Жанр: Драма
Гламорама
... я тянусь к телефону, но на полпути осознаю, что я все равно
пропустил бранч, и поэтому нет никаких шансов поесть в ближайшее время, поэтому я бросаю
мысль заказать еду в номер. Мне жутко хочется пить, поэтому я встаю, делаю несколько шагов
негнущимися ногами, стеная при этом: "Я вас умоляю! Нет, я вас умоляю!", затем жадно пью
воду из крана, которая оказывается отвратительной на вкус, а затем в ужасе разглядываю свое
отражение в зеркале: мое лицо выглядит так, словно его высушили на солнце, а затем чем-то
забрызгали, волосы на голове торчат в разные стороны по самой что ни на есть отстойной моде
80-х, а растительность на животе сбилась в колтун, склеенный засохшей спермой. После душа
жизнь начинает казаться более или менее сносной, а день не таким ужасным. Я одеваюсь,
принимаю три таблетки адвила, закапываю в глаза визин, а затем валюсь бесформенной кучей
на кровать.
Я набираю каюту Марины, но никто не снимает трубку.
4
Я нахожу каюту Марины и стучусь в дверь, но, как и следовало ожидать, никто не
отвечает, и дверь заперта. Я стучусь опять, прикладываю ухо к двери: тишина. Я переминаюсь с
ноги на ногу в коридоре, по-прежнему ничего не соображая и обдумывая, что я скажу после
того, как извинюсь за то, что вчера был пьян, и тут замечаю горничных, которые закончили
убирать каюту через пять дверей от Марининои и теперь медленно направляются в мою
сторону. Я решаю прогуляться по штирборту, но мне удается пройти совсем немного, бормоча
что-то себе под нос, когда холодный атлантический ветер заставляет меня повернуться назад и
вернуться к двери каюты. На этот раз она оказывается открытой, и горничная подает мне идею
войти, оставив в открытом проеме огромный полотняный мешок, доверху наполненный
грязным бельем.
Я стучусь, заглядываю внутрь, прочищаю горло, вынуждая горничную, меняющую
постель, посмотреть в мою сторону. Без тени улыбки она произносит с высокомерным
шотландским акцентом:
- Чем я могу вам помочь?
- Привет, - говорю я, безуспешно пытаясь изобразить радушие. - Я ищу девушку,
которая жила в этой комнате.
- И что? - говорит горничная, держа в руках простыни.
- Я, э-э-э, кое-что здесь оставил, - говорю я, заходя в каюту и отмечая про себя
нераспечатанную и перевернутую корзинку с фруктами на туалетном столике, телефон, по
которому Марина звонила мне и который вместо того, чтобы стоять на тумбочке, находится на
полу рядом с кроватью, как будто тот, кто последним им пользовался, бросил его и поспешно
спрятался за кроватью.
- Сэр, - нетерпеливо начинает горничная.
- Все в порядке, не волнуйтесь, - говорю я. - Она - моя приятельница.
- Сэр, не могли бы вы зайти попозже?
- Нет, нет, я сейчас, - говорю я, осознавая, что комната выглядит так, словно в ней
никто никогда не жил.
- Сэр, вам следует дождаться, пока...
Я машу рукой и говорю невнятно:
- Я же сказал, что все в порядке.
Стенной шкаф абсолютно пуст: ни одежды, ни чемоданов, ни даже вешалок. Я закрываю
его, прохожу мимо горничной к туалетному столику и начинаю открывать ящики. Они тоже все
пустые.
- Сэр, прошу вас покинуть каюту, - говорит горничная, весьма недоброжелательно
глядя на меня. - Если вы не уйдете, я буду вынуждена вызвать охранников.
Игнорируя ее, я продолжаю обследовать каюту и замечаю, что стенной сейф открыт и
сумка - нейлоновая, с фирменным металлическим треугольником Prada - высовывается
оттуда. Я направляюсь к сейфу и слышу, что у меня за спиной горничная выходит из каюты.
Осторожно я открываю сумку и заглядываю внутрь: внутри нет ничего, если не считать
конверта.
Меня внезапно начинает поташнивать, дыхание перехватывает, и похмелье наваливается
на меня с новой силой, когда я извлекаю из конверта пачку "поляроидов".
Фотографий всего восемь, и на каждой из них - я. Две сняты за кулисами на концерте
Wallflowers - на заднем плане виден плакат группы, передо мной, перекинув полотенце через
плечо, с красным пластиковым стаканчиком в руке стоит потный Джейкоб Дилан. Две другие
сняты во время фотосессии для какого-то журнала: в кадре чьи-то руки с кисточкой наносят
грим на мое лицо, мои веки блаженно сомкнуты, Брижитт Ланком устанавливает рядом свой
фотоаппарат. На остальных четырех: я стою возле бассейна в трусах и куртке, наброшенной на
голое тело, кругом по земле разбросаны матрацы, еще на двух - огромное оранжевое солнце
пробивается сквозь смог, а за длинной стеклянной загородкой, рядом с которой стоит
молоденькая японская официантка в саронге, - панорама Лос-Анджелеса. И на последних двух
дело происходит в сумерках, рука Рэнда Гербера лежит у меня на плече, в то время как кто-то
разжигает полинезийские факелы, установленные на стоящей рядом подставке. Это место мне
знакомо по многочисленным фотографиям в журналах - это "Sky Bar" в недавно открывшемся
отеле "Mondrian". Но нос у меня другой, шире, несколько более плоский, и глаза расположены
слишком близко, подбородок более выдающийся и на нем - ямочка, и волосы я никогда не
зачесывал на сторону.
Я никогда не был на концерте Wallflowers.
Меня никогда не фотографировала Брижитт Ланком.
В Лос-Анджелесе я никогда не посещал "Sky Bar".
Я швыряю фотографии обратно в сумку от Prada, потому что не хочу больше к ним
прикасаться.
В ванной разит дезинфектантом и моющим средством, а пол - мокрый и сверкающий,
хотя горничная еще даже не приступала здесь к уборке; коврик возле ванной сдвинут с места, а
полотенца, покрытые странными пятнами, валяются, мокрые, в углу. Не видно ни одной из
туалетных принадлежностей - ни бутылочек с шампунем, ни брусочков мыла на краю ванны.
Затем чья-то невидимая рука направляет меня к ванне, так что я наклоняюсь над ней, и рука моя
упирается в сливное отверстие, а когда я провожу вокруг него пальцем, он неожиданно
оказывается слегка испачкан чем-то розовым, а затем, когда я засовываю палец глубже в
отверстие, он натыкается на что-то мягкое, и когда я отдергиваю руку - непроизвольно,
именно испугавшись того, что я что-то нащупал, пятно уже не розовое, а темно-красное.
За унитазом крови еще больше - не так чтобы очень много, но достаточно, чтобы
произвести впечатление, и когда я провожу по ней пальцами, они снова оказываются скорее
розовыми, чем красными, словно кровь изрядно разбавлена водой, словно кто-то торопливо
пытался скрыть все следы, но не успел.
Сбоку от унитаза в стену вколочены две какие-то маленькие белые штучки. Я вытаскиваю
одну из них из стены, причем для этого мне приходится приложить немалое усилие, да еще
найти правильный угол, и, рассмотрев, что это такое, я поворачиваюсь к съемочной группе,
демонстрируя им свою находку. Стоит гробовое молчание, люди неподвижно застыли в
холодном искусственном свете ванной комнаты.
- Может, я сошел с ума, - говорю я, стараясь сохранять спокойствие и дышать
ровно. - Но, мать вашу так, если это не зуб! - А затем я начинаю говорить громко, словно я
их в чем-то обвиняю, протягивая им этот зуб и размахивая им у них под носом.
- Мать вашу так, это же зуб !- повторяю я, и меня трясет. - Это же зуб, мать вашу так!
И тут режиссер приказывает мне немедленно покинуть эту каюту.
Съемочная группа сопровождает меня в Службу безопасности, но поскольку такой
службы как таковой на корабле не существует, всю сцену приходится снимать возле
библиотеки, у стола, который должен изображать кабинет ее начальника. Для "атмосферы" там
поставлен еще не включенный в розетку компьютер и валяются четыре чистых блокнота с
отрывными страницами, пустая банка из-под диетической колы и номер журнала "People"
месячной давности. Молодой британский актер, сыгравший пару небольших ролей в
"Трэйнспоттинге" и "Эмме" по Джейн Остин и, судя по всему, полностью переставший
понимать происходящее еще до того, как я открыл рот, сидит в суррогатном кабинете,
изображая клерка, бледного, нервного и несколько жеманного, как, собственно говоря,
британские актеры обыкновенно и играют клерков.
- Привет, я - Виктор Вард, первый класс, каюта 101, - начинаю я.
- Да? - Клерк наклоняет голову набок и пытается улыбнуться, что у него почти
выходит.
- Я разыскиваю девушку по имени Марина Гибсон...
- Разыскиваете? - перебивает он.
- Да, я разыскиваю Марину Гибсон, которая плывет в каюте 402.
- А вы смотрели в каюте 402? - снова перебивает он.
- Да, но ее там нет, и, как мне кажется, - я делаю глубокий вдох, а затем выпаливаю, -
там вообще никого нет, а она мне очень нужна, так что я, в общем-то, в том смысле, что не
могли бы вы мне ее, э-э-э, разыскать?
Следует пауза, не предусмотренная сценарием.
- А зачем вам нужно ее вызвать, сэр? - спрашивает клерк.
- Ну, - говорю я, запинаясь, - мне кажется, что она... пропала.
Внезапно меня начинает трясти, и мне приходится ухватиться за край стола, чтобы взять
себя в руки. - Мне кажется, что она пропала.
- Вам кажется, что у нас... пропал пассажир?
- Я хочу сказать, - я перевожу дыхание. - Я хочу сказать, что, может быть, она
перешла в другую каюту?
- Весьма маловероятно, сэр, - говорит клерк, покачивая головой.
- Ну, то есть она обещала, что поужинает вместе со мной, но так и не пришла.
Я закрываю глаза и отчаянно пытаюсь не впадать в панику.
- И поэтому я хочу, чтобы вы ее разыскали...
- Извините, сэр, но мы не разыскиваем людей только потому, что они пропустили ужин,
сэр, - говорит актер.
- Тогда не могли бы вы подтвердить мне, что она плывет именно в этой каюте? Ладно?
Это-то вы можете сделать? - спрашиваю я, стиснув зубы.
- Я могу подтвердить это, но я не могу дать вам номер каюты пассажира.
- Я и не прошу вас дать мне номер каюты, - объясняю я нетерпеливо. - Я у вас его и
не спрашиваю. Я знаю этот проклятущий номер. Просто подтвердите мне, что она плывет в
каюте 402.
- Марина?..
- Марина Гибсон, - повторяю я. - Как Мел. Как Мел Гибсон. Только ее зовут Марина.
Клерк берет в руки один из своих блокнотов, которые предположительно содержат
компьютерную распечатку фамилий всех пассажиров этого круиза. Затем он наклоняется к
монитору, нажимает на несколько клавиш, пытаясь изобразить человека, занятого
ответственным делом, сверяется с одной таблицей, а затем с другой, затем несколько раз шумно
вздыхает.
- Какой номер каюты, сэр?
- 402, - повторяю, собрав волю в кулак.
Клерк, скорчив гримасу, еще раз проверяет что-то в своем блокноте, а затем, безразлично
посмотрев на меня, заявляет:
- Эта каюта никем не занята.
Повисает долгая пауза, прежде чем я нахожу в себе силы, чтобы произнести:
- Что вы хотите сказать? Что это означает: "никем не занята"? Я звонил в эту каюту
прошлым вечером. Мне отвечали. Я разговаривал с этой каютой. Что вы хотите сказать: "никем
не занята"?
- Я хочу сказать, сэр, что названная вами каюта никем не занята, - отвечает клерк. -
Иначе говоря, что в этом круизе в ней нет пассажира.
- Но... - я начинаю мотать головой, - нет, нет, это невозможно.
- Мистер Вард, - продолжает клерк, - я уверен, что ваша знакомая найдется.
- Откуда вам знать? - спрашиваю я, бледнея. - Куда, к черту, она могла подеваться?
- Может быть, она пошла в женское отделение гидротермального комплекса? -
высказывает он предположение, пожимая плечами.
- Да, да, верно, - бормочу я. - В женское отделение. Постойте - а где оно?
- Я уверен, что найдется какое-то разумное объяснение всему произошедшему, мистер
Вард...
- Послушайте, только вот этого не говорите, - восклицаю я, поднимая обе руки в
умоляющем жесте. - Когда мне так говорят, я твердо знаю, что дело гиблое.
- Но, мистер Вард, прошу вас...
- Я боюсь, как бы она не попала в какую-нибудь историю, - говорю я, наклоняясь к
клерку. - Вы меня слышите? По-моему, она попала в какую-то историю.
- Но, мистер Вард, у меня в списке пассажиров вообще нет никакой Марины Гибсон, -
говорит мне клерк. - В нашем круизе нет никого с таким именем и фамилией.
Клерк внимательно разглядывает меня с таким видом, словно он никак не может уловить
выражение на моем лице.
Я сижу в холле на стульчике и разглядываю всех женщин, входящих в женское отделение
гидротермального комплекса и выходящих из него, пока тот не закрывается.
Ф. Фред Палакон звонит в 7:00. После того как женское отделение закрылось в пять, я
сидел у себя в каюте, обдумывая, не перерыть ли мне все судно вверх ногами, пока я не найду
ту, что называла себя Мариной Гибсон, но в конце концов отказываюсь от этого плана, потому
что под дверь мне просунули коричневый конверт с вензелем "Королевы Елизаветы II", в
котором лежала фотография со вчерашнего ужина. Фотография вышла не особенно хорошо -
в частности на ней отсутствовала чета Уоллисов.
Пара, сидевшая рядом со мной за столом в "Queen's Grill", была мне совершенно
незнакома и даже отдаленно не напоминала Стивена и Лорри. Мужчина, злобно уставившийся
на меня, был намного старше Стивена, а смущенная женщина, уткнувшаяся взглядом в тарелку,
была не такая интересная, как Лорри, и намного хуже одета.
Марина же отвернулась в сторону, так что ее лица вообще было не разобрать.
Непринужденно улыбаюсь на фотографии я один, и это удивительно, поскольку
единственное, что мне кажется знакомым на этом снимке, - это маленькие горки икры на моей
тарелке, заказанные Стивеном графины с вином да японка, сидящая в тени за соседним
столиком.
Оригинал и заказанные мной три копии разбросаны на столе, за которым я сижу и курю
сигареты одну за другой, а в каюте так холодно, что у меня зуб на зуб не попадает, хотя на мне
- два свитера J Crew под просторным пальто от Versace, и последствия утреннего похмелья
все еще дают о себе знать. Я смутно помню, что "Королева Елизавета" прибывает в
Саутгемптон вроде бы завтра.
- Итак, вы не едете в Париж? - спрашивает меня Палакон. - В конце концов, вы все же
решились ехать в Лондон?
Долгая пауза, следующая с моей стороны, вынуждает Палакона крикнуть в трубку:
- Алло? Вы меня слышите?
- Да, - говорю я убитым голосом. - Как ты это... вычислил?
- Я почувствовал перемену в вашем настроении, - говорит Палакон.
- Как же тебе это удалось?
- Ну, скажем, я уже выяснил, что эти ваши порывы обычно недолго длятся, - говорит
он мне. - Скажем так, я неустанно думаю о вас и о том, что вам предстоит сделать. - И, после
некоторой паузы: - К тому же я вижу все происходящее под несколько другим углом.
- Я - любовник, а не воин, Палакон, - вздыхаю я в ответ.
- Мы обнаружили Джейми Филдс, - говорит Палакон.
Я тут же оживляюсь:
- Так моя работа закончилась, верно?
- Нет, - отвечает Палакон. - Только облегчилась.
- Интересно, чем ты занимаешься в настоящий момент, Палакон? - спрашиваю я. -
Сидишь, и какой-нибудь лакей делает тебе педикюр, пока ты лопаешь мятные конфетки из
огромной коробки? По крайней мере мне представляется именно что-нибудь в этом роде.
- Джейми Филдс в Лондоне, - говорит Палакон. - Вы можете найти ее послезавтра на
съемочной площадке фильма, в котором она играет. Всю необходимую информацию вы
получите в отеле. Водитель встретит вас...
- Водитель лимузина? - перебиваю его я.
Пауза, а затем Палакон вежливо уточняет:
- Да, мистер Вард, водитель лимузина...
- Спасибо.
- ...встретит вас в Саутгемптоне и отвезет в Лондон, где я проконтактирую с вами.
Пока Палакон бубнит, я перекладываю на столе все четыре фотографии, то так, то этак, а
затем, так и не загасив предыдущую сигарету, закуриваю новую.
- Вы все поняли, мистер Вард?
- Да, я все понял, мистер Палакон, - отвечаю я в тон ему.
Пауза.
- Вы очень раздражительны, мистер Вард.
- Нет, просто я пытаюсь кое-что выяснить.
- Это на самом деле так, или вы просто позерствуете?
- Послушай, Палакон, мне пора идти...
- Куда, мистер Вард?
- Я записался на курсы по изготовлению садовых гномов, и через десять минут
начинается первое занятие.
- Я поговорю с вами по прибытии в Лондон, мистер Вард.
- Я уже пометил это в своем еженедельнике.
- Рад это слышать, мистер Вард.
Я нахожу оператора Феликса в баре с роялем, склонившимся над целой батареей бокалов,
наполовину заполненных бренди; он занят тем, что уныло рассматривает собственное
отражение в зеркале, висящем над полкой с бутылками, и курит сигареты "Голуаз" одну за
другой. Пианист - который, как я замечаю к своему ужасу, все тот же инструктор по аэробике
с кошмарными зубами - играет очень грустную версию "Все, что угодно". Я сажусь на
табурет рядом с Феликсом и швыряю фотографии на стойку прямо перед ним. Феликс даже не
вздрагивает. На лице у него - многодневная щетина.
- Феликс, - говорю я, пытаясь держать себя в руках, - посмотри на эти фотографии.
- Не хочу я смотреть на фотографии, - говорит уныло Феликс со своим акцентом
неизвестного происхождения.
- Феликс, прошу тебя, это важно, - говорю я. - По-моему.
- Вовсе я не собираюсь смотреть ни на какие фотографии, Виктор.
- Мать твою так, да посмотри же ты на эту гребаную фотографию, Феликс, - рявкаю я в
панике.
Феликс поворачивается ко мне, говорит: "Ну не ворчи!" - и устало смотрит на снимок.
- Ну и что тут такого? Какие-то люди едят икру с недовольными мордами. - Он
пожимает плечами: - Бывает.
- Феликс, но я не ел икру с этими людьми, - говорю я. - И тем не менее эта
фотография су-су-существует.
Я уже начал заикаться.
- Ну и что ты этим хочешь сказать? - вздыхает Феликс. - Боже мой, как я от всего
устал.
- Здесь все неправильно, - ору я, уже ничего не соображая. - Это не та пара, с
которой я ужинал вчера. Эти люди - не Уоллисы. Ты понимаешь, Феликс?
Я-не-зна-ю-э-тих-лю-дей.
- Но это же фотография, Виктор, - говорит Феликс. - И на ней есть ты.
- Да, это я, - говорю я. - Но кто эти люди, Феликс? - Чтобы он меня лучше понял, я
тыкаю пальцем в фотографию. - Что же это такое происходит? Что за чертовщина?
- Молодость, молодость! - вздыхает он.
- При чем здесь молодость, Феликс? При чем ?- спрашиваю я, оглядываясь по
сторонам. - На этой чертовой посудине нет ни одного человека моложе шестидесяти.
Феликс делает бармену знак налить еще один бокал.
- Феликс, - говорю я тихо. - Мне страшно.
- Я вижу, но почему?
- Причин хватает, - шепчу я.
- Жизнь нельзя прожить без проблем.
- Знаю, знаю, нет радости без горя и все такое - черт побери, Феликс, заткнись на хрен
и посмотри наконец на это гребаное фото!
Поднеся фотографию к носу, Феликс слегка оживляется, а в баре дымно и темно, и
пианист продолжает исполнять заунывную версию "Все, что угодно", в то время как толпа
статистов, изображающих наклюкавшихся бабулек, крупье и персонал заведения восторженно
слушают, а я сосредотачиваюсь на тишине, окутывающей эту музыку и обратить на себя
внимание бармена.
- Это фальсификация, - говорит Феликс, прочищая горло.
- Откуда ты знаешь?
- Ты должен был бы видеть лицо вот этой девушки. Он показывает на Марину.
- Да, но я думал, что она повернулась, когда сработала вспышка.
- Нет, - говорит Феликс. - Она не повернулась.
- Откуда ты знаешь?
- Это видно по положению ее шеи. Смотри - Феликс проводит кончиком пальца по
горлу Марины. - Исходя из положения ее шеи видно, что она смотрела в камеру. Чье-то
другое лицо было - как это говорится? - напечатано двойной экспозицией поверх лица этой
девушки.
Феликс замолкает, затем переводит взгляд на Уоллисов.
- Полагаю, что нечто подобное было проделано и с этой парой, - говорит он, наморщив
лоб. - Причем работа довольно грубая.
Вздохнув, он кладет фотографию обратно на стойку:
- Впрочем, кто знает? Может, ты был просто очень пьян, захотел со всеми подружиться
и сел не за тот столик?
Я мотаю головой.
- Я никогда не сидел вместе с этими людьми, - говорю я. - Посмотри, какая прическа
у этой женщины.
Я заказываю бармену водку "Absolut" с клюквенным соком ("И обязательно добавить
лайма!" - подчеркиваю я.), и когда он мне ее приносит, я опрокидываю бокал залпом, но
желанное расслабление так и не приходит.
- Может, мне просто потрахаться нужно, - вздыхаю я.
Феликс принимается хихикать.
- Потрахаться-то тебе придется, - хихикает он. - Еще как придется.
- Умоляю тебя, перестань хихикать, Феликс.
- Ты что, не читал новый сценарий, - спрашивает он.
- По-моему, в сценарий постоянно вносят изменения, Феликс, - говорю я. - А я на это
вовсе не подписывался.
- Похоже, что ты совершенно не привык к разочарованиям, Виктор. Я угадал?
- Похоже, что-то случилось с этой девушкой, - говорю я уныло. - Ну, с Мариной.
- Ты думаешь, что вышла ошибка? - спрашивает Феликс, отпивая большой глоток
бренди и ставя бокал в ряд с пустыми бокалами. - Случается, что люди просто слишком много
знают.
- Мне показалось... мне показалось, что там - Боже мой! - произошел какой-то
несчастный случай, и...
У меня перехватывает голос.
Я смотрю на пианиста, на статистов, сидящих за столами и на скамейках и задумчиво
кивающих в такт музыке.
- И потом никто не снимал трубку - о Боже мой!
- Тебе следует сменить образ жизни на более гармоничный и плодотворный.
- Я на обложке журнала "Youth Quake"! - восклицаю я. - Ради всего святого, о чем ты
таком болтаешь?
- Может быть, одно с другим все же никак не связано?
- Хорошо, тогда скажи мне, что я упрямый осел, - настаиваю я. - Скажи мне, что это
не "показатель успеха". Феликс, не бойся, я все пойму и прощу!
- Я знаю, знаю, - говорит Феликс участливым тоном, затягиваясь сигаретой. -
Невыносимая ситуация, верно?
Наконец я спрашиваю:
- Кстати, а как насчет Палакона? Каким боком он относится ко всему этому?
- Кто такой Палакон? - спрашивает Феликс.
- Палакон, - вздыхаю я, - это тот парень, который посадил меня на эту чертову
посудину.
Феликс замирает, затем гасит сигарету в пепельнице и говорит:
- Не знаю я никакого Палакона.
Делая знак бармену, чтобы тот принес еще выпить, я недовольно бурчу:
- Что?
- Палакона нет в сценарии, Виктор, - отчетливо повторяет Феликс.
Пауза.
- Ни фига себе! Погоди-ка, постой. - Я поднимаю руку. - Ау? С тобой все в порядке,
зайка?
- Нет, нет, со мной все в порядке, - говорит Феликс. - И прошу тебя, Виктор, не
называй меня "зайкой".
- Нет, постой, Феликс, - продолжаю я. - Я говорю о парне, которого я встретил в
"Fashion Cafй". Такой типичный еврокретин - он-то меня и пристроил в эту плавучую
богадельню. Ну вспомни - Палакон.
Но на Феликса это не производит никакого впечатления. Я таращусь на него, совершенно
ошарашенный.
- Я встретился с ним после того, как за мной устроили погоню, - начинаю объяснять
я. - В "Fashion Cafй", когда я убежал от черного джипа. Ф. Фред Палакон?
Феликс поворачивается ко мне, он скорее обеспокоен, чем удивлен, и наконец он
изрекает:
- Мы не снимали никаких погонь, Виктор.
А затем, после долгого молчания:
- И в "Fashion Cafй" мы тоже не снимали ни одной сцены.
Я снова перевожу взгляд на фотографию и чувствую, что у меня внутри что-то словно
обрывается.
- В режиссерском сценарии нет никакого Палакона, - бормочет Феликс, тоже
уставившись на фотографию. - Первый раз слышу это имя.
Я начинаю задыхаться, бармен ставит передо мной выпивку, но у меня к горлу подступает
изжога, так что я передвигаю бокал поближе к Феликсу.
- Думаю, что именно на этом кадре логичнее всего закончить последний эпизод, -
говорит Феликс и исчезает.
На палубе сыро, небо необычно темное, почти черное, тучи раздуваются и лохматятся,
словно чудовища, а чтобы мы не забыли обратить на них внимание, время от времени
громыхает гром, и за всей этой тьмой, за этим недобрым небосклоном нас ждет земля. На
палубе я закуриваю, камера снимает меня со всех сторон, мне удалось раздобыть немного
ксанакса, поэтому меня совсем не тошнит, тика у меня тоже нет, на ушах у меня наушники от
плеера, в которых, просачиваясь на саундтрек, жужжит песня Dave Matthews Band "Crash Into
Me". Я сажусь на скамейку, на мне темные очки, но, несмотря на это, я отчаянно моргаю, а в
руках у меня новый журнал, затеянный Гэйл Лав, который так и называется - "Новый
журнал", и я сижу на скамейке, пока мне хватает сил. Я мысленно представляю, как Марина
падает за борт в черную воду, опускается на далекое песчаное дно, исчезает бесследно, и тут же
ее призрак шаловливо проносится по задворкам моей памяти, дразнит меня, а может быть, она
и сама спрыгнула за борт, зная, что в противном случае ее ждет нечто гораздо худшее. Шляпка,
которую Лорен Хайнд дала мне в Нью-Йорке и которую Палакон попросил меня взять с собой,
бесследно исчезла, хотя я перевернул вверх дном всю мою каюту, пытаясь отыскать ее, и пусть
на первый взгляд, это совсем небольшая проблема, чутье мне подсказывает, что на самом деле
это очень серьезно. Режиссер уже не раз объяснял мне, что то, чего я совсем не понимаю, и есть
самое важное.
Прогуливаясь по палубе, я чувствовал, как трудно мне передвигать ногами, проходя мимо
киоска, продающего сахарную вату, открытого якобы для детей. Мимо меня по палубе прошли
Уоллисы, не заметив меня или не пожелав со мной беседовать, и я оказался не в состоянии
разгадать, что скрывается под их фальшивыми улыбками, и мое сердце стучало с перебоями, но
на самом деле мне все было безразлично и вызывало апатию, причем даже апатия была
какой-то вымученной, и поэтому я даже не пытался побороть ее. Для смелости я продолжал
твердить про себя, что я - модель, что СМ защищает мои интересы, что я хорош в постели, что
у меня отличные гены, что Виктор рулит, но чем дольше прогуливался, тем больше я начинал
во всем этом сомневаться. На палубе мимо меня прошел молоденький немчик, полностью
проигнорировав меня, но он с самого начала не имел особенного отношения к основному
сюжету, и все сцены, в которых он участвовал, были вырезаны, причем это ничуть не нарушило
непрерывности действия. На палубе рабочие из съемочной группы демонтировали дымовые
машины и укладывали их в упаковочные клети.
Европа надвигалась на меня, океан, тускло поблескивая, уплывал за корму, тучи
рассеивались и светлые проплешины в небе становились все обширнее и обширнее, пока небо
вновь не стало ясным. На палубе я стоял, вцепившись в ограждение, считая, сколько времени
мною
...Закладка в соц.сетях
