Жанр: Драма
Огненный ангел
...ната ответила мне с неожиданной
горячностью, что не могу же я требовать, чтобы
она не видала никого в мире, и спросила, неужели, приглашая
ее с собою в Новый Свет, намерен я там заточить
ее в четырех стенах. Я не побоялся указать Ренате на всю
неосновательность ее речей, но она ничего не хотела слушать
и, осыпав меня упреками, пригрозила тут же уйти из
дома, как из тюрьмы.
Правда, обменявшись, словно ударами шпаги, очень жестокими
словами, мы через несколько минут оба увидели нелепость
нашего спора и поспешили задуть огонь распри
буйным ветром клятв и признаний и залить его влагой
поцелуев и ласк,— но под пеплом остались живые искры.
Дня через два после этого происшествия Рената вдруг объявила
мне, что в послеобеденный час намерена идти к нашей
соседке и что меня также ждут на это собрание. Я с негодованием
ответил, что не хочу сохранять вздорного знакомства;
когда же Рената, несмотря на то, принарядилась и
ушла из дому, я, как бы в отместку ей, пошел к Матвею,
к которому порывался давно,— и то было в первый раз
после моей болезни, что мы разлучились с Ренатою.
Матвей встретил меня ворчливо, но добродушно, а Агнесса,
которая, по всему судя, была теперь осведомлена о
существовании в моей жизни Ренаты,— робко и недоверчиво.
Я постарался пробить тот лед, которым затянулось
наше дружество с Агнессою, и долго занимал ее рассказами
о Новой Испании, которыми производил неизменное
впечатление на всех новознакомых, еще раз повествуя
и о разрушенных храмах майев, и о громадных кактусах,
и об опасных охотах на медведей и унце. Расстались мы
снова друзьями, и, когда, вернувшись домой, услышал я
от Ренаты лукавые слова о каком-то юноше, сыне купца,
проявлявшем к ней особенное внимание в доме соседки,
я поспешил с своей стороны сообщить об Агнессе, которая
завлекла мое любопытство в доме Матвея. Этот новый
наш поединок, где клинки старались поразить ревность
противника, кончился в мою пользу, ибо Рената, сначала
делавшая вид, что пренебрегает моими признаниями,
скоро перешла к жалобным упрекам, а потом не удержала
и слез, так что я должен был, утешая ее, поклясться, что
не чувствую никакого влечения к Агнессе, а она призналась
мне, что сын купца существует только в ее воображении.
Это не помешало тому, чтобы через немного дней Рената
опять объявила мне, что приняла какое-то приглашение
соседки, на что я ответил новым посещением Матвея.
А так как подобный турнир имел и еще продолжения,
то в короткое время я действительно сделался частым посетителем
Виссманов и, оставляя Матвея его ученым книгам,
стал проводить долгие часы с Агнессою. Мне очень
нравилось это создание, тихое и кроткое, девушка, с которой
хорошо было говорить обо всем на свете, ибо все
для нее было ново и всему она верила с доверчивостью
младенца. В собственной же ее голове бабушкины сказки
были причудливо перемешаны с университетской мудростью,
которою сбивал ее с толку брат, и это приводило ее
к самым забавным и несообразным представлениям и соображениям,
которыми я любил тешить себя, как дети игрушками.
Агнесса вполне серьезно спрашивала меня, правда
ли, что на лице человека написано латинскими буквами
Homo Dei1, причем два глаза суть две буквы О, нос—бу1
Человек божий (лат.).
заботился только о том, чтобы успокоить больную, уговаривая
ее не думать пока о совершившемся и пытаясь утешить
ее обещанием лучших дней, когда я буду посвящать
ей все часы и минуты. Но Рената на мои речи отрицательно
качала головой или улыбалась мне снисходительно,
как улыбается мать ребенку, пытающемуся развеселить ее
тоску своими игрушками. Убаюкиваемая моими ласковыми
речами, она, впрочем, скоро уснула сном утомленного и
замученного, а я уснул близ нее, как в прежние дни, когда
мы еще не были близки.
Однако, в ту же самую ночь, мог я убедиться, что не
легкомысленно говорила Рената, будто вся жизнь ее переломилась
надвое: на первой заре Рената разбудила меня,
и лицо ее было странно торжественным, когда она попросила
меня помочь ей встать и проводить к ранней обедне.
Я повиновался, невольно подчиненный строгостью ее голоса
и тишиной утреннего часа, и Рената, поспешно одевшись,
заставила меня отвести ее, хотя была так слаба, что
едва могла ступать, в церковь святой Цецилии. Там, упав
на аналой, Рената, среди яркой пестроты и позолоты храма,
молилась ненасытно и заливалась слезами до самого
конца службы, как последняя грешница, ищущая отпущения
грехов. И, глядя на ее ревность, начал я понимать, что
в душе Ренаты произошла не мимолетная перемена, но
свершился какой-то большой переворот, изменивший надолго
все ее мысли, чувствования, пожелания, словно перестроивший
по новому плану все ее существо.
Действительно, отсюда началось для Ренаты, и для меня
с ней, совершенно новое существование, и порой мне
казалось, что если и можно найти единство между всеми
ликами Ренаты, являвшимися мне прежде, то новый ее образ
принадлежит вовсе другой женщине. Не только Рената
высказывала совсем иные, чем прежде, суждения, не только
повела совсем новый образ жизни, но я не узнавал самого
ее способа говорить, действовать, обращаться с людьми,
не узнавал самого звука ее голоса, ее походки, пожалуй,
и лица. Но тогда напоминал я себе, что рассказывала мне
Рената о своем детстве, как проводила она ночи напролет
в молитве, как выходила обнаженной на холод, как бичевала
себя или терзала груди остриями; или еще те слова,
какие она сказала мне на барке, когда мы плыли с нею
к городу Кельну:
Всем нам, каждому, надо было бы ужаснуться
и, как оленю от охотника, бежать в монастырскую
келью
,— и я понимал, что все это уже было в Ренате и
раньше, но лишь скрывалось — как тело под случайными
одеждами.
Чтобы изобразить, хотя бы в самых общих чертах, эту
последнюю пору нашей совместной жизни с Ренатою, должен
я прежде всего сказать, что в свое покаяние внесла
она ту же исступленность, как раньше в скорбь, а потом
в страсть. В один из первых дней после видения захотела
она пойти на исповедь и, сколь я ни предостерегал ее от
такого опасного поступка, действительно исполнила свое
намерение в нашей приходской церкви. Не знаю, чистосердечно
ли покаялась Рената перед нашим патером в своих
прегрешениях, иа которых меньшее, будь оно обнародовано,
могло повести ее на костер ведьм,— но, вернувшись
домой, умиленная и в слезах, сообщила она мне об епитимий,
на нее наложенной. И с того дня, выполняя ее, она
не пропускала утра, чтобы не быть у мессы, каждый церковный
звон встречала молитвой, каждый вечер молилась
у аналоя до изнеможения, держала все предписанные верным
посты, в среду, пятницу и субботу, а порою вскакивала
и среди ночи, чтобы опять, ломая руки, рыдая, молить
об отпущении грехов. Не довольствуясь указанными ей испытаниями,
Рената жаждала всячески усилить свои подвиги,
чтобы полнее выразить свое покаяние, а может быть,
чтобы скорее выпросить себе прощение. Не раз я удерживал
ее, когда она яростно билась головой об стену, не раз
подымал с полу потерявшей сознание от усталости на молитве,
а однажды вырвал из ее рук кинжал, которым она
уже начертила у себя на груди кровавый крест. В эти минуты
у Ренаты всегда было лицо счастливое и детское, и
она упрашивала меня кротко:
— Рупрехт, оставь меня, мне хорошо, мне хорошо!
Ко мне в те первые дни своего покаяния Рената относилась
ровно и ласково, как сестры к братьям в бригиттианских
монастырях, не возражая мне резко, подчиняясь
мне в малом, но во всем существенном твердо держась своего
пути. Разумеется, Рената отрекалась от всякого соблазна
страсти, не позволяла мне даже прикоснуться к ней
и говорила теперь о земной любви с той же холодностью,
как любой схоластик.
Настойчиво убеждала меня Рената присоединиться к
ее покаянию, упрашивала о том на коленях и со слезами,
как добрая сестра, или заклиная с угрозами, как проповедник,—
но в моей душе, куда бросил свои семена Яков Вимфелинг,
эти призывы не могли найти отзвука. Всю мою
жизнь твердо сохранял я в глубине сердца живую веру в
творца, промыслителя мира, в его благодать и искупительную
жертву Христа Спасителя, однако никогда не соглашался,
чтобы истинная религия требовала внешних проявлений.
Если господь бог дал людям во владение землю,
где лишь борьбой и трудом можно выполнить свой долг
и где лишь страстные чувства могут принести истинную
радость,— не может его справедливость требовать, чтобы
отказались мы от трудов, от борьбы и от страсти. Кроме
того, пример монахов, этих настоящих волков в овечьих
шкурах, которые давно уже стали широкой мишенью,
продырявленной всеми стрелами сатиры,— достаточно показывает,
как мало приближает к святости жизнь праздная
и тунеядная, хотя бы вблизи от алтаря, при каждодневных
мессах.
Впрочем, искренность и увлеченность, с какими отдавалась
своему покаянию Рената, настолько оживили во мне
мое чувство к ней, что я в течение недели или даже дней десяти
делал вид, будто испытываю то же, что она, так мне хотелось
не отходить от нее, разделять все ее минуты. Вместе
с Ренатою посещал я церкви, опять, прислонясь к колонне,
следил за ней, склоненной к молитвеннику; слушал мерное
пение органа и воображал безнадежно, что это шумят
вокруг нас мексиканские леса. Не отказывал я Ренате и
тогда, когда она звала меня молиться с собой, ласково ставила
близ себя на колени и нежно просила, чтобы я повторял
за нею слова псалмов и кантик. Отдавал я себя
в волю Ренаты и тогда, когда хотелось ей каяться во всем,
ею в жизни совершенном, когда, став передо мной на колени,
она целые часы, заливаясь слезами, проклинала себя и
свои поступки, рассказывала мне о своем постыдном прошлом,
причем, как мне кажется, находила особую сладость в
том, чтобы обвинять себя в самых черных преступлениях, в
которых не была повинна, взводить на себя самые стыдные
небылицы.
В этих рассказах свою жизнь с графом Генрихом изображала
она как сплошной ужас, ибо уверяла теперь, что
тайное общество, в котором Генрих мечтал стать гроссмейстером,
было общество самых низших магов, служивших
черную мессу и готовивших ведьмовское варево. По словам
Ренаты, именно в эти дни были ей указаны пути на
шабаш и тайны магии, так что она только притворялась,
будто постигает их вместе со мной. Однако и о нашей совместной
жизни тут же, с не меньшим волнением, рассказывала
Рената такие вещи, которым я никак не мог дать
веры и которые являли события, лично мною пережитые,
словно отраженными в изогнутом зеркале. Так, заверяла
меня Рената, что перед встречей со мной не было у нее
другого желания, как затвориться в монастырь. Но затем
некий голос, принадлежавший, конечно, врагу человеческому,
сказал ей над ухом, что демоны отдадут ей Генриха,
если она взамен поможет им уловить в их сети другую
душу. После этого вся наша жизнь будто бы в том
лишь и состояла, что Рената, применяя ложь и лицемерие,
старалась вовлечь меня в смертные грехи, не останавливаясь
ни перед какими обманами. Если бы поверить Ренате,
то пришлось бы допустить, что роль стучащих духов играла
она сама, чтобы заманить меня в область демономантии,
что мои видения на шабаше были ею мне подсказаны,
что Иоганн Вейер был прав, уверяя, будто это Рената разбила
лампады при нашем магическом опыте, и подобное.
Между прочим, решительно потребовала Рената, чтобы
магические сочинения, все еще лежавшие на столе в ее
комнате, были уничтожены или выброшены, и сколько ни
возражал я против такой незаслуженной казни книгам
Агриппы Неттесгеймского, Петра Апонского, Рогерия Бакона,
Ансельма Пармезанского и других, но она оставалась
непреклонной. Унеся груду томов, я спрятал их в
дальнем углу своей комнаты, ибо почитал святотатством
уподобляться папе, сжегшему Тита Ливия, и подымать
руку на книги как на лучшее сокровище человечества.
Но, взамен исчезнувших томов, на столе Ренаты скоро появились
другие, столь же тщательно переплетенные в пергамент
и с не менее блестящими застежками, да, пожалуй,
и содержанием отличающиеся не более, чем груша от яблока,
ибо и они усердно трактовали о демонах и духах.
А так как большинство тех новых сочинений, к которым
тянулась теперь жаждущая душа Ренаты, также было написано
по-латыни, то пришлось мне опять быть толмачом,
и повторились для меня с Ренатою часы общих занятий,
когда, рядом за столом, склонясь к страницам, вникали мы
оба в слова писателя.
Добывать книги приходилось, конечно, опять мне, так
что я возобновил свои посещения Якова Глока и опять
стал рудокопом в его богатых шахтах; но Рената резко
воспрещала мне приносить сочинения Мартина Лютера и
всех его приспешников и подражателей, я же ни за что
не хотел, чтобы она читала какого-нибудь Пфефферкорна
Или Гогстратеиа, так что, исключив всю современную литературу
двух воинствующих станов, должно было мне ограничить
свои выборы теологами прежнего покроя, трактатами
старой и новой схоластики. Впрочем, первое, что
досталось нам, была благородная и интересная книга Фомы
Кемпийского
О подражании Христу
, но тотчас последовали
разные
Ручные изложения веры
.
Enchiridion
,
на которых было помечено:
Eyn Handbuchlein
cynem yetzlichen Christenfest nutzlich bey sich zuhaben
1,
далее заманчивые по заглавиям, знаменитые, но своей
славы не заслуживающие трактаты, как
Die Hymelstrass
2
Ланцкранны или
О молитве
Леандра Севильского,
еще после — жития святых, как-то: Бернарда Клервосского,
Норберта Магдебургского, Франциска Ассизского,
Елизаветы Тюрингенской, Екатерины Сиенской и других,
и, наконец, сочинения двух солнц этой области,— два фолианта,
один поменьше, другой несоразмерно громадный,
за которые не пожалел я талеров, но в которых недалеко
мы подвинулись: серафического доктора Иоганна Бонавентуры
Itineraruim mentis
3, местами не лишенное увлекательности,
и универсального доктора Фомы Аквината
Summa Theologiae
4 — книга совершенно мертвой
и ожить не способной учености. Рената хваталась, как за
якорь спасения, то за одно, то за другое сочинение и торопила
меня то переводить ей страницу жития, то истолковать
теологический спор, восхищаясь описываемыми чудесами,
устрашаясь угрозам адских мук и с наивностью, ей
несвойственной, принимая за истины всякие нелепые измышления
схоластических докторов.
Я не упомню сейчас всей суммы вздоров и несообразностей,
какие довелось нам вычитать при этих наших усердных
занятиях, достойных более осмотрительного применения,
но я приведу здесь несколько примеров тех рассказов,
которые с особенной силой потрясали Ренату, вызывая
на ее ресницы слезы. Так, с истинным ужасом читала
Рената у Фомы Аквината описание преисподней,
более полное, нежели у поэта Данте Алигиери, с точным
означением, где будут находиться и каким мучениям подвергнутся
различные грешники: праотцы, умершие до при1
Маленькое руководство, которое полезно иметь при себе, к нынешнему
Христову празднику
(нем.).
2
Дорога в небо
(нем.).
3
Путеводитель ума
(лат.).
4
Сумма теологии
(лат.).
498
шествия Христа, дети, умершие до крещения, тати, убийцы,
блудники, богохульники. С соответственным умилением
слушала Рената перечисление числа ударов, какие были
получены Спасителем после предания, причем оказывалось,
что ударов бичом было 1 667, ударов рукой — 800,
особо заушений — 110; тут же сообщалось, что слез было
им пролито на Масличной горе 62 200, а капель кровавого
пота — 97 307; что терновый венец причинил пречистому
челу 303 раны, что стонов было им испущено 900
и т. д. Умилял Ренату рассказ, как явилась Екатерине Сиенской
богоматерь, подвела ее к своему сыну, который и
подал святой, в знак обручения, кольцо с бриллиантом и
четырьмя жемчужинами, под звуки арфы, на которой играл
царь Давид; или, как святой Ютте, в Тюрингии, явился
сам Христос, позволил ей прижать уста к своему прободенному
ребру и сосать пречистую свою кровь. Не менее
серьезно принимала Рената повести, будто из могилы святого
Адальберта в Богемии, когда ее открыл епископ
Пражский, излилось столь укрепляющее благоухание, что
все присутствующие три дня после того не нуждались в
пище, или будто в одном женском цистерианском монастыре,
во Франции, святость жизни была столь высока, что,
с божьего благословения, дабы не вводить в монастырь никого
со стороны и все же продолжать его население, каждая
монахиня, не зная мужа, родила по девочке, которая
должна была стать ее преемницей. Не знаю, всегда ли вера
враждует с рассудком и правда ли, что занятия теологией
размягчают мозг, но, глядя, как доверчиво слушает
эти истории Рената, которая в другие дни умела пользоваться
логикой, мог я только повторять слова святого Бернарда
Клервосского:
Все грехи возникают из греха неверия
.
Что до меня, схоластические бредни, как новинка, забавляли
меня только первые дни, а так как сочинения теологические
имеют одну плохую особенность: все они очень
похожи одно на другое,— то скоро часы чтения с Ренатою
сделались для меня неприятной обязанностью. Любовь моя
к Ренате, вдруг ожившая под влиянием ее видения, стала
замирать снова, словно шар, который кто-то подтолкнул
неожиданно, но который все равно не может свободно
катиться по каменистой дорожке. И очень скоро монастырский
образ жизни, который ввела у нас в доме Рената, с
молитвами, коленопреклонениями, воздыханиями и постами,
начал казаться мне каким-то неуместным маскарадом.
Я начал уклоняться от того, чтобы сопровождать Ренату
диких скалах, в гроте, и что молнии неба и нимфы леса
приветствуют наш союз, как когда-то Энея и Дидоны:
Fulsere ignes et conscius aether
Gonnubiis, jummoque ulularunt verlice Nymphae'
И Рената, потеряв строгий облик монахини, повторяла
мне слова ласки, которые для меня были нежнее всех звуков
виолы и флейт:
— Рупрехт! Рупрехт! Мне больше ничего не надо, только
ты люби меня; я не хочу ни блаженства, ни рая, я хочу,
чтобы ты был со мной, чтобы ты был мой, а я — твоя.
Я люблю тебя, Рупрехт!
Но зато, когда миновал порыв страсти, когда, словно
из какого-то ничто, опять выступили кругом стены нашей
комнаты и вся ее обстановка, и стали нам видны и книги,
разбросанные по столу, и упавший на пол том проповедей
Бертольда Регенсбургского, и мы двое, простертые в утомлении
на смятой постели,— тотчас охватило Ренату отчаянье.
Вскочив, кинулась она к аналою, стала на колени, шепча
молитву, но потом так же быстро поднялась, бледная,
гневная, и стала бросать в меня упреки:
— Рупрехт! Рупрехт! Что ты сделал! Я знаю, тебе только
одно это и нужно! Я знаю, ты во мне ничего другого
не ищешь, не хочешь. Но зачем тогда я тебе? Иди в публичный
дом,— там ты за малые деньги найдешь себе женщин.
Предложи себя любой девушке, и ты получишь жену,
которая будет тебе служить каждую ночь. Но тебе нравится
искушать меня именно потому, что я отдала свою душу и
свое тело богу!
На это я возразил:
— Рената, будь милосердна и справедлива! Вспомни,
я целые месяцы жил близ тебя, не добиваясь твоих ласк,
когда думал, что ты обручена другому, и не жаловался
на твою бесстрастность. Но как хочешь ты, чтобы я сносил
ее спокойно, когда знаю, что ты меня любишь, когда чувствую
близость твоей любви? Я- не верю, что господу богу
неугодна ласка двух любящих, и ты еще несколько минут
назад говорила, что за нее готова отдать блаженство будущей
жизни.
Но вместо ответа Рената начала рыдать, как она всегда
Загорелись огни, и союза свидетель горный эфир
высях стонали утесов (лат ). (Пер. В. Брюсова.)
и нимфы на
г рыдала, то есть безудержно и безутешно, так что напрасно
пытался я ее успокоить и утешить, прося у нее прощения,
обвиняя самого себя, обещая ей, что ничего, подобного
этому дню, не повторится никогда. Не слушая меня, Рената
плакала словно о чем-то погибшем безвозвратно, как
могла бы плакать разве девушка, нечестно обольщенная
соблазнителем, или как, может быть, плакала праматерь
Ева, понявшая лицемерие Змия. Я же, видя эти слезы и
эту тоску, сам себе давал решительные клятвы, что никогда
больше не поддамся искушению, что лучше покину Ренату,
ежели опять выставлю себя в ее глазах человеком, ищущим
грубых наслаждений, так как не их, а ласковых глаз
И нежных слов жаждал я.
Однако, несмотря на эти обещания, данные мною и Ренате
и себе, тот день послужил образцом для многих других,
вылепленных хотя и из другой глины, но в тех же формах,
притом с такой точностью, что во всех них занимала
свое место Агнесса. Обычно происходило все так, что
я шел днем к Агнессе, слушал ее тихие речи, смотрел на
ее льняные косы и с душой успокоенной, как заштилевшее
море, возвращался к Ренате, по пути напоминая себе,
что сегодня буду я владеть собою строго. Дома большею
частью начинали мы чтение какого-нибудь назидательного
сочинения, причем, преодолевая чувство скуки, старался
я вникать в рассуждения, любопытные для Ренаты,—
но понемногу близость ее тела увлекала меня, как некий
любовный фильтр, и, почти сам не примечая того, я то приникал
губами к ее волосам, то теснее прижимал ее руку
к своей. Вспоминая теперь эти минуты, думаю, что, может
быть, не всегда первый повод подавал я, но что одинаковое
со мною чувство испытывала и Рената, которая
также влеклась, против воли, к страсти, или что было во
всем этом влияние существ, нам враждебных и незримых.
Во всяком случае, без одного исключения, все наши чтения,
после первого нашего грехопадения, стали завершаться
одинаково: сначала исступленными ласками и взаимными
клятвами, а потом отчаяньем Ренаты, ее слезами и
жестокими укорами и моим поздним раскаяньем. И число
этих образов, сходных друг с другом, как листья одного
дерева, увеличивалось в нашей памяти каждый день на
один.
Так наша жизнь, словно завиваясь суживающимися
кольцами водоворота, замкнула наконец в очень тесный
круг то, что прежде она обнимала широким обхватом.
со стола тяжелые книги и стала метать их в меня, как ядра
из баллисты, а за ними и все другие мелкие предметы, находившиеся
в комнате.
Защищаясь, сколько было можно, от этого града, хотел
я говорить и образумить Ренату, но ее каждое мое
новое слово приводило в большее раздражение, каждое мое
движение возбуждало еще и еще. Я видел ее лицо, бледное,
как никогда, и искаженное судорогами до неузнаваемости,
я видел ее глаза, в которых зрачки расширились вдвое,—
и весь ее облик, все ее тело, находившееся в непрерывной
дрожи, доказывали мне, что не она владеет собой, но ктото
иной распоряжается ее телом и ее волей. И вот в ту минуту,
слыша повторные крики Ренаты:
уйди! уйди!
, видя,
в какую ярость приводит ее мое присутствие, принял я решение,
может быть, неосторожное, но за которое сегодня
все же не смею упрекать себя: я решился действительно
уйти из дому, полагая, что без меня Рената скорее овладеет
собой и успокоится. Кроме того, не мог я оставаться твердым,
как марпезийская скала, слыша непрестанные оскорбления
себе, и хотя понимал умом, что Рената за них не
ответственна, однако не без труда удерживал я себя, чтобы
не крикнуть ей в ответ и своих обвинений.
Итак, я предпочел, повернувшись, быстро выйти из
комнаты и слышал за собой неудержимый хохот Ренаты,
словно бы она торжествовала долгожданную победу. Приказав
Луизе подняться наверх и ждать приказаний госпожи,
я накинул плащ и вышел на весенний воздух, в сумерки
подступавшего вечера,— и такой странной показалась
мне узкая улица, и высокие кельнские дома, и еще
белый месяц над ними, после сумасшедшего дома, в котором
только что слышал я вопли, скрежет и смех. Я шел вперед,
не думая ни о чем, только дыша всей грудью, только
вбирая глазами темнеющую синь неба, и вдруг сам удивился,
увидя себя у дверей дома Виссманов, куда меня как-то
сами завели мои ноги. Я, конечно, не вошел к ним вторично,
но, перейдя на другую сторону улицы, заглянул в окна,
и мне показалось, что я узнал милый и нежный облик
Агнессы. Успокоенный уже этим одним, а может быть, и
всей прогулкой, я медленно направился домой.
Но у нас нашел я Луизу в смятении, а комнату Ренаты
пустой, причем на полу валялись ее вещи, некоторые части
одежды, какие-то лоскуты, веревки,— и все обличало, что
кто-то здесь поспешно готовился к отъезду. Конечно,
я догадался сразу, что произошло, и охватил меня крайний
ужас, как неопытного мага, который втайне заклинал демона
явиться и вдруг упал ниц при его страшном появлении.
В волнении начал я расспрашивать Луизу, но она немногое
могла объяснить мне.
— Госпожа Рената,— так бормотала Луиза,— сказала
мне, что вы попрощались с нею и что она уезжает на несколько
дней. Она приказала мне помочь ей собрать ее
вещи, но запретила за ней следовать. Я же никогда не
возражаю господам и делаю все, как они прикажут. Вот
только удивило меня, что у госпожи Ренаты вся рука была
в крови, ну да я ей рану перевязала чистым полотном.
Спорить с глупой старухой или бранить ее было бесполезно,
и я, не отвечая на ее причитания, побежал, с непокрытой
головой, на улицу. Мне казалось, что Рената не
могла уйти далеко, я надеялся нагнать ее, упросить, умолить
вернуться. Я толкал редких вечерних прохожих, я
сам натыкался на стены и без толку, с сердцем, бьющимся,
как молот кузнеца, пробегал улицу за улицей, пока не
послышался звон уличных цепей и не замелькали, там и
сям, во мраке переносные фонари. Тогда я понял бессмысленность
своих поисков и вернулся к себе, потрясенный и
растерявшийся.
Хотя утешал я сам себя соображением, что не успела,
конечно, Рената выйти из города, прежде чем заперли
ворота, однако все же первая ночь, которуя я провел без
нее, была поистине страшной. Сначала я бросился в свою
постель и ждал мучительно, против всякого вероятия, что
вот раздастся стук в дверь и вернется Рената,— встречая
каждый шорох, как надежду, как предзнаменование. Потом,
вскочив, я стал
...Закладка в соц.сетях
