Жанр: Драма
Огненный ангел
... на колени и начал молиться с тем же
исступлением, с каким молилась сама Рената, заклиная
Всевышнего вернуть мне ее, вернуть во что бы то ни стало,
какой бы ценой то ни было. Я давал сотни обетов, исполнить
которые клялся, если только Рената вернется: клялся
заказать тысячу обеден, клялся положить десять тысяч
поклонов, клялся пойти пешком ко гробу господню, соглашался
отдать взамен все другие радости жизни, какие
еще могли ожидать меня в будущем,— сам понимал всю
нелепость своих обетов и все же произносил их, сжимая
руки. Потом бросился я в опустелую комнату Ренаты,
где все еще было живо ею, ложился на ее постель, на ту
простыню, к которой она еще вчера прижимала свое тело,
целовал ее подушки и грыз их зубами, воображал Ренапоникала
в мои объятия, прижималась к моей груди своим
маленьким, хрупким телом, или шла ко мне навстречу из
зеркальных зал, торжествующая, как царица, мне дарующая
венец, или, напротив, входила бледная, больная, истомленная,
простирая руки, прося защиты... Я просыпался,
словно падая с высокой башни счастия во мрак и холод
своего отвержения...
Так провел я, в мечтаниях, несколько дней, а потом овладело
мною последнее отчаянье и безнадежность крайняя,
так что не стало у меня сил даже для поисков. Я круглые
сутки оставался в своих комнатах, наедине с тоской, словно
преступник, запертый в тюрьме вместе с дикой обезьяной,
которая каждый миг опять бросается на него и его
душит своими цепкими руками. Порой призывал я к себе
Луизу и начинал в сотый и сто первый раз расспрашивать
ее об обстоятельствах, при которых ушла Рената, особенно
упорно повторяя вопрос:
Так она сказала, что уезжает
лишь на время?
— и мучил бедную старуху до тех пор,
пока она, качая головой, не уходила от меня сама. Тогда
предавался я воспоминаниям о Ренате, перебирая в уме
все дни и часы, какие мы с нею провели, подобно тому как
скряга пересыпает с ладони на ладонь скопленные им монеты,
и иногда смеясь от радости, как идиот, когда в памяти
вдруг всплывало забытое слово, забытый взгляд
Ренаты. А то еще выдумывал я всякие приметы, одну нелепее
другой, которыми не то чтобы обольщал, но как-то
тешил себя. Так, смотря в окно, я говорил себе:
Если
справа по улице сейчас пойдет мужчина, то Рената ко мне
вернется
. Или так:
Если я сосчитаю, не сбившись, до
миллиона, то она еще в Кельне
. Или еще:
Если я вспомню
по именам всех своих товарищей по университету, то
я встречу ее завтра
. И в таком состоянии бессилия и безволия
проходили опять дни, и мне становилось все более
странно подумать о том, что я могу вернуться к людям, а
образ самой Ренаты уже казался мне не воспоминанием о
живом человеке, но каким-то святым символом.
Однажды придумал я новую игру, а именно, сидя в
кресле, закрывал глаза и воображал, что Рената здесь,
в комнате, что она переходит от окна к столу, от постели
к алтарю, что она подходит ко мне, касается моих волос.
В увлечении я действительно словно слышал шаги, шуршание
платья, словно ощущал прикосновение нежных пальцев,
и этот самообман был мучителен и сладостен. Так упивался
я фантазией целые часы, и слезы не раз наполняли мои
глаза, но вдруг сердце мое остановилось и тотчас забилось
мятежно, а руки похолодели: я услышал реальный шорох
платья и отчетливые женские шаги в комнате.
Я открыл глаза: передо мною была Агнесса.
Медленным, словно несознательным движением Агнесса
приблизилась ко мне, опустилась передо мной на колени,
как, бывало, я перед Ренатою, взяла мою руку и прошептала
мне:
— Господин Рупрехт, отчего вы давно не рассказали
мне про себя все?
Была такая ласковость в ее голосе и он так осторожно
коснулся ран моего сердца, что не было мне ни стыдно
своей скорби, ни страшно присутствия чужого в этой комнате.
Я тоже сжал руку Агнессе и так же тихо, как говорила
она, сказал в ответ ей:
— Останьтесь со мной, Агнесса; благодарю вас, что вы
пришли.
И тут же, так как я не мог в тот час думать ни о чем
ином, стал я говорить Агнессе о Ренате, о нашей любви,
о моем отчаяньи. Нашла свое утоление давно томившая
меня жажда назвать вслух, громко, свои чувства, с беспощадностью,
в точных терминах, определить свое положение,—
и слова вырывались у меня как-то против моей
воли, без удержу, иногда без связи, как у сумасшедшего.
Я видел, как бледнела Агнесса от моих признаний, как
светлый и всегда беспечный взгляд ее застилался слезами,
но воздержаться уже не имел силы, ибо вид чужого страдания
как-то облегчал мое собственное. Если же Агнесса
пыталась вставить свое слово, чем-нибудь утешить меня, я
насильственно прерывал ее речь и продолжал свою еще
в большем исступлении, словно меня уносил в бездну на
своих к рылах какой-то демон.
Безумный порыв мой длился, вероятно, около часа, и
наконец Агнесса, не выдержав той пытки, какой я подверг
ее, вдруг, зарыдав, упала на пол и повторяла:
А обо мне,
обо мне вы и не думали никогда!
Тут я несколько опомнился,
поднял Агнессу, усадил ее в кресло, говорил, что
я признателен ей за ее доброту бесконечно, и действительно,
в ту минуту испытывал к ней всю нежность любящего
брата. Когда же Агнесса успокоилась, отерла покрасневшие
глаза, привела в порядок растрепавшиеся волосы и
стала торопиться домой, чтобы отсутствие ее осталось незамеченным,
я на коленях умолял ее прийти завтра вновь,
хотя на минуту. А после ухода Агнессы испытывал я какоето
странное успокоение, словно раненый, который долго
лежал на поле битвы без помощи и наконец попал в руки
внимательного медика, промывшего ему, не без мучительной
боли, его глубокие раны и перевязавшего их чистым
полотном.
Агнесса вернулась ко мне на другой день, а потом пришла
и на третий, и на четвертый, и стала появляться в моих
комнатах ежедневно, умея как-то обмануть и бдительность
брата, и аргусовский взор соседних кумушек. Конечно, я
не мог не догадаться тотчас, почему она приходила ко мне,
да ее дрожь, когда я к ней прикасался, покорность ее взгляда
и робость ее слов достаточно объясняли мне, что она
ко мне относилась со всей нежностью первого чувства.
Но это не могло помешать мне мучить ее своими признаниями,
потому что мне Агнесса была нужна только как
слушательница, перед которой мог я свободно говорить
о том, чем жила моя душа, и перед которой я мог вслух
произносить сладостное мне имя Ренаты. Таким образом,
в обратном отражении, повторились для меня те часы, когда
я сам слушал рассказы Ренаты о Генрихе, ибо на этот
раз я был не жертвою, но палачом. И, глядя на маленькую
Агнессу, ежедневно шедшую ко мне на мучения, думал
я, что мы четверо: граф Генрих, Рената, я и Агнесса —
сцеплены между собою, как зубчатые колеса в механизме
часов, так что один невольно впивается в другого своими
остриями.
Я скажу, что Агнесса с неожиданной для нее бодростью
переносила эти испытания, так как любовь, по-видимому,
всем, и самым слабым, дает силы титана. Забыв свою девическую
скромность, покорно слушала она мои рассказы
о днях нашего счастия с Ренатою,— рассказы, в которых
нравилось мне вспоминать и о самом сокровенном. Преодолевая
свою детскую ревность, шла она за мной в комнату
Ренаты и позволяла показывать себе любимые места Ренаты,
кресло, где она часто сидела, алтарь, у которого
она молилась, ту постель, у подножия которой я, бывало,
спал, не смея поднять глаз выше. Заставлял я Агнессу
и обсуждать со мною вопрос, как мне теперь поступить,
и робким, прерывающимся голосом убеждала она меня, что
мне бессмысленно было бы ехать на поиски по всем городам
немецких земель, особенно когда я не знал даже, где
родина Ренаты и где живут ее близкие.
Впрочем, случалось нередко, что я не соразмерял своих
ударов с силами своей жертвы, и тогда Агнесса, вдруг уроиив
руки, шептала мне:
Я не могу больше!
— и вся както
поникала, или опускалась, с тихими слезами, на пол,
яли стыдливо припадала лицом в кресло. Тогда истинная
нежность к этой бедной девочке возникала во мне, я обнимал
ее ласково, так что смешивались наши волосы и
губы сближались в поцелуй, для меня, однако, не значивший
ничего другого, кроме дружбы. Может быть, ради
этих кратких минут и приходила ко мне Агнесса и, в ожидании
их, готова была принять все мои обиды.
Так прошло времени около десяти дней, а я все медлил
в Кельне, во-первых, потому, что действительно некуда
было мне ехать, а во-вторых, потому, что безволие все еще
опутывало меня словно густой сетью и страшно мне было
расстаться с последней пристанью, еще остававшейся
у меня на земле: с привязанностью Агнессы. Душа моя
в те дни так была размягчена всем, мною пережитым, что
никто бы не признал во мне сурового сподвижника великих
конквистадоров, водившего экспедиции через девственные
леса Новой Испании, но, напротив, весь погруженный в
смену своих чувств, напоминал я скорее какого-нибудь
кортеджано
, столь тонко изображенного остроумным Бальдассаре
Кастильоне. И, может быть, не имея воли сделать
решительный шаг, еще много дней длил бы я свой странный
образ жизни, если бы не положило ему конец происшествие,
которое вернее признать естественным выводом
из всего бывшего, чем случайностью.
Однажды, на склоне дня, а именно в субботу 6 марта,
когда Агнесса, не выдержав снова тех испытаний, каким
я подверг ее, лежала в бессилии у меня на коленях, а я,
снова раскаиваясь в своей жестокости, осторожно целовал
ее,— дверь нашей комнаты вдруг распахнулась, и на
пороге показался Матвей, который, увидев неожиданную
картину, весь как-то замер от изумления. Агнесса, при появлении
брата, вскочила с криком и, растерянно метнувшись
к стене, прижала к ней свое лицо; я тоже, чувствуя
себя виноватым, не знал, что сказать,— и в течение,
вероятно, целой минуты представляли мы какую-то немую
сцену из пантомимы уличного театра. Наконец, получив
дар речи, Матвей заговорил так, в сердцах:
— Вот этого, брат, я от тебя не ожидал! Что хочешь
про тебя думал, а уж честным малым тебя считал! Я-то
смотрю, что он перестал ко мне ходить! То, бывало, каждый
день, каждый день, а то — две недели глаз не кажет! Сманил,
значит, птичку; думает: теперь она ко мне и сама ле17*
которое опять заволокло было кругозоры моей души, и,
когда от продолжительной ходьбы все мы очень устали, я
с удовольствием принял предложение Мефистофеля войти
в ближайший трактир и выпить кварту вина.
В трактире мы поместились в углу, около окна, и, пока
хозяин и слуга жарили нам гуся и подавали вино, я стал
подробнее расспрашивать своих новых знакомцев, кто они
и куда едут. Мефистофелес отвечал мне так:
— Мой друг и покровитель, доктор Фауст, утомлен бременем
познаний,— ибо он человек ученейший,— и пожелал
лично убедиться, устроен ли мир согласно с законами
науки или нет. А по пути, объезжая страны и осматривая
города, мы, кстати, убеждаемся, что вино всюду пьяно и
мужчины везде бегают за женщинами.
Доктор Фауст печально добавил:
— Ты мог бы лучше сказать, что под всеми широтами
за деньги нельзя купить счастия и силой нельзя получить
любви.
Я спросил, в каких странах они бывали, и Мефистофелес
охотно сделал мне длинный перечень.
— Сначала,— сказал он,— побывали мы в Италии, видели
Милан, Венецию, Падую, Флоренцию, Неаполь и
Рим. В Риме мой друг сильно позавидовал жизни его святейшества
и жестоко упрекал меня, что я не сделал его
папой. Потом отправились мы в Паннонию и Грецию.
В Греции пожалел мой друг, что не живет во времена Ахилла
и Гектора. Потом морем проехали мы в Египет, где
я показывал доктору пирамиды, и он непременно пожелал
быть фараоном. Из Египта отправились мы в Палестину,
но я эту страну не очень люблю, и мы перебрались
в Константинополь к султану Солиману, самому славному
из всех правителей мира, и если бы я не удержал доктора,
он бы непременно перешел в веру Магомета. Из Константинополя
пробрались мы в Московию, и доктор Фауст
показывал свою ученость при дворе княгини Елены, но остаться
там не пожелал из-за лютых морозов. Теперь же
объезжаем мы города немецкой земли; были в Вене, Мюнхене,
Аугсбурге, Праге, Лейпциге, Нюрнберге и Страсбурге.
Далее направляемся в Трир, а после поедем во
Францию и в Англию.
Г1ока Мефистофелес передавал мне этот свой итинерарий,
принесли нам вина, и за стаканами рейнвейна беседа
наша оживилась. Я все старался выведать, насколько новые
знакомцы меня морочат и насколько говорят правду, но
оба они были чрезвычайно уклончивы в своих ответах. Мефистофелес
постоянно шутил, и изо всех вопросов выскальзывал,
как змея, а доктор Фауст говорил мало, словно бы
ничто в мире не занимало его, ничего не отрицал, но и не
подтверждал ничего. Впрочем, когда я, узнав, что доктор
Фауст не чужд занятиям магией, описал ему свою поездку
к Агриппе Неттесгеймскому, доктор прослушал мой рассказ
с видимым любопытством и в ответ сказал мне следующее:
— Я читал сочинения Агриппы, и он мне представляется
человеком очень трудолюбивым, но не одаренным.
Магией он занимался так же, как историей или какой
другой наукой. Это то же, как если бы человек усидчивостью
думал достичь совершенства Гомера и глубокомыслия
Платона. Все сочинения Агриппы основаны не на опыте
магическом, который один открывает дверь к этой науке,
а на добросовестном изучении разных книг,— не более.
Я, сколько умел, защищал значение Агриппы, так как
поистине считаю сочинение
De Occulta Philosophia
'
торжеством человеческого ума, но Мефистофелес, вмешавшись,
прекратил наш спор такими словами:
— Сколько бы ни потели вы, господа, над формулами и
сколько бы ни упражнялись в магическом опыте, все равно
уловите вы в свои сети только какую-нибудь жалкую тварь
из бесовского мира, ради которой и трудиться не стоило.
А уж с теми, кто посильнее, не вам тягаться, если не оковали
их ни Адам, ни Соломон, ни Альберт Великий! Ну,
да будет философствовать и систематизировать; я, право,
не вынесу больше ученой мины; давайте веселиться: ведь
мы же это обещали нашему гостю!
В трактире было довольно много посетителей, и Мефистофелес,
внезапно переменив свой серьезный вид на
образ настоящего шута, обратился к присутствующим с
какой-то прибауткой, предлагая спеть песенку. Кое-кто
подошел к нам, а Мефистофелес, присев на стол, звонким и
довольно приятным голосом запел разудалые куплеты,
из которых запомнился мне только припев, который скоро
стала подтягивать вся зала:
Wein! Wein!
Von dem Rheinl
Кончив песню, Мефистофелес обратился к слушателям
с таким предложением:
1
О тайной философии
(лат.).
1 Вино! Вино! // С Рейна! (Нем.)
— Милостивые господа! Совершая путешествие и посетив
ваш город, мы чрезвычайно довольны его местоположением
и желали бы отблагодарить как-нибудь вас за
то. Позвольте же нам угостить каждого из вас доброй кистью
молодого винограда!
Все приняли эти слова за шутку, ибо едва начиналась
весна и на лозах не могло быть и зеленого листика, но
Мефистофелес с полусерьезным, полушутовским видом принялся
за исполнение своего обещания. Он взял в руки
два блюда и, подняв их вверх, протянул к самому окну,
которое, ввиду духоты в комнате, было слегка приоткрыто,
приговаривая при этом с комически таинственным видом
какие-то бессмысленные слова, по внешности похожие на
заклинания. Зрители, глядя на эти проделки, хохотали,
как над выходкой забавного гауклера', но Мефистофелес
через несколько минут поставил блюда на стол, и они оказались
наполненными гроздьями белого и красного винограда.
Разумеется, я не сомневался, что в этом чуде крылась
только хитрость ловкого фокусника, однако в то время и я
был поражен не менее прочих, и у всех нас невольно вырвалось
восклицание изумления. Мефистофелес всех приглашал
попробовать его угощения, и те, кто на это отваживался,
могли убедиться, что виноград производил впечатление
совершенно свежего. Некоторое время Мефистофелес
был предметом всеобщего восхищения, так как
на него смотрели не без священного страха, как на колдуна
или чародея, а он, сложив руки на груди, среди толпящихся
бюргеров стоял, как идол, с лицом горделивым,
как у Люцифера.
Однако, когда прошло первое удивление, заметил ктото,
что подобное дело не могло быть исполнено без помощи
черной силы, и этот голос поддержал слуга трактира,
которому не по вкусу было, что посетители угощаются припасами,
добытыми чудесным способом. Какой-то подвыпивший
крестьянин даже подступил к Мефистофелю со
сжатыми кулаками и стал, ругаясь, требовать, чтобы он
тотчас поцеловал крест и подтвердил, что он — добрый
христианин. Еще третий, видимо, студент из бурсы, стал
предостерегать, что виноград может оказаться отравленным.
Мефистофелес некоторое время слушал брань и нападки
с надменным видом, потом вдруг ответил всем так:
1 шута, скомороха (от нем. Gauck'ler).
— Если вам, пьянчуги, мой виноград не по вкусу, то
вы его и не получите!
Сказав, он накинул на блюда край своего плаща, а когда
поднял его — винограда уже не было и в помине, и все
мы могли думать, что видели и пробовали ягоды лишь в
воображении.
Тут поднялся неизъяснимый шум, так как все сразу
пришли в ярость и кинулись на нас троих, чтобы побить
нас. В лицо нам вопили, что мы — мошенники и что должны
передать нас городским властям, а кулаки подымались
уже над нашими головами, так что могло нам прийтись
плохо, тем более что мы были загнаны в угол. Уже искал
я глазами какого-либо оружия, думая, что силой придется
мне защищать свое достоинство, но вмешательство
трактирного хозяина, которому не хотелось, чтобы его заведение
стало ареною убийства, кое-как успокоило ссору.
Мефистофелес кинул на стол крупную монету, и, под прикрытием
слуги, добрались мы до двери, провожаемые
весьма нелестными возгласами.
Когда мы были уже на улице, доктор Фауст сказал
Мефистофелю сурово:
— Как тебе не наскучит повторять одни и те же старые
шутки! Сидит в тебе мелкий бесенок, который часу не
может прожить без проказ. Лицо у тебя, должно быть, устает
быть серьезным и должно от времени до времени кривиться
в гримасу. О всех твоих мальчишеских проделках
стыдно мне вспоминать!
Мефистофелес ответил с преувеличенной почтительностью:
— Что делать, любезный доктор, не всем быть испытателями
элементов, как вы, да к тому же мы обещали позабавить
нашего сотоварища!
Фауст продолжал:
— А что, если бы хозяин не вступился за нас, пришлось
бы нам познакомиться с кельнскими кулаками!
Мефистофелес возразил:
— Вот еще! Я сыграл бы с ними такую же шутку, как
с питухами из Ауербаховского погреба в Лейпциге, и мы
еще потешились бы вдвое.
Чтобы переменить разговор, я спросил Мефистофеля,
как должно смотреть на показанный им фокус: есть ли это
проворство рук или обман зрения,— но он сказал мне:
— Вы ошиблись, это ни то, ни другое, но умение пользоваться
законами природы. Вам должно было известно,
что год разделен между двумя частями земли, так что когда
у нас зима, в Сабейской Индии — лето, и наоборот.
Остается только иметь в своем распоряжении маленького
духа, умеющего летать быстро, и он без труда в любой
месяц доставит вам любые плоды, созревающие где-либо на
другом конце света.
Как всегда в речах Мефистофеля, нельзя было при этом
определить, говорит ли он, насмехаясь, или от души, но
я не стал настаивать на объяснениях. Тем временем подошли
мы к перекрестку, где должно было нам расстаться,
и я, повинуясь внезапному желанию, так как новые знакомые
в сильной степени заняли мое любопытство, сказал
так, обращаясь к доктору Фаусту:
— Любезный доктор! Сегодня утром я охотно исполнил
вашу просьбу, для меня не совсем обыкновенную,—
служить вам проводником. Вечером я тоже хочу отнестись
к вам с просьбой, может быть, нескромной. Вы мне сказали,
что намерены продолжать ваше путешествие и едете
в город Трир. Но и мне есть нужда отправиться туда же.
Не позволите ли вы присоединиться к вам, причем, конечно,
все свои расходы я возьму на себя? В дороге добрая
шпага никогда не помешает, а моя грусть будет нелишней
при постоянной веселости вашего спутника.
Едва я сказал эту речь, как лицо Мефистофеля, вообще
способное менять свое выражение, как хамелеон цвет
кожи, сделалось высокомерным и презрительным, словно
у государя, говорящего с придворным льстецом, и он сказал
мне:
— Извините, господин Рупрехт, мы не нуждаемся ни
в деньгах, ни в шпагах. Мы путешествуем вдвоем, и у нас
нет места для третьего. Вы лучше пристройтесь к какомулибо
каравану купцов.
Не успел я ответить на это оскорбление, как Фауст, до
тех пор проявлявший только крайнюю вежливость, вдруг
пришел в последнее раздражение и закричал на своего
друга так гневно, как только хозяин может кричать на собаку:
— Молчи и позволь мне самому выбирать своих спутников!
Думаешь ты, что мне приятно видеть постоянно
около себя только твое кривляющееся лицо? Боже мой,
да мне счастьем будет слышать близ себя живой, человеческий
голос!
На эти гневные слова доктора Фауста Мефистофелес
рассмеялся, как если бы то была милая шутка, и ответил:
— Ваше дело, доктор, приказывать, а мне — повиноваться,
и я вам покорный слуга, пока не случится какойлибо
случайной перемены в наших отношениях. Если я отказал
господину, то только потому, что боялся вас обеспокоить,
а сам я очень рад попутчику, лихому собутыльнику
и ярому собеседнику. Ибо вино и логика — это мои
слабости, без которых мне и жизнь не в жизнь.
Затем, обращаясь ко мне, Мефистофелес добавил:
— Мы пускаемся в дорогу завтра на заре, а найдете вы
нас в гостинице
Трех королей
.
После этого мы учтиво попрощались и разошлись в
разные стороны.
Было еще довольно рано, и мне пришло было на ум
пойти к дому Виссманов и хотя бы заглянуть тайком к ним
в окно, но тотчас заметил я, что вчерашнее мое решение
уехать и сегодняшние приключения совершенно заволокли
туманом лик Агнессы в моей душе, и я тщетно искал
в своем сердце прежних дружеских чувств к ней, словно
легких черт, начертанных на прибрежном песке и стертых
приливом больших волн. Так и не полюбопытствовал я
что-либо разведать об участи Агнессы и по настоящий день
не знаю, отправил ли ее брат за ее вину в какой-нибудь монастырь,
или удовольствовался домашним наказанием,
или, поверив моим басням, простил вполне. Больше я никогда
не видел Агнессы, не говорил об ней ни с кем и только,
начав эти записки, вновь оживил ее образ, покоившийся
мирно в одном из гробов в темном углу моей памяти.
Пришедши домой, я расплатился с Луизою, которая не
преминула по этому поводу горько поплакать, отдал ей на
хранение разные громоздкие вещи, как книги, а остальные
уложил окончательно и бросился в постель, чтобы отдохнуть
после дня, полного приключениями необычайными.
В назначенный час, рано утром, я был на ногах и,
перекинув через плечо свой дорожный мешок, поспешил к
Трем королям
, одной из лучших гостиниц в городе. У ее
ворот уже стояла крепкая, крытая повозка, запряженная четвернею
добрых лошадей, а доктор Фауст и Мефистофелес,
стоя на крыльце, распоряжались укладкою последних
вещей.
Доктор приветствовал меня любезно, а Мефистофелес
лукаво,— но, впрочем, без насмешки он не умел обходиться
никогда. Скромный мой узел мы привесили сзади кузова,
потом я и доктор Фауст сели внутрь повозки, а Мефистофелес
с кучером на козлы. Скоро послышалось щелкание
кнута, лошади рванули, и повозка покатилась по Бонновской
дороге к Северинским воротам, увозя меня, может быть,
навсегда, из города Кельна, где я прожил замечательнейшие
дни своей жизни.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Как путешествовал я с доктором Фаустом и как
провел первых два дня в замке графа фон Веллен
Только когда городские стены уже давно остались позади
нас и взор мой невольно стал вбирать в себя дали весенних
полей,— вдруг почувствовал я всю несообразность
своего положения и, как бы со стороны посмотрев на себя,
в чужой повозке, с чужими людьми, зачем-то отправляющегося
в город Трир, мысленно рассмеялся. В самом деле, шаг за
шагом, ступень за ступенью, заставила меня судьба спуститься
в глубины, столь далекие от всех моих прежних планов и
намерений, что былая жизнь уже представлялась мне словно
снежная вершина за облаками.
Однако, так как издавна поставил я себе правилом никогда
не жалеть о поступке, раз совершенном, постарался
я и свое путешествие с доктором Фаустом обратить к себе
стороной, наиболее для меня выгодной. Понемногу, несмотря
на тряску повозки, ибо кузов ее не был подвешен на ремнях,
как то устраивают теперь для облегчения ездящих, удалось
мне вовлечь своего спутника в оживленный разговор. И скоро
мог я уже не раскаиваться, что затеял эту поездку, так как
доктор Фауст оказался собеседником занимательнейшим.
Говорили мы с ним de omni re scibili , если пользоваться
любимым выражением Пико делла Мирандола, и я мог убедиться,
что области грамматики и натуральной философии,
математики и физики, астрономии и юдициарной астрологии,
всех медицин и прав, теологии, магии, экономии и других
искусств равно знакомы моему спутнику, как хорошему
хозяину свой огород. Я сначала оспаривал иные замечания
доктора, потом прерывал его речь короткими вставками, но
потом беседа наша превратилась в монолог, и я предпочел
играть роль почтительного слушателя. Так длилось,
пока Мефистофелес, обратив к нам с козел свое кривляю1
обо всем познаваемом (лат.).
щееся лицо, не перерезал моего внимания лезвием какой-то
нелепой шутки.
То было перед
...Закладка в соц.сетях
