Я прохожу мимо раковин умывальников, выстроившихся в ряд под зеркалом во всю
стену, чтобы обследовать весь туалет.
Никого нет.
Туалет пуст.
Я мою руки, проверяю все кабинки, а затем возвращаюсь обратно в клуб.
1
Я снова в моей новой квартире в Верхнем Ист-Сайде, которую мне купил отец. Стены в
гостиной выкрашены в голубой и желто-зеленый цвета, а шторы на окнах, выходящих на
Семьдесят Вторую улицу, сшиты из расписанной вручную шелковой тафты. Антикварные
кофейные столики. Французские зеркала в холле. Торшеры работы Ногучи и кресла с гнутой
спинкой, расположенные в стратегических точках. Подушки с геометрическим узором на тахте.
Вентилятор на потолке. Картины Дональда Бэхлера. У меня есть даже библиотека.
Кухня выдержана в слегка более современном стиле: мозаичный пол из сланца и мрамора,
черно-белая фотофреска с изображением пустынного пейзажа, над которым летит игрушечный
самолет. Металлическая фурнитура, напоминающая кабинет врача. Матированные стекла в
окнах столовой. Изготовленные на заказ стулья вокруг стола, купленного на аукционе Christie's.
Я захожу в спальню, чтобы проверить сообщения на автоответчике, поскольку на
индикаторе видно, что с тех пор, как я покинул клуб двадцать минут назад, мне звонили еще
пятеро. В спальне над старинной кроватью на полозьях из красного дерева, сделанной в
Вирджинии в девятнадцатом веке - по крайней мере мне так сказали, - висит зеркало в стиле
чиппендейл - подарок папы.
Я подумываю о том, чтобы завести далматинца.
Гас Фреротт в городе. Звонила Камерон Диас. Затем Мэтт Диллон. Потом снова Камерон
Диас. А потом снова Мэтт Диллон.
Я включаю телевизор в спальне. Клипы, как обычно. Я переключаю его на канал,
транслирующий прогнозы погоды.
Я потягиваюсь со стоном, высоко поднимая руки над головой.
Я решаю принять ванну.
Я осторожно вешаю на плечики пиджак от Prada. Я думаю: "Ты надел его в последний
раз".
Я наклоняюсь над белой фарфоровой ванной и открываю краны, делаю воду погорячее. Я
добавляю немного соли для ванн от Kiehl и размешиваю ее рукой.
Я подумываю о том, чтобы завести далматинца.
Я снова потягиваюсь.
И тут я замечаю на полу какой-то предмет.
Я наклоняюсь.
Это крохотный бумажный кружок. Я трогаю его указательным пальцем и он прилипает к
нему.
Я подношу палец к лицу.
Это кружок конфетти.
Я долго разглядываю его.
В глазах у меня слегка темнеет.
Темнота накатывает на меня.
Беззаботно насвистывая, я медленным шагом возвращаюсь в спальню.
Очутившись там, я замечаю, что конфетти - розовые, белые и серые - разбросаны по
всей постели.
Поглядев в зеркало в стиле чиппендейл, висящее над кроватью, я собираюсь с духом,
перед тем как заметить чью-то тень за ширмой-гобеленом восемнадцатого века, стоящим в
углу.
Тень пошевельнулась.
Она ждет. Терпеливо ждет.
Я подхожу к кровати.
Продолжая беззаботно насвистывать, я наклоняюсь к тумбочке и, посмеиваясь про себя,
делаю вид, что никак не могу развязать шнурки на ботинке. Тем временем я засовываю руку в
ящик и достаю оттуда "вальтер" двадцать пятого калибра с навинченным на него глушителем.
Я бреду обратно в ванную.
Я считаю про себя.
Пять, четыре, три...
Внезапно я меняю направление и иду прямо на ширму с пистолетом в руке.
Подняв пистолет на уровень головы, я стреляю. Два раза подряд.
Сдавленное рычание. Звук льющейся жидкости - это струя крови ударяется об стену.
Человек, одетый в черное, половина его лица разворочена пулей, падает вперед,
опрокидывая ширму, сжимая маленький пистолет в затянутой в перчатку правой руке.
Я уже совсем собираюсь наклониться и вынуть пистолет из его пальцев, как шорох у меня
за спиной заставляет меня стремительно обернуться.
Еще одна тень в черном зависла над кроватью в беззвучном прыжке. В ее руке нож,
занесенный для удара.
Я приседаю, одновременно целясь из пистолета.
Первая пуля пролетает мимо и разбивает зеркало в стиле чиппендейл.
Но когда человек в черном уже падает на меня, вторая пуля попадает ему в лицо и
отбрасывает его назад.
Человек в черном падает на ковер и дрыгает ногами. Я, пошатываясь, подхожу к нему и
вгоняю ему две пули в сердце. Он тут же затихает.
- Блин, блин, блин, - бормочу я, пытаясь найти в темноте на ощупь мой мобильник,
затем нахожу его и, на ходу вспоминая полузабытый номер, пытаюсь набрать его.
С третьей попытки в трубке раздается сигнал приема. Тяжело дыша я набираю код.
- Быстрее, быстрее!
Еще один сигнал. Еще один код. А затем я набираю еще один номер.
- Это ДЭН, - говорю я в трубку.
Я жду.
- Да. - Я слушаю. - Да.
Я называю адрес. Я говорю:
- Код 50.
Я вешаю трубку. Я выключаю воду в ванной и быстро собираю сумку с вещами на эту
ночь. Я проведу ее в гостинице "Carlyle".
На следующий вечер я ужинаю с Евой в сверхмодном новом японском ресторане рядом с
Сохо в новой зоне развлечений на Хустон-стрит; Ева, терпеливо ожидая, пьет зеленый чай в
кабинке, расположенной в битком набитом главном зале, а рядышком с ней лежит на столе
аккуратно сложенный вечерний выпуск завтрашнего "New York Observer" (с благожелательной
в высшей степени статьей про моего отца, которая на самом-то деле про нового Виктора
Джонсона и про все, чему он научился). Метрдотель с преувеличенным энтузиазмом, держа
меня за руку, рассыпаясь в соболезнованиях и, рассказывая мне о том, насколько я ультракрут,
проводит меня в кабинку. Я воспринимаю все это как должное и, поблагодарив его, усаживаюсь
рядом с Евой. Мы улыбаемся друг другу. Я не забываю поцеловать ее. Я совершаю все
положенные действия, поскольку весь зал смотрит на нас, и, собственно говоря, ради этого мы
и сели в кабинку, ради этого мы и пришли сюда.
Я заказываю марочное холодное саке и сообщаю Еве, что мне дали роль в "Коматозниках
2". Ева говорит, что она очень рада за меня.
- И где же твой приятель сегодня вечером? - спрашиваю я, улыбаясь.
- Его нет в городе, - уклончиво отвечает Ева.
- А где он?
- Он уехал на "Фудзи рок фестиваль", - отвечает она, закатывая глаза и отпивая из
чашки зеленый чай.
- У меня туда тоже кое-кто из знакомых поехал.
- Может быть, они поехали вместе?
- Кто знает?
- Да, - говорит она, открывая меню. - Кто знает?
- Если кто и знает, то уж точно не мы.
- Это уж точно.
- Ты выглядишь великолепно.
Она ничего не отвечает.
- Ты меня слышишь? - спрашиваю я.
- Великолепный костюм, - отвечает она, не поднимая глаз.
- Поговорим о шмотках?
- О тебе много пишут в последние дни, - говорит Ева, ткнув пальцем в "Observer": -
За тобой повсюду следуют папарацци.
- Жизнь не сводится к темным очкам и автографам.
- Что ты этим хочешь сказать?
- Разве не смешны все эти люди? - спрашиваю я, делая жест в сторону зала.
- Ну, не знаю, - говорит она. - Примитивность всегда утешает. Чувствуешь себя снова
студенткой.
- Почему это?
- Потому что понимаешь, что, общаясь с тупицами, начинаешь сам себе казаться очень
умным, - объясняет она. - По-моему, в этом заключается весь смысл высшего образования.
- Где ты был, когда мы ловили свой кайф? - бормочу я себе под нос, стараясь не
встречаться взглядом ни с кем из присутствующих в зале.
- Что ты сказал?
- Ты подарила мне новый взгляд на вещи, - говорю я, откашлявшись.
- Без нас этот мир - лишь куча мусора, - соглашается она.
Я накладываю себе салат из зеленых бобов сои.
- Да, кстати, - начинает Ева, - как там Элисон Пул?
- Похоже, я разбиваю ее сердце.
- У меня складывается впечатление, что это твоя основная специальность.
- Она постоянно спрашивает меня про Хлое Бирнс, - бормочу я.
Ева никак на это не реагирует. Вскоре она уже пьет "Столичную лимонную", а я
ковыряюсь в салате из морской капусты.
- Что ты сегодня делала? - спрашиваю я и тут же осознаю, что ответ на этот вопрос мне
не особенно интересен, несмотря на то что я тискаю под столом Евино бедро.
- У меня была фотосессия. Затем обедала вместе с Salt-n-Pepa. Старалась избежать
встречи с некоторыми личностями. Встречалась с теми, кого не старалась избежать, - Ева
переводит дыхание. - Моя жизнь сейчас гораздо проще, чем я ожидала. - Она вздыхает, но
вздох этот печальным не назовешь. - Ко многому я так и не могу привыкнуть, но в целом все
очень мило.
- Ясненько, - говорю я и добавляю голосом робота: - Я знаю, откуда ты приехала,
зайка.
Ева хихикает и позволяет мне еще откровеннее тискать ее ляжку.
Но затем я начинаю думать свои мысли и настроение у меня сразу же портится. Я
выпиваю еще одну чашечку саке.
- Что-то не так? - спрашивает Ева.
- Да так, вчерашние неприятности, - бурчу я.
- Какие?
Я рассказываю ей шепотом.
- Нам нужно быть осторожнее, - говорит Ева.
Внезапно над нами нависают две тени и кто-то восклицает:
- Виктор? Привет, старик, как дела?
Вдохнув поглубже, я отвечаю на это отработанной улыбкой.
- А, привет! - говорю я, протягивая руку.
Перед нашим столиком стоит парочка наших сверстников в очень модном прикиде.
Парень - его я не узнаю - хватает протянутую руку и трясет ее с такой интенсивностью,
словно хочет сказать: "Вспомни меня, ну пожалуйста, ты ведь такой крутой!", а его спутница,
пытаясь удержаться на месте в окружающей ее толчее, умудряется приветственно помахать Еве
рукой, и Ева машет ей в ответ.
- Коррин, - говорит парень, - это - Виктор Вард - ох, извините, - поправляется
парень, - я хотел сказать - Виктор Джонсон. Виктор - это Коррин.
- Очень приятно познакомиться, - говорю я, пожимая руку Коррин.
- А это Лорен Хайнд, - говорит парень, делая жест в сторону Евы, которая продолжает
улыбаться, но остается на месте.
- Привет, Лорен, похоже, мы уже встречались, - говорит Коррин. - На бенефисе
Кевина Окойна? В Челси-Пирс? Нас познакомил Александр Маккуин. MTV брало у тебя
интервью. По-моему, это были съемки какого-то фильма?
- Да, да, конечно, - говорит Ева. - Да, Коррин, разумеется.
- Привет, Лорен, - говорит парень - может быть, чуточку более смущенно, чем
следует.
- Привет, Максвелл, - томно отзывается Ева.
- А вы откуда друг друга знаете? - удивляюсь я, посмотрев сперва на Максвелла, а
затем на Еву.
- Мы с Лорен встречались на пикнике для прессы, - объясняет Максвелл. - В
лос-анджелесских "Four Seasons".
Ева и Максвелл явно намекают друг другу на что-то очень личное. Я беззвучно рыгаю.
- Популярное местечко? - спрашивает меня Максвелл.
Я выдерживаю паузу, перед тем как ответить вопросом на вопрос:
- Что, играем в "да и нет не говорите"?
- Чувак, о тебе все кругом только и говорят, - отзывается он после секундного
молчания.
- Это мои пятнадцать минут славы.
- Да уж скорее час, - смеется Максвелл.
- Мы скорбим насчет Хлое, - перебивает его Коррин.
- А вы придете на вечеринку в "Life"? - спрашивает Коррин.
- Ну да, разумеется, наверное, - отвечаю я расплывчато.
Мы с Евой рассматриваем безразлично Коррин и Максвелла, пока до них не доходит, что
мы вовсе не собираемся приглашать их посидеть вместе с нами, и тогда они прощаются с нами,
и Максвелл снова жмет мне руку, и они исчезают в толпе, собравшейся у бара, и люди теперь
смотрят на Коррин и Максвелла совсем по-другому, потому что они разговаривали с нами,
потому что они создали иллюзию того, что с нами знакомы.
- Боже, я никого не узнаю, - говорю я.
- Тебе нужно снова изучить фотоальбом, который тебе дали, - говорит Ева. -
Запомнить все лица вместе с именами.
- Верно.
- Я проэкзаменую тебя, - говорит Ева. - Мы займемся этим вместе.
- Хорошая идея, - говорю я.
- Ну и как чувствует себя Виктор Вард? - спрашивает Ева с улыбкой.
- Он участвует в создании лица нашего десятилетия, зайка, - язвительно сообщаю я.
- Только будущее окончательно расставит все по местам, - осаживает меня Ева.
- По-моему, будущее уже наступило, зайка.
Мы оба ржем как сумасшедшие. Но затем я смолкаю, чувствуя уныние и нежелание
продолжать беседу. Ресторан набит людьми под самую завязку и все далеко не так ясно, как
хотелось бы. Люди, которые приветственно махали нам рукой, видели, как Коррин и Максвелл
остановились у нашего стола и скоро на нас обрушится целая толпа визитеров. Я выпиваю еще
одну чашечку саке.
- Да что у тебя такой постный вид? - восклицает Ева. - Ты же звезда!
- Тебе не кажется, что здесь холодно? - спрашиваю я.
- Да что с тобой? У тебя просто ужасный вид!
- Тебе не кажется, что здесь холодно? - спрашиваю я снова, отмахиваясь рукой от
мухи.
- Когда ты едешь в Вашингтон? - спрашивает она наконец.
- Скоро.
Джейми сказала:
- Ты рожден под единственным знаком гороскопа, который не является живым
существом.
- Что ты имеешь в виду? - ворчу я.
- Ты - Весы, - сказала она. - А весы - неживые.
Я лежал и думал: "Интересно, на что она намекает?" Я лежал и думал: "Я хочу трахнуть
ее еще разок".
- Но я всегда считал себя Козерогом, - вздохнул я.
Мы лежали на лужайке, по краям которой росли деревья в красках осени, и я прикрывал
глаза рукой от яркого и все еще жаркого солнца, пробивавшегося сквозь листву; наступил
сентябрь, лето кончилось, мы лежали на лужайке кампуса и слышали, как кто-то блюет в
комнате с открытым окном на втором этаже Бут-Хауса, а из другого окна звучит Pink Floyd -
"Us and Them" - я снял рубашку, а Джейми кое-как растерла крем для загара по моей спине и
груди, и я думал обо всех девушках, с которыми я переспал за это лето, группируя их попарно,
распределяя по категориям, удивляясь случайно обнаруженным аналогиям.
У меня онемели ноги, и тут проходившая мимо девушка сказала, что ей понравился
рассказ, который я зачитал на занятиях по писательскому мастерству, Я кивнул, не удостоив
девушку особенным вниманием, и она пошла дальше. Я нащупал презерватив, лежавший в
моем кармане. Я принял решение.
- Я уйду с этого курса, - сказал я Джейми.
- Нет будущего, нет будущего, нет будущего - у тебя! - напела в ответ Джейми.
И теперь в номере миланской гостиницы, я вспоминаю, как я расплакался в тот день на
лужайке, потому что Джейми сказала мне кое-что, нашептала мне на ухо так непринужденно,
словно могла поделиться этим с кем угодно: она шептала о том, как ей хочется взорвать кампус
"ко всем чертям собачьим", и о том, что это она виновата в смерти своего бывшего бойфренда,
и о том, как кое-кому неймется полоснуть по горлу ножом Лорен Хайнд, и обо всем об этом она
рассказывала, как будто это были сущие пустяки. Исповедь Джейми прервало появление Шона
Бэйтмена, принесшего упаковку пива Rolling Rock. Шон лег рядом с нами и принялся щелкать
костяшками пальцев, и мы закинулись колесами, и я лежал между Шоном и Джейми, которые
время от времени обменивались одним им понятными взглядами.
В какой-то момент Шон прошептал мне на ухо:
- Все парни считают, что она - шпионка.
- Ты многого добьешься, - прошептала мне Джейми в другое ухо.
Воронье, крылатые тени, кружились над нами, а в небе летел маленький самолетик,
оставляя за собой след, похожий на эмблему Nike, и когда я наконец приподнялся, сел и
посмотрел, что происходит, на другой стороне лужайки, рядом с Концом Света, я увидел
съемочную группу. Казалось, что они не вполне уверены, в какую сторону им направиться, но
Джейми помахала им рукой и они живо нацелили камеры на нас.
На следующий день помощники продюсера из французской съемочной группы накачали
меня героином и отправили в Милан на частном самолете, который предоставил некто,
которого все называли "мистер Лейзер", а пилотировали самолет два японца. Мы приземлились
в аэропорту Линате, и помощники продюсера поселили меня в гостинице "Principe di Savoia".
Хотя была пятница, в городе наблюдалось безлюдье - сезон уже давно кончился. Меня
заперли в люксе под охраной двадцатитрехлетнего итальянца по имени Давид, вооруженного
"узи". Съемочная группа, судя по всему, остановилась в районе, который называется Брера, но
никто не потрудился оставить мне номер телефона или адрес, и только режиссер раз в два-три
дня заглядывает ко мне. Как-то раз на одну ночь Давид перевозит меня в гостиницу "Diane", но
затем мы возвращаемся назад в "Principe di Savoia". Мне говорят, что съемочная группа в
настоящий момент снимает натуру возле La Posta Vecchia. Мне говорят, что они уедут из
Милана через неделю. Мне говорят, что я должен отдыхать и ни о чем не думать.
Я звоню моей сестре в Вашингтон, округ Колумбия.
В первый раз срабатывает автоответчик.
Я не решаюсь оставить сообщение.
Во второй раз отвечает сама сестра, но у них там глубокая ночь.
- Салли? - шепчу я.
- Алло?
- Салли? - шепчу я. - Это я. Это Виктор.
- Виктор? - стонет она. - Ты знаешь, сколько времени?
Я не знаю, что сказать, и вешаю трубку.
Позже, когда я звоню снова, в Джорджтауне уже утро.
- Алло? - отвечает Салли.
- Салли, это снова я, - говорю я.
- Почему ты шепчешь? - раздраженно спрашивает она. - Где ты?
Услышав ее голос, я начинаю плакать.
- Виктор? - говорит она.
- Я в Милане, - шепчу я в промежутках между всхлипываниями.
- Где-где? - спрашивает она.
- В Италии. Молчание.
- Виктор? - начинает она.
- Да? - говорю я, утирая лицо.
- Это розыгрыш?
- Нет. Я действительно в Милане... Помоги мне.
После короткого молчания ее интонация резко меняется и она говорит:
- Кто бы это ни был, у меня больше нет времени.
- Нет, нет, нет - подожди, Салли!
- Виктор, встречаемся за ленчем в час, хорошо? - говорит Салли. - Чего ты такое
несешь?
- Салли, - шепчу я.
- Кто бы это ни был, я прошу вас больше не звонить мне.
- Погоди, Салли...
Но она уже повесила трубку.
Давид родом из Леньяно, промышленного пригорода к северо-западу от Милана, у него
черные, отливающие на солнце темным золотом волосы, и он беспрестанно лакомится мятными
леденцами из зеленого бумажного кулька, когда сидит на позолоченном стуле в моем люксе в
гостинице "Principe di Savoia". Он рассказывает мне, что в детстве работал
мальчиком-курьером, доставляющим шампанское, что у него большие связи в мафии и что его
подружка - итальянский двойник Вайноны Райдер. Он часто прочищает нос и при этом
пристально смотрит на меня. Он курит "Ньюпорт Лайте", иногда носит шарф, а иногда нет.
Пару раз он проговорился, что на самом деле его зовут Марко. Сегодня на нем кашемировая
водолазка цвета авокадо. Он катает в пальцах шарик для пинг-понга. У него такие полные губы,
что кажется, будто он недоволен тем, что родился на свет. Он играет в электронные игры.
Время от времени он смотрит клипы, которые показывает итальянское MTV. Я беспокойно
поглядываю на него, лежа на постели, а он сидит не шелохнувшись и на губах у него пузырек
слюны. Капли дождя стучат в стекло, и Давид зевает. Над нами потолок в виде голубого
купола.
Проходит еще один день. За окнами дождь льет почти без остановки, погода
отвратительная. Я ем омлет, заказанный в номер Давидом, но не чувствую вкуса. Давид
рассказывает мне, что его любимая дикторша на телевидении - Симоне Вентура, и что
однажды он повстречался с ней в "L'lsola". В соседнем люксе какой-то саудовский принц
резвится с замужней дамой. Нам звонит режиссер из французской съемочной группы.
Последний раз мы говорили с ним неделю назад.
- Где Палакон? - машинально спрашиваю я.
- Ах, Виктор! - вздыхает директор. - Когда же ты наконец забудешь это имя?
- Где он? - спрашиваю я сдавленным голосом.
- Объясняю в сотый раз, - говорит режиссер. - Никакого Палакона не существует. Я в
первый раз слышу это имя.
- Пока я еще не в состоянии воспринять эту новость.
- Тогда не стоит и напрягаться по этому поводу, - говорит режиссер.
- Я хочу вернуться назад, - скулю я. - Хочу вернуться домой.
- Такая возможность, Виктор, всегда существует, - говорит режиссер. - Не стоит
сбрасывать ее со счетов.
- Почему вы меня совсем забросили? - спрашиваю я. - Целую неделю не звонили.
- Еще не готов план, - лаконично отвечает мне режиссер.
- Вы мне не звонили целую неделю! - ору я. - Какого черта я тут торчу?
- Ну... как бы это выразиться... - подбирает слова директор.
- Вы, наверное, решили, что из этого проекта ничего не получится? - взвизгиваю я в
панике. - Верно? Именно так вы и думаете. Но вы ошибаетесь.
- Ну... как бы это выразиться ... - вновь повторяет директор.
- Потактичнее? - шепотом спрашиваю я.
- Потактичнее?
- Да.
- Твоя роль сыграна, Виктор, - говорит он и тут же добавляет, - Только не надо
истерик.
- Это... предупреждение?
- Нет... - Режиссер задумывается на мгновение. - Просто тебе потребуется время,
чтобы к этому привыкнуть.
- Вы хотите сказать, что я здесь застрял надолго? Насколько? До августа? До
следующего года?
- Рано или поздно эта ситуация так или иначе разрешится, - говорит режиссер. -
Просто я не могу назвать точной даты. - Он выдерживает паузу. - Давид присмотрит за
тобой, а мы вскоре позвоним.
- Ну а вы что, сами ничего не можете? - вою я. - Почему бы вам не заняться этим
вопросом? Позвоните Палакону.
- Виктор, - терпеливо повторяет режиссер, - я и так уже несу убытки. Мне нужно
срочно заниматься другим проектом.
- Нет, не нужно, - ору я. - Вы не можете меня бросить здесь просто так!
- Поскольку я больше не занимаюсь этим проектом, подбором, гмм, будущей роли для
тебя займется кто-нибудь другой.
- Это все не взаправду, - шепчу я себе под нос и вновь начинаю плакать.
Давид отрывается на миг от очередной электронной игрушки, обращает на меня внимание
и неожиданно улыбается.
- Тем временем... - Голос режиссера в трубке замирает.
Перед тем как повесить трубку, режиссер говорит, что он попытается ускорить события и
свяжет меня с каким-то военным преступником, который знает "что делают в подобных
ситуациях", а потом все же вешает трубку, и это последний раз, когда я слышу его голос.
Время от времени мне разрешают прогулку. Перед этим Давид всегда делает ряд звонков.
Спускаемся мы всегда на служебном лифте. Давид вооружен, но это со стороны незаметно.
Когда мы гуляем, он внимательно всматривается в каждого встречного. Поскольку сезон давно
кончился и город пуст, мне позволяют рыться в мужском бутике Prada на улице
Монтенаполеоне. Мы заходим выпить в "Cafe L'Atlantique" на бульваре Умбрия. Затем съедаем
по суши в "Terazza" на улице Палестро. В моей голове одна за другой рождаются теории. Я
пытаюсь сложить вместе осколки, но все время чего-то не хватает, все время в схеме
обнаруживаются пробелы - и только иногда все становится кристально ясным, но лишь после
того, как я сделаю несколько глотков самбуки из холодной, липкой бутылки. У Давида есть
всего лишь одна теория, но она объясняет все. "Ты клево умеешь все объяснять, Давид, -
говорю я, опустив глаза в пол. - Извини". Он говорит что-то про Леонардо и "Тайную
вечерю" и про то, что у нас очень симпатичная официантка.
Наступает вечер, над Миланом висит затянутое смогом небо, смеркается довольно рано,
мы с Давидом бродим в тумане, и когда мы проходим по улице Сотткорно, я замечаю лимузин,
ждущий с работающим двигателем у тротуара, и кучку моделей с оранжевыми волосами и
губами, накрашенными помадой такой синей, что кажется, будто они покрыты инеем. Модели
направляются к зданию с ярко освещенными окнами на первом этаже и я, позабыв про Давида,
...Закладка в соц.сетях
