Жанр: Драма
Огненный ангел
... потом несколько случаев, как протестанты
хватали верных католиков, мирян и священников, принуждая
их отречься от истинной веры, тех же, кто упорствовал,
убивали мечом, вешали над кострами, распинали в церквах на
святых распятиях, топили в реках и колодцах, подвергали
всяким истязаниям, нестерпимым и постыдным, например,
заставляя лошадей поедать у них, живых, внутренности, или
женщинам набивая срамные части порохом и поджигая такую
мину. Отец Филипп, наш капеллан, изъявил все свое негодование
при таких рассказах; я же, удивившись на сладострастный
восторг, с каким наш собеседник передавал происшествия,
если и не невозможные, ибо при разграблении Рима был
я сам свидетелем сходных случаев, то все же редкие и исключительные,—
осведомился, с кем имеем мы честь беседовать.
Тогда доминиканец, с ласковой улыбкой, назвал себя.
— Я — смиренный служитель алтаря,— сказал он,— брат
Фома, а в миру Петр Тейбенер, инквизитор его святейшества,
имеющий полномочие разыскивать и искоренять пагубные
заблуждения еретиков по всем прирейнским землям: Бадену,
Шпейеру, Пфальцу, Майнцу, Триру и другим.
Признаюсь, что при слове
инквизитор
нечто вроде
ощутительной дрожи пробежало по моему телу, от шеи до
лодыжек, особенно при совпадении имени нового знакомого
с именем знаменитого Фомы де Торквемада, полвека тому
назад ужасом своих преследований потрясавшего Кастилию и
Арагонию. Я знал, что инквизиторы, со времени папской буллы
Summis desiderantes
, объезжают города И местечки,
выискивая лиц, виновных в сношениях с дьяволом, вывешивают
на дверях церкви или ратуши объявления, требующие
под страхом отлучения от церкви доносить о подозрительных
людях, хватают их, пользуются правом подвергать их пытке
и позорной казни. Очень быстро, как в минуту, когда захлебываешься,
припомнились мне, в последовательном ряде, и лобызание,
данное мною мастеру Леонарду, и мое заклинание
демона Анаэля, и общение с чернокнижником Агриппою,
и недавнее дружество с доктором Фаустом, и мгновенно порешил
я быть с моим застольным собеседником сколько можно
предупредительнее и обезоружить в нем все сомнения относительно
чистоты моей веры.
Поэтому, также назвав себя, принялся я с такой яростью
поносить проклятых лютеранцев и самого Мартина Лютера,
что наш капеллан, прежде слыхавший от меня рассуждения,
непохожие на эти, чуть не онемел от изумления, но тотчас,
от всей души, присоединился ко мне. Конец ужина в том и
прошел, что, осушая один за другим стаканы бахараха, мы
старались перещеголять друг друга в нещадной брани, обращенной
к Виттенбергскому пророку.
Брат инквизитор спрашивал гневно:
— И какой он философ? Он — ни скоттист, ни альбертист,
ни фомист, ни оккамист. Как не вспомнить предреченного
Иисусом Христом: восстанут лжепророки, дадут великие
знамения, которыми прельстят и избранных!
Наш капеллан вторил этой речи так:
— Разумеется, что помогал ему дьявол. Не случайно в
катехизисе Лютера имя Христа поминается лишь шестьдесят
три раза, а имя нечистого — шестьдесят семь раз.
А я добавлял еще:
— Прав был славный Томас Мурнер, когда назвал Мартина
Лютера просто большим дураком!
Несмотря на такое единодушие, я был очень рад, когда
дело дошло до десерта, лимонного сока и вишен в сахаре,
и его высокопреподобие возгласило благодарственную молитву:
Agimus tibi gratias, omnipotens Deus
1, так что можно
было наконец встать и начать прощаться. Во всяком случае,
я не промахнулся, бросая пригоршнями семена в душу своего
собутыльника, ибо впоследствии, с ужасом и отчаяньем,
пришлось мне увериться в силе этого брата Фомы, который
после первого знакомства усердно жал мне руку и даже
выспрашивал у меня, не служу ли и я тайно святой инквизиции.
На следующий день я проснулся с радостной мыслью,
что сегодня покину замок, невольно сравнивал себя с рыбой,
которой из сети вдруг открылся выход в речные струи, и действительно,
выйдя на внутренний двор, застал я все приуготовления
к отъезду. Глядя, как запрягают и седлают лошадей,
как навьючивают мулов, как размещают тюки по повозкам
Благодарение тебе, всемогущий боже
(лат ).
И телегам, вообще — при виде оживленной человеческой
деятельности я почувствовал такую бодрость, какой не испытывал
уже давно. Исчезла даже та упорная молчаливость,
которая держала меня в своих лапах последнюю неделю,
и я с большой охотой заговаривал с незнакомыми людьми,
давал советы и помогал сборам. Было во мне такое ощущение,
словно снаряжаю я некий караван, с которым отправляюсь
на поиски нового света и новой жизни.
Сборы заняли не менее двух часов, потому что хлопот
было не меньше, как если бы в поход выступала маленькая
армия. Не считая того, что в путь отправлялся теперь граф
с несколькими людьми из замка, с архиепископом ехала
немалая свита из монахов и прелатов, а также вся его походная
канцелярия с несколькими писцами, медик и аптекарь с
аптекою, цирульник и несколько слуг. Кроме этого, отдельные
телеги везли съестные припасы, вина, посуду, принадлежности
для спанья, белье, походную библиотеку и еще
немало тюков, набитых мне не ведомо чем. Думаю, что когда
Моисей выводил народ еврейский из Египта, не многим
больше было количества вещей и запасов, увозимых ими на
многолетнее странствие в пустыни, чем брал с собою архиепископ
Трирский в дорогу, где каждую ночь мог проводить
под кровом то замка, то монастыря.
Наконец в полдень наш сенешал дал сигнал военным
рогом, и все стали поспешно занимать назначенные им места,
и я в том числе, верхом на доброй лошади, данной мне графом,
поместился в арьергарде, где были и все другие люди замка.
Потом на балконе показались две фигуры: архиепископа и
графа — и с торжественной медленностью спустились по
лестнице вниз, где ждали: первого — закрытая, просторная
повозка, запряженная восьмериком, а второго — великолепный
конь в богатой попоне, с лентами и перьями, словно для
турнира. Дан был второй сигнал —- и сразу все пришло в движение:
лошадиные копыта стали подыматься, колеса вертеться,
повозки перемещаться, и, словно один многочленистый
змей, сжимаясь и вытягиваясь, длинный поезд архиепископа
пополз, увлекая с собой меня за ворога замка. Переехав
подъемный мост, который заметно погнулся под такой тяжестью,
мы разлились широкой толпой по той самой дороге,
по которой, две недели назад, я прибыл в замок, и возобновилось
мое прерванное путешествие, но при условиях, измененных
словно Аркалаем-волшебником, ибо, вместо доктора и его
друга, было со мной теперь целое шумное и блистательное
общество.
Выехав наконец в поле, испытывал я совершенно детскую
радость: вдыхал мягкий весенний воздух, как чудодейственный
бальзам, любовался разноцветной зеленью дальних лесов
и лугов, ловил на лицо, на шею, на грудь теплые лучи
солнца и весь ликовал, словно зверь, проснувшийся от зимней
спячки. Без душевной боли вспоминал я в тот час и об
Ренате, с которой всего восемь месяцев тому назад, впервые,
рядом, ехал через такие же пустынные поля, и Рената казалась
мне уже далекой и забытой, и я даже как-то сам удивился,
вспомнив те глухие пропасти отчаяния, в которые упал по
разлуке с ней, и еще недавние свои слезы на террасе замка.
Мне хотелось не то петь, не то резвиться, как школяру,
вырвавшемуся за город, на волю, не то вызвать кого-то на
поединок и биться шпага о шпагу, когда от сталкивающихся
клинков сыплются вдруг голубоватые искры.
Такое бодрое настроение духа продержалось во мне почти
весь день и только к вечеру сменилось некоторым утомлением,
преимущественно оттого, что ехали мы чересчур медленно,
с многочисленными остановками для отдыха и для завтраков.
Только в сумерках достигли мы наконец до цели всего пути:
монастыря святого Ульфа, хотя лихой ездок мог бы доскакать
до него от замка фон Веллен в два или с половиною два часа
всего-навсего. Когда передо мной выступила четвероугольная
ограда монастыря, обведенного рвом, как рыцарский замок,
не подумал я ничего другого, кроме того, что близок ночлег,
и никакое пророческое волнение не предупредило меня о том,
что меня ждало за этими стенами. Безо всякого внимания
выслушивал я объяснения одного из монахов, что монастырь
этот основан три столетия назад, святой Елизаветой, соревновавшей
святой Кларе, что в ризнице его хранятся святыни
единственные, как плат, коим опоясаны были чресла спасителя
на кресте,— и никак я не мог вообразить себе, что к этой
обители будет навеки, нержавеющими цепями воспоминания,
прикована моя душа.
Так как вестовые и здесь предупредили о приближении
архиепископа, то все, еще до нашего прибытия, уже было
готово, чтобы приехавшие могли не без удобства провести
ночь. Сам архиепископ и несколько его приближенных проехали
прямо в монастырь; для большинства лиц были очищены
и убраны домики ближней деревни Альтдорфа, а для графа
Адальберта наши люди тотчас принялись разбивать походную
палатку, словно в военном лагере. В нескольких местах были
зажжены большие смоляные бочки, от чего вокруг было
странно светло, и черные образы людей и лошадей, колыхавшиеся
при этом непокойном свете, казались чудовищными
призраками, выходцами из ада, собравшимися в волшебную
долину.
Когда, исполнив разные поручения, разыскал я палатку
графа, он уже был там и отдыхал, лежа на разостланной
медвежьей шкуре. Увидя меня, он спросил:
— Ну что, Рупрехт, не устал ты от похода?
Я возразил, что я — столь же ландскнехт, сколько гуманист,
и что если бы все походы совершались с такими удобствами,
как этот, не было бы ремесла более приятного, чем
воинское.
Граф распорядился, чтобы у меня всегда были наготове
чернила и перья, если ему, как Юлию Цезарю, придет в голову
диктовать во время пути, но вместо работы предпочел начать
беседу об обстоятельствах нашего путешествия, в течение
которой и сказал мне, между прочим:
— Кстати, тебе это будет любопытно, Рупрехт, так как
ты любишь все, что касается дьявола и всякой магии. Знаешь
ли, какая ересь проявилась в этом монастыре, куда мы приехали
с такой толпой? Мне самому только что рассказали. Дело
в том, что в монастырь поступила одна новая сестра, с которой
неотлучно пребывает не то ангел, не то демон. Одни из сестер
поклоняются ей, как святой, другие клянут ее, как одержимую
и как союзницу дьявола. Весь монастырь разделился на две
партии, словно синих и зеленых в Византии, и в распре приняла
участие вся округа, рыцари ближних замков, мужики
ближних деревень, попы и монахи. Мать аббатиса потеряла
всякую надежду справиться со смутой, и вот теперь архиепископу
и нам предстоит решать, кто здесь действует: ангел или
демон? или просто всеобщее невежество.
Только после этого сообщения первое предчувствие
вздрогнуло в моем сердце, и сразу смутное волнение окутало
мою душу, как окутывает предметы густой дым. Чем-то знакомым
повеяло на меня от слов графа, и мне представилось,
будто я уже слышал раньше об этой сестре, с которой пребывает
неотступно не то ангел, не то демон. С замиранием голоса
я спросил, не называли ли имени той новой монахини,
с прибытием которой в монастыре начались эти чудеса.
Немного подумав, граф отвечал:
— Вспомнил: ее зовут Мария.
Этот ответ во внешнем успокоил меня, но где-то в глубине
моего духа продолжалась тайная тревога. И, засыпая на своем
разостланном плаще, не мог я отогнать воспоминаний о том
дне, когда в деревенской гостинице разбудил меня долетавший
из соседней комнаты женский умоляющий голос. Доводами
разума старался я образумить себя и доказывал, что кругом
нет никого, кроме монахов и воинов, но мне все, и сквозь
первый сон, казалось, что сейчас я заслышу зов Ренаты.
И во сне ее образ был снова со мной таким живым и реальным,
каким еще ни разу до того не приводил его ко мне бог сновидений.
Эти предчувствия не обманывали меня, потому что на
другой день мне предстояло увидеть вновь ту, которую я уже
считал невозвратно утраченной.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Как архиепископ экзорцизмами боролся
с демонами в монастыре святого Ульфа
Утро следующего дня было ясное и яркое, и я, вышедши
рано в поле, присел на пригорке, спускавшемся к маленькой
речке, отделявшей наш лагерь от монастыря, и стал прилежно
его рассматривать. То был весьма обыкновенный монастырь,
каких много воздвигали в старину, безо всякой заботы о красоте
постройки, обнесенный толстыми стенами, заключавшими
в свой квадрат грубые строения для келий и один храм,
первобытно-стрельчатой архитектуры. Хотя видны были мне,
с моего возвышения, и двор, содержимый весьма чисто, и
кладбище, с посыпанными песком дорожками вокруг могил,
и крыльца отдельных домов, но час был еще столь ранний, что
все было пустынно и первая обедня еще не начиналась. И довольно
долго так сидел я, словно соглядатай, высматривающий
путь в неприятельский город, но преданный мыслям и
смутным и невыразимым, как впечатления от позабытого
сна.
Мечтания мои прервал брат Фома, приблизившийся неслышно
и приветствовавший меня как давнего друга, и я,
как ни тягостно мне было, что потревожили мое уединение,
почти обрадовался этой встрече, подумав тотчас, что от инквизитора
можно узнать подробности о сестре Марии: ибо
темное беспокойство не покидало моей души. Однако брат
Фома, вместо ответа на все мои вопросы, повел длинную
и лицемерную речь о развращении века сего и начал пространно
жаловаться, что потакают протестантам сами князья церкви.
Так, понизив голос, словно мог нас кто услышать, сообщил
он мне, что архиепископ кельнский, Герман, состоит в дружбе
с Эразмом, и притом долго щадил еретиков Падерборнских,
и что даже наш архиепископ Иоанн, в свите которого мы оба
состоим, не погнушался заключить союз с Филиппом Гессенским,
отъявленным лютеранцем. Очень может быть, что такие
клеветы рассчитаны были на то, чтобы услышать, в свою
очередь, от меня доносы на других лиц, хотя бы на нашего
графа, но я был очень осторожен в ответах и постоянно старался
перевести разговор на то событие, ради которого было
предпринято все наше путешествие.
В конце концов брат Фома сказал мне:
— Сестру Марию многие славят как святую и уверяют,
что обладает она даром исцелять больных одним наложением
рук, как благочестивейший король французский. Мне, однако,
скромная моя опытность подсказывает, что сестра эта состоит
в сношениях с дьяволом, который снискал ее доверие, являясь
к ней по ночам в образе инкуба. Такой грех, к сожалению,
все чаще проникает в святые обители, и недаром в Писании
сказано о грешнике:
Се — ты почиваешь на законе и хвалишься
о боге
. Князь-архиепископ надеется изгнать этого
духа силою молитвы и экзорцизмов, но я так полагаю, что
придется, с прискорбием, прибегнуть к допросу и пытке,
чтобы обличить порочную душу и найти соучастников преступления.
Большего я не мог добиться от инквизитора, да и беседа
наша вскоре прекратилась, так как раздался в монастыре звон,
призывающий во храм. С нашей высоты видно было, как
сестры выходили из дверей отдельных строений и вереницами
тянулись через двор к церкви; но тщетно всматривался я в
маленькие фигурки, которые, за дальностью расстояния и
одетые в одинаковые серые одежды клариссинок, все были
похожи друг на друга и казались марионетками уличного
театра. Когда последнюю из них поглотила пасть церковных
дверей и к нам стали доноситься звуки органа, мы с братом
Фомою попрощались: он направился слушать мессу, а я пошел
разыскивать графа.
Графа застал я уже совершенно одетым и в настроении
духа самом веселом, чем и постарался искусно воспользоваться,
чтобы проникнуть с его помощью в монастырь. Зная,
на какую приманку легче всего его поймать, я напомнил
ему о взглядах на демонов знаменитейшего Гемиста Плетона,
веровавшего в реальность демонов, полагая их богами третьего
порядка, которые, получив благодать от Зевса, ею охраняют,
укрепляют и возвышают людей. Также указал я графу
на возможность, что некоторые боги древности, пережив
столетия, достигли нашего времени и что не кто другой,
как Поджо Браччолино, повествует о древнем боге Тритоне,
изловленном на Берегу Далмации, где местные прачки заколотили
его насмерть вальками. Этими и подобными соображениями
постарался я возбудить в графе интерес к событиям
в монастыре, и наконец он, так как и без того подобало
ему быть близ архиепископа, объявил мне, наполовину смеясь:
— Ну, что ж, Рупрехт! Если так тебя занимают эти
ангелы и демоны, вселившиеся в бедных монашенок, пойдем
и поисследуем это событие на месте. Только заметь, что ни
Цицерон, ни Гораций никогда не повествуют ни о чем
подобном.
Не медля, вышли мы из нашей палатки, спустились в долину
речки, перешли ее по двум качающимся жердям, танцуя,
как гауклеры, и скоро были уже у монастырских ворот, где
сторожившая монашенка почтительно встала при нашем
приближении и поклонилась знатному рыцарю чуть не земно.
Граф приказал ей отвести нас к настоятельнице монастыря,
с которой был несколько знаком, и она проводила нас через
двор и садик в отдельный деревянный домик, в его второй
этаж, по шаткой лестнице, и, юркнув первая в дверь, потом
отворила ее, снова низко кланяясь и приглашая нас войти.
Весь этот маленький переход, путь от палатки графа до кельи
настоятельницы, почему-то запомнился мне необыкновенно,
словно бы врезал мне в память его картину некий гравер,
так что сейчас выступают передо мной отчетливо все изгибы
дорожек, все виды, менявшиеся при поворотах, все кусты
по сторонам.
Келья настоятельницы была невелика и вся заставлена
мебелью, старинной и тяжелой, со множеством святых
изображений везде: статуй Девы Марии, распятий, четок,
повешенных на стене, различных благочестивых картинок.
При входе нашем настоятельница, женщина уже весьма пожилая,
имя которой в монашестве было Марта, но которая происходила
из знатного и богатого дома, сидела, словно вся
ослабнувшая, в глубоком кресле, причем близ нее была только
ее келейница, но напротив уже стоял как докладчик брат
Фома, успевший втереться и сюда. Граф, очень почтительно,
назвал себя, напомнив прежнее знакомство, и настоятельница,
несмотря на преклонные годы, следуя, вероятно, уставу монастыря,
приветствовала его тоже весьма низким поклоном.
Наконец, после разных других учтивостей, требуемых
тем, что итальянцы называют bell parlare1, все мы заняли
свои места, граф сел в другое кресло против настоятельницы,
а я и брат Фома стали сзади него, как бы люди его свиты.
Только тогда наконец обратился разговор на свою истинную
тему и граф начал расспрашивать мать Марту о сестре Марии.
— Ах, высокочтимый граф!— отвечала мать Марта,—
то я пережила за последние две недели, что никогда, по
милосердию божию, не чаяла испытать во вверенном мне
монастыре. Вот скоро пятнадцать лет, по мере своих слабых
сил, пасу я стадо моих овец, и наша обитель была до сих пор
украшением и гордостью страны, ныне же стала соблазном
и предметом раздора. Скажу вам, что иные теперь даже
боятся приближаться к стенам нашего монастыря, уверяя,
что в него вселился дьявол или целый легион злых духов.
После таких слов граф стал вежливо настаивать, чтобы
настоятельница рассказала нам подробно все события последнего
времени, и она, не сразу и неохотно, приступила
наконец к подробному рассказу, который передам я здесь
в изложении, ибо речь ее была слишком пространной и не
во всем искусной.
Месяца полтора тому назад, по словам матери Марты,
пришла к ней безвестная девушка, назвавшая себя Марией,
и просила, чтобы позволили ей остаться при монастыре хотя
бы на должности самой последней служанки. Пришедшая
понравилась настоятельнице своей скромностью и разумностью
своей речи, так что, пожалев бездомную скиталицу,
не имевшую с собой решительно никаких вещей, она позволила
ей жить при монастыре. С первых же дней новая послушница
Мария проявила ревность необыкновенную в исполнении
всех церковных служб и усердие неистовое в молитве, часто
всю ночь до первой обедни проводя на коленях перед распятием.
Вместе с тем заметили вскоре, что множество чудесных
явлений сопровождало Марию: ибо то под руками ее
несвоевременно распускались на зимних стеблях цветы; то
видели ее в темноте осиянной некиим светом, словно нимбом;
то, когда молилась она в церкви, раздавался близ нее нежный
голос, исходивший из незримых уст, которые пели святую
кантику; то на ладонях ее выступали святые стигматы, словно
от пригвождения ко кресту. В то же время открылся у сестры
Марии дар чудотворения, и она стала исцелять всех больных
одним прикосновением, и стало их стекаться в монастырь все
больше и больше из окрестных селений. Тогда настоятельница
спросила у Марии, какой силой творит она эти чудеса.
1 искусством изящно разговаривать (ит.).
и она призналась, что неотступно сопровождает ее один
ангел, который дает ей наставления и поучает подвигам
веры, причем объяснила это все столь чистосердечно, что
трудно было усомниться в ее исповеди. Сестры же монастыря,
восхищенные ее дивными дарованиями, соединенными к тому
же с крайней скромностью и почтительностью ко всем,—
были исполнены пламенной к ней любовью, радуясь, что
девушка, столь святая, вошла в их союз, и, конечно, не почитали
уже ее послушницей, но равной себе или даже первой
среди других.
Все это длилось более трех недель, и за это время слава
сестры Марии возрастала как в округе, так и в самом монастыре,
где явились у нее поклонницы преданнейшие, не покидавшие
ее ни на шаг, славившие ее добродетели громогласно
и почти поклонявшиеся ей, как новой преподобной. Но среди
остальных сестер нашлись, понемногу, и недоброжелательницы,
которые стали высказывать сомнения, подлинно ли
божеским наитием творит свои исцеления сестра Мария и
не есть ли все происходящее в обители новые козни древнего
врага рода человеческого — дьявола? Обратили внимание, что
явления, везде сопровождающие сестру Марию, не всегда
подобали ангельской воле, ибо порой слышались близ нее как
бы удары невидимым кулаком в стену, или при ней некоторые
предметы сами собой вдруг падали, словно брошенные, и тому
подобное. Потом некоторые из сестер, приблизившихся к
сестре Марии, на исповеди покаялись духовнику, что с недавних
пор начали их бороть странные соблазны, а именно:
ночью, в их кельях, стали им являться образы прекрасных
юношей, как бы сияющих ангелов, которые уговаривали
вступить с ними в плотскую любовь. Когда обо всем этом
сказали сестре Марии, она весьма опечалилась и просила
удвоить молитвы, усилить посты и ревность иных монашеских
подвигов, говоря, что там, где близко святое, всегда рыщут
и духи коварства, ища погубить добрые семена.
Однако, хотя сестра Мария и ее приверженицы действительно
молились неустанно и подвергали себя всякого рода
благочестивым испытаниям, проявления злой силы в монастыре
стали усиливаться с каждым днем. Таинственные стуки
в стены, в пол, в потолок слышались везде, как в присутствии
сестры Марии, так и без нее; проказливые руки по ночам
опрокидывали мебель и даже святые предметы, путали содержимое
в ящиках, производили всякого рода беспорядок
в комнатах и храме; порой неизвестно кто метал с поля
в монастырь тяжелые камни, словно осыпая его ядрами, что
было весьма страшно; в темных проходах сестры ощущали
прикосновения незримых пальцев или вдруг попадали в чьито
темные и холодные объятия, что наполняло их трепетом
несказанным; затем демоны стали показываться воочию,
в виде черных кошек, являвшихся неведомо откуда и забиравшихся
смиренным сестрам под одежду.
Первое время настоятельница пыталась бороться с грехом
и наваждением уговорами и молитвами; после монастырский
священник читал достодолжные молитвы и окропил все покои
святой водой; еще после пригласили известного заклинателя
из города, который двое суток творил экзорцизмы, заговаривал
хлеб и воду, сор и пыль, но смятение только все возрастало.
Видения стали являться во все часы дня и ночи и во всех
углах: призраки показывались сестрам во время молитвы,
во время обеда, на постели, там, куда шли они за своей
нуждой, в кельях, на дворе, в церкви. Стали раздаваться
неизвестно откуда звуки арф, и сестры не имели сил одолеть
искушение и начинали плясать и кружиться. Наконец, демоны
стали входить в сестер и одержать их, так что, повергнув на
пол, подвергали всяким спазмам, корчам и мучениям. Сестра
Мария, хотя она тоже не избегала таких припадков, продолжала
уверять, что это лишь натиски злого воинства, с коими
должно бороться всеми силами, следуя указаниям ее ангела,
и оставались сестры, которые продолжали верить ей и чтить
ее. Но зато тем яростнее кляли ее другие, говоря, что это она
напустила порчу на монастырь, и обвиняя ее в пакте с дьяволом,
так что совершилось великое разделение в обители и
распря постыдная и губительная. Тогда-то, в такой крайности,
решено было обратиться к князю-архиепископу,
коему, по преемству от святых апостолов, дано в сем мире
вязать и разрешать грехи наши.
Вот что рассказала нам мать Марта, в длинной и запутанной
речи, хотя она повторяла ее, по-видимому, не первый
раз, и, пока она говорила, узнавал я с несомненностью черты
из образа Ренаты, так что страх и отчаяние разом вселились
в мою душу, тоже как демоны, и я слушал повествование, как
осужденный чтение смертного приговора. Когда настоятельница
кончила рассказ, граф, проявивший к нему неожиданное
для меня внимание, спросил, нельзя ли призвать сюда сестру
Марию, чтобы задать ей несколько вопросов.
— Несколько дней,— отвечала настоятельница,— что я
запретила ей выходить из кельи, ибо присутствие ее возбуждает
волнение — и за трапезой, и в часы святой мессы. Но
тотчас я пошлю за ней и прикажу привести ее.
Мать Марта сказала вполголоса несколько слов своей
келейнице, и та, поклонившись, вышла, а я, при мысли, что
сейчас увижу Ренату, едва мог стоять на ногах и принужден
был опереться на стену, как человек совсем пьяный. А между
тем, как послушница ходила за сестрой Марией, настоятельница
с
...Закладка в соц.сетях
