Жанр: Драма
Огненный ангел
...губы его как-то
старчески свисали, а усталые веки наполовину прикрывали
взгляд живых и острых глаз. У ног Агриппы, положив ему
морду на колени, сидела его любимая черная собака, небольшая,
с мохнатой шерстью и поразительно умными, словно
Ученейший учитель
(лат.).
человеческими, глазами, которую, как я узнал позже, звали
Монсеньёром
1.
Войдя, я с поклоном остановился на пороге, но Агриппа,
приветствуя меня наклоном головы, словно государь,
привыкший давать аудиенции, сказал мне:
— Добро пожаловать, господин приезжий! Мне о вас пишет
мой друг Геторпий. В старости у меня друзей осталось
немного, очень немного, но зато каждое их слово для меня —
обязательство. Садитесь и будьте другом в этом доме, хотя
вы и привезли мне дурные новости.
Последние слова чуть-чуть смутили меня, и, занимая
место среди учеников около стола, я не знал, что сказать,
но Агриппа снова заговорил сам. Взяв со стола привезенное
мною рекомендательное письмо и показывая его нам, он
произнес, не без риторского искусства, целую речь, которую,
по-видимому, предназначал исключительно для меня,
так как ученикам не сообщал в ней ничего нового.
— Геторпий, представляя вас,— сказал он,— пишет мне
в то же время, что он не решается печатать моего
Апологетического
письма к Кельнскому сенату
и что вообще
ни одна типография в Кельне не примет его под свой
пресс! Узнаю обычное оружие моих противников, так как
происки их преследовали меня всю мою жизнь! В Антверпене
тамошние ученые добились запрещения мне практиковать
как медику, хотя я лечил людей в дни язвы, когда городские
лекаря все разбежались. В Кельне мне не позволили читать
лекций, хотя в Доле, в Турине, в Павии у меня было больше
слушателей, чем у всех других магистров! Император, у которого
я состоял историографом, не находил нужным платить
мне жалованье, и в Брюсселе кредиторы бросили меня за
долги в тюрьму! Наконец, едва попытался я печатать свои
сочинения, как обрушились на меня еще худшие угрозы: в
Париже мою книгу сожгли по приговору Сорбонны, а в Германии
противился ее напечатанию сам инквизитор, пренебрегая
данной мне привилегией. Против моих сочинений
кричат доктора, лиценциаты, учителя, баккалавры, риторы
всех родов и вся несчетная толпа бездельников в рясах,
капюшонах, мантиях, босоногих и в сандалиях, черных, белых,
серых, всех мастей: одним словом, все делатели силлогизмов
и наемные софисты, которым истина слепит глаза, как совам.
Но я не боюсь нападений, сумею оборониться и против
Милостивый, государь
(фр. Monsegnieur), в средние века во Франции
титул герцогов, пэров и т. п.
явных обвинений, и против клеветы тайной. Они теперь
не дают мне напечатать письма, в достаточной степени
сдержанного. Что ж, я напишу другое, беспощадное, подбавлю
туда уксусу и горчицы, но поуменьшу масла, и напечатаю-таки
его в другом городе, хоть в Лондоне, хоть в Константинополе!
Произнося эти грозные диатрибы в моем присутствии,
Агриппа, вероятно, надеялся, что через меня они станут
известны разным кругам лиц, так как почитал меня другом
Геторпия. Но я, видя необходимость ответить, сказал осмотрительно,
что не берусь быть судьею в споре Агриппы
с клиром, ни тем более с его величеством императором,
но что, конечно, все те преследования, о которых говорит
Агриппа, делают ему честь, ибо на незначительного человека
не направили бы нападений ни инквизиция, ни теологи,
ни ученые.
Воспользовавшись минутою молчания, Аврелий напомнил
учителю, что я приехал с определенною целью просить
у него совета. Агриппа, словно бы он только неожиданно
вспомнил обо мне, обернулся в мою сторону и, гневно кинув
письмо Гегорпия на стол, спросил:
— Что же, молодой друг, хотите вы от меня? Чем может
помочь Агриппа, которого, как вы видите, травят, словно
свора собак лису?
Я поспешил ответить, что чувствую себя, как Марсиас,
вопрошаемый Аполлоном, и что оправдания своей смелости
ищу только в славе Агриппы, распространенной по всей
Европе, но что за разъяснением вопросов, на которые ответа
нельзя найти в книгах, во всей Германии обратиться
можно только к его познаниям, к его уму, к его опытности.
Далее рассказал, что некоторые обстоятельства моей личной
жизни привели меня к занятиям оперативной магией,
что среди всех книг, написанных по этому вопросу, я не
мог не выделить сочинение Агриппы, что изучив основательно
все, изложенное в его труде, я нахожу еще множество
темных пунктов и хочу о них отдельно просить разъяснения
у самого автора.
Агриппа, выслушав меня, нахмурился и произнес с досадливостью:
— Вы, должно быть, мою книгу читали не очень внимательно
или ее не поняли, иначе бы не обратились ко мне
с такими вопросами! В предисловии у меня сказано ясно
и твердо, что маг должен быть не суевером, не кознодеем
и не демоииаком, но мудрецом, священнослужителем и пророком.
Истинным магом почитаю я сибиллу, пророчившую
в язычестве о Христе, и тех трех царей, которые, узнав
из дивных мировых тайн о рождении спасителя мира, поспешили
с дарами к колыбели-яслям. Вы же, по-видимому,
ищете в магии, как и большинство, не сокровенного знания о
природе, но разных ловких средств, чтобы вредить ближним,
чтобы добывать богатства, чтобы разузнавать о завтрашнем
дне; но за такими сведениями надо идти к фокусникам и шарлатанам,
а не к философу. Книга моя
О сокровенной философии
написана мною в юности и содержит много несовершенного,
но все же представляет только обзор всего сказанного
о магии, дабы любознательный ум мог проследить все отрасли
этой науки, но никогда никого не приглашал я пускаться в
темные и не заслуживающие одобрения опыты гоетейи!
Видя, что Агриппа от прямого ответа уклоняется, я решился
его, однако, принудить к тому, хотя бы и героическими
средствами, и потому сказал так:
— Почему же, учитель, исследовав внимательно области
магии и найдя в них одни заблуждения, не постарались вы
других отклонить от бесплодных занятий этою наукою, а,
напротив, поспешили напечатать свой труд, который сами
считаете несовершенным? Он, может быть, и составлен вами
в юности, но не забудьте, что присоединили вы к нему два предисловия,
которые написаны совсем недавно и в которых
о магии говорите вы с большим почтением и своего презрительного
к ней отношения не проявляете ничем. Не подаете
ли вы этим великий соблазн любознательным читателям,
и не прав ли буду я, напомнив вам слова Евангелия, что
лучше было бы человеку, соблазнившему единого из малых
сих, если бы повесили ему на шею мельничный жернов и
утопили его в морской пучине?
Во время этой моей речи Аврелий делал мне глазами
знаки, чтобы я замолчал; но я не привык оставаться осмеянным
и спокойно договорил до конца. Агриппа тоже был живо
затронут моими словами, весь вид его резко переменился,—
так как его самоуверенность и надменность как бы погасли,
и он сказал мне раздражительно:
— Чтобы печатать мое сочинение, у меня были важные
причины, о которых вы, молодой человек, не имеете, вероятно,
никакого понятия. Объяснять их вам сейчас было бы
совсем неуместно, не говоря о том, что особая клятва воспрещает
мне касаться некоторых вопросов перед непосвященными.
Суровость ответа могла только возбудить мою настойчивость,
и я, не побоявшийся задавать вопросы председателю
шабаша, конечно, не отступил перед гневом Агриппы
Неттесгеймского. Продолжая теснить его, я тотчас бросил
ему новый вопрос, причем мне самому показалось, что мой
ясный голос застучал, как две игральных кости, прыгающие
по столу при решительной ставке:
— Magister doctissime! Ведь я не имею никаких притязаний,
чтобы вы открывали предо мной сокровенные тайны!
Но, будучи одним из соблазненных вашей книгой, я только
скромно прошу ответить мне, что же такое магия: истина
или заблуждение, наука или нет?
Агриппа вскинул на меня глаза, но я не опустил своих,
и, пока наши взоры были сопряжены, испытывал я такое
чувство, словно бы, держась за руки, мы оба стояли над
пропастью. Одну минуту верилось мне тогда, что Агриппа
сейчас скажет мне что-то исключительное и вдохновенное,—
но через миг предо мной опять сидел в высоком кресле
пожилой ученый, в широком плаще и малиновой шапочке,
который, сдержав свое негодование, на мои дерзкие требования
ответил мне чуть-чуть недовольным, но строгим и ровным
голосом:
— Есть два рода науки, молодой человек. Одна — это та,
которую практикуют в наши дни в университетах, которая
все предметы рассматривает отдельно, разрывая единый цветок
вселенной на части, на корень, стебель, лист, лепесток,
и которая, вместо познания, дает силлогизмы и комментарии.
В моей книге
О недостоверности познания
, стоившей мне
многих лет работы, но принесшей мне одни насмешки и
обвинения в ереси, выяснено подробно, что называю я псевдонаукой.
Адепты ее — псевдофилософы — сделали из грамматики
и риторики инструменты для своих ложных выводов,
превратили поэзию в ребяческие выдумки, на арифметике
основали пустые гадания да музыку, которая развращает
и расслабляет, вместо того чтобы укреплять, превратили
политику в искусство обманов, а теологией пользуются,
как ареной для логомахии, для словесной борьбы безо всякого
содержания! Эти-то псевдофилософы исказили и магию,
которую древние почитали вершиной человеческого познания,
так что в наши дни натуральная магия не более как
рецепты отрав, усыпительных напитков, потешных огней
и всего подобного, а магия церемониальная — только советы,
как войти в сношение с низшими силами духовного мира или
как пользоваться ими разбойнически и врасплох. Как не
устану я оспаривать и осмеивать ложную науку, так постоянно
буду отвергать и ложную магию. Но в человеке все же нет
ничего более благородного, как его мысль, и возвышаться
силой мысли до созерцания сущностей и самого бога — это
прекраснейшая цель жизни. Надо только помнить, что все
в мире устремлено к одному, все обращается вокруг единой
точки и через то все связано одно с другим, все в определенных
отношениях между собою: звезды, ангелы, люди, звери
и травы! Единая душа движет и солнце в его беге вокруг
земли, и небесного духа, покорного велению божию, и мятущегося
человека, и простой камень, скатившийся с горы,—
лишь в разной степени напряженности проявляется эта
душа в разных вещах. Наука, которая рассматривает и изучает
эти вселенские отношения, которая устанавливает связь
всех вещей и пути, которыми они влияют друг на друга,
и есть магия, истинная магия древних. Она ставит себе задачею
согласовать слепую жизнь своей души, а по возможности
— и других душ, с божественным планом создателя
мира, и требует для своего выполнения возвышенной жизни,
чистой веры и сильной воли,— ибо нет силы более мощной
в нашем мире, чем воля, которая способна совершать
и невозможное, и чудеса! Истинная магия есть наука наук,
полное воплощение совершеннейшей философии, объяснение
всех тайн, полученное в откровениях посвященными
разных веков, разных стран и разных народов. Об этой магии,
молодой друг, как кажется, вы ничего не знали до сих
пор, и, в заключение нашей беседы, я желаю вам обратиться
от гаданий и волхвований к истинному источнику познания.
После этой двусмысленной речи не оставалось мне делать
ничего другого, как, встав, еще раз просить извинения
за причиненное беспокойство и проститься. Я бросил последний
взгляд на Агриппу, на его учеников, теснившихся
вокруг его кресла с изъявлениями восторга,— вышел из
комнаты, думая, что покидаю этот круг навсегда, не подозревая
вовсе, что мне еще придется повстречать великого чародея,
и при каких странных обстоятельствах!
На площадке лестницы меня догнали Ганс и Аврелий,
которым хотелось, должно быть, загладить неприятное впечатление
аудиенции, так как они всячески старались объяснить
суровость Агриппы, ссылаясь на то, что он очень был
расстроен письмом Геторпия. В кратком разговоре, происшедшем
у нас тут, Аврелий сказал:
— Вот не ожидал я, что учитель еще втайне верует в
магию!
А Ганс, с заносчивостью юности, добавил:
— Великий он человек и ученый, но другого, нежели мы,
поколения.
И Ганс и Аврелий убедительно просили меня остаться
в Бонне еще на день, уверяя, что завтра учитель отнесется
ко мне доброжелательнее, но я решительно отказался еще
раз тревожить Агриппу, тем более что потерял всякую надежду
на его помощь в моем деле. Впрочем, я благодарил
обоих юношей за содействие, ими оказанное мне, а Ганс дружески
проводил меня до дверей дома, и мы, расставаясь,
дали друг другу обещание обмениваться письмами.
На следующее утро я выехал обратно на север. В полях
выпал снег, и было довольно холодно, но дорога значительно
исправилась, и ехать было гораздо легче, нежели три дня
назад. Лошадь бодро бежала по мягкому белому ковру, прикрывавшему
промерзшую твердую почву.
Когда впоследствии я тщательно обсудил все свое посещение
Агриппы и внимательно обдумал все его речи, я пришел
к выводу, что не каждому сказанному им слову должно
придавать веру. В те краткие минуты, которые я, приезжий
незнакомец, стоял перед Агриппою, не было у него причин
открывать свою душу и высказывать прямо свои сокровенные
мысли о предмете столь ответственном, как магия. Похоже
было, что не высказывал он их и перед своими учениками,
так что в их скептических речах, может быть, отражалось
не окончательное мнение философа, а то одиночество,
на которое всегда обречены великие люди, принужденные
таиться даже от самых близких. Ныне же, после второй
встречи с Агриппою, я даже не сомневаюсь, что в магию
верил он гораздо больше, нежели хотел это показать, и что,
может быть, именно гоетейе были посвящены часы его уединенных
занятий.
Но все эти соображения еще не приходили мне в голову
во время моего возвратного пути из Бонна. Напротив, мне
тогда казалось, что строгая речь Агриппы и трезвые догадки
Ганса, как свежий ветер, разогнали тот туман таинственного
и чудесного, в котором я блуждал последние три месяца.
С настоящим удивлением спрашивал я себя, как мог я в течение
четверти года не выходить из круга демонов и дьяволов,—
я, привыкший к ясному и отчетливому миру корабельных
снастей и военных передвижений. С таким же недоумением
искал я ответа, почему оказался я, не раз прежде
залечивавший в сердце раны от стрелы крылатого божка,
привязанным такими прочными узами к стану женщины,
дении, о котором она слишком долго мечтала, Рената едва
не упала без чувств, но некая сила, как бы извне, поддержала
ее, и она последовала за идущими через весь город, пока
они не вошли в один дом, принадлежащий Эдуарду Штейну,
другу гуманистов.
На другой день, в воскресенье, с ранней зари, Рената
была на страже близ этого дома, твердо решив дождаться
появления Генриха. Ей пришлось ждать долго, весь день, но
она не обращала внимания на изумленные взгляды прохожих
и подозрительные — рейтаров, и только мысль, что Генрих
мог ночью покинуть город, заставляла ее дрожать. Вдруг,
уже около сумерек, дверь растворилась, и появился Генрих
с тем же юношей, как вчера, оживленно беседуя. Рената пошла
за ними, прячась у стен, и проследила весь их путь до
Рейна, где друзья распрощались: незнакомец направился на
пристань, к судам, а Генрих хотел возвратиться. Тогда Рената
вышла из тени и назвала его по имени.
По словам Ренаты, Генрих сразу узнал ее, но она была бы
счастлива, если бы не было так, ибо лицо его, едва он
понял, кто перед ним, исказилось негодованием и ненавистью.
Рената схватила его за руку; он освободился, с дрожью брезгливости,
и, отстраняя протянутые к нему пальцы, пытался
удалиться прочь. Тогда Рената стала перед ним на колени на
грязной набережной, целовала край его плаща и сказала
ему все те слова, которые так много раз твердила мне:
как она его ждала, как она его искала, как она его любит, и
умоляла здесь же убить ее, потому что от его удара умерла
бы с блаженством, как святая. Но Генрих ответил ей, что не
хочет ни говорить с ней, ни видеть ее, что даже не имеет
права простить ее; наконец, вырвавшись из ее рук, он
скрылся, почти убегая, оставив ее одну, в темноте и безлюдии.
Весь этот рассказ Рената провела одним духом, говоря
голосом твердым и выбирая выражения верные и картинные,
но, дойдя до конца, она вдруг сразу потеряла силы и волю
и залилась слезами: словно бы спал ветер, гнавший корабль ее
души, и паруса жалостно захлопали по снастям. И тотчас
тяжело опустилась она на пол, так как отчаяние всегда
влекло ее к земле, и клонясь ничком, начала рыдать и биться,
повторяя беспомощно одни и те же слова, не слушая ни
моих ласковых утешений, ни моих пытливых вопросов.
Признаюсь, что на меня рассказ Ренаты, хотя в тот день
я и был от нее более далек, чем всегда,— произвел впечатление
ошеломляющее: у меня забилось сердце прерывисто и вся душа
словно наполнилась черным дымом от взрыва. Мысль,
что кто-то смел обращаться надменно и презрительно с
женщиной, перед которой я привык стоять на коленях, была
мне нестерпима. Однако я не позволил себе поддаться гневу
и ревности, но постарался отчетливо разобраться в том, что
произошло, хотя оно и представлялось мне беспорядочным
и стремительным вихрем. Как только Рената получила опять
хоть некоторую возможность говорить связно, я попросил ее
повторить мне точнее слова Генриха.
Все еще захлебываясь слезами, она воскликнула:
— Как он оскорблял меня! Как он меня оскорблял!
Он говорил мне, что я была злым гением его жизни! Что
я погубила всю его судьбу. Что я отняла его у Неба. Что
я — от Дьявола. Он сказал мне, что презирает меня. Что
воспоминание о нашей любви ему отвратительно. Что наша
любовь была мерзость и грех, в которые я завлекала
его постыдным обманом. Что он, что он... плюет на нашу
любовь!
Тогда я спросил, почему граф Генрих мог говорить, что
Рената отняла его у Неба? Разве не сам он, добровольно,
увез ее в свой замок, чтобы жить с ней, как с женой и
как с близкой? И так как в тот час все обычные плотины
в душе Ренаты были сломаны стремительным потоком ее
горя, то, не делая даже попытки защищаться, она упала
лицом мне на колени и воскликнула с какой-то последней
искренностью, так для нее непривычной:
— Рупрехт! Рупрехт! Я утаила от тебя самое важное!
Генрих никогда не искал человеческой любви! Он не должен
был никогда в жизни прикасаться к женщине! Это я, это я
заставила его изменить клятве! Да, я отняла его у Неба,
я у него отняла лучшие мечты, и за это он меня теперь
презирает и ненавидит!
Продолжая осторожно подкрадываться к истине, как зверь
к добыче, я, вопрос за вопросом, выведал затем у Ренаты
все то, что она утаила от меня о Генрихе в своем первом
рассказе и чем не обмолвилась ни разу за три месяца
нашей общей жизни. Я узнал, что Генрих был участником
одного тайного общества, вступая в которое дают обет
целомудрия. Это общество должно было скрепить христианский
мир более тесным обручем, нежели церковь, и стать во
главе всей земли более властно, нежели император и святейший
отец. Генрих мечтал, что он будет избран гроссмейстером
этого ордена и выведет ладью человечества из пучины зла
на путь правды и света. Ренату позвал он за собой лишь как
помощницу в его опытах новой, божественной магии, ибо ему
заботливостью, которая до того времени проявлялась в ней
так редко, бросилась она снимать с меня дорожное платье,
принесла мне воды, чтобы умыться, разыскала мне ужин и
вина. Она вдруг стала со мною как самая добрая, домовитая
жена с любимым супругом или как старшая сестра с захворавшим
младшим братом. Перестав говорить о графе
Генрихе, словно позабыв весь наш ожесточенный разговор
и мою клятву, Рената за ужином начала расспрашивать меня
о моей поездке, интересуясь всем, что со мною случилось,
обсуждая со мною слова Агриппы, как в счастливые дни
наших общих занятий. Когда я, видя сквозь окна совершенно
черное небо, сознавая внутренним чувством, что мы уже
переступили через порог полночи, хотел, поцеловав руку
Ренаты, удалиться к себе,— она тихо сказала мне, опустив
глаза, как невеста:
— Почему ты сегодня не хочешь остаться со мной?
Признаюсь, этот вопрос поразил меня в самое сердце. Уже
в течение многих недель Рената более не позволяла мне
проводить ночи близ себя, и я вспоминал о нашей прежней
близости, как о счастии недоступном. И вот, когда я, не смея
мечтать о том, чтобы остаться с Ренатою, преодолевая скорбь,
с нею прощался, она вдруг задала мне такой вопрос, словно
бы я обижал ее своим уходом!
Не вспомню, что я ответил Ренате, знаю только, что мы
остались вместе, и этот раз Рената не захотела, чтобы я
устроился на деревянном помосте близ ее постели, но позвала
меня лечь с нею рядом, опять как в первые дни. Мало
того, тотчас Рената стала прижиматься ко мне всем телом,
как любовница, целовала меня, искала моих губ, моих рук,
всего меня. И когда я, отстраняясь, сказал ей, что она не
должна искушать меня, Рената отвечала мне:
— Должна! Должна! Я хочу быть с тобой! Сегодня я хочу
тебя!
Так неожиданно совершилось наше первое соединение с
Ренатою, как мужчины с женщиной, в день, когда я всего
менее ждал этого, после разговора, который всего менее вел
к этому. Та ночь стала нашей первой брачной ночью, после
того как немало ночей мы провели на одной постели, словно
брат и сестра, и после того, как несколько месяцев мы
жили рядом, словно скромные друзья. Но, когда я, в муке
неожиданного счастья, опьянев от свершения всего, что мне
уже казалось невозможным, приник, истомленный, к губам
Ренаты, чтобы поцелуем благодарить ее за свой трепет,—
вдруг увидел я, что ее глаза вновь полны слезами, что слезы
текут по ее щекам и что губы ее искривлены улыбкой
боли и безнадежности. Я воскликнул:
— Рената! Рената! Неужели ты плачешь?
Она ответила мне сдавленным голосом:
— Целуй меня, Рупрехт! Ласкай меня, Рупрехт! Ведь
я же отдалась тебе! Ведь я же отдала тебе все мое тело!
Еще! Еще!
Почти в страхе упал я ниц на подушки, сам готовый
плакать и скрежетать зубами, но Рената с насилием влекла
меня к себе, заставляя быть живым орудием ее пытки, добровольным,
но содрогающимся палачом, терзая и распиная себя,
с ненасытимой жаждой, на колесе ласк и кресте сладострастия.
Она обманывала меня, снова и снова, притворной нежностью,
соблазняла страстью, может быть и не искусственной, но
предназначавшейся не мне, и, вбросив свое тело в пламя и в
пилы, стонала от блаженства — чувствовать боль, плакала от
последней радости — презирать себя. И до самого утра
длилась эта чудовищная игра в любовь и счастье, в которой
поцелуи были острыми клинками, призывы к наслаждению —
угрозами судьи, влага страсти — кровью, а вся наша брачная
постель — черным застенком.
Этот вечер, когда во имя любви от меня потребовали
убийства, и эта ночь, когда во имя страсти от меня потребовали
мук, остались самым страшным из моих бредов, и сон
изнеможения, избавивший меня от дьявольских видений,
оказал мне милость большую, чем то могли все владыки мира.
Я утром проснулся измученный сильнее, чем был бы
после полугодового заключения в подземной тюрьме: мои
глаза едва в силах были смотреть на свет и сознание мое было
тускло, словно плохое стекло. Но Рената, порой,
бывала как из металла, твердая и упругая, не знающая никакого
утомления, и когда я впервые встретил ее взгляд —
он был все тот же, что накануне. Для меня все было еще
так смутно, что я готов был сомневаться, живы ли мы оба,
а Рената уже звала меня с безжалостной настойчивостью:
— Рупрехт! пора! пора! Мы должны идти к Генриху
сейчас же! Я хочу, чтобы ты убил его скоро, сегодня,
завтра!
Она не давала мне одуматься, она торопила меня, словно
на корабле в час крушения, когда каждая минута дорога,—
и теперь это я подчинялся с покорностью андроида Альберта
Великого. Не споря, принарядился я как мог лучше, надел
свою шпагу и последовал за Ренатою, которая повела меня по
пустынным утренним улицам,— молча, не откликаясь на мви
и сердца. А тому ли, кто ее ищет, бояться дорожных шипов?
Генрих схватил и эти слова, как драгоценную находку, и,
словно бы по всякому поводу мог он говорить без
конца, тотчас разлился передо мною в длинной и тоже
воодушевленной речи. И опять, против моей воли, эта
речь, как будто произнесенная с желанием убедить и уговорить
своего лучшего друга, отпечатлелась в моей памяти
так резко, что сейчас не составляет мне труда воскресить
ее, едва ли не от слова до слова.
— Я вас понимаю, я вас понимаю,— сказал он.— Только
вы все-таки ошибаетесь, думая, что мы в силах раздавать
истинное познание, как дары. Сокровенные знания называются
так не потому, что их скрывают, но потому, что они сами
скрыты в символах. У нас нет никаких истин, но есть эмблемы,
завещанные нам древностью, тем первым народом земли,
который жил в общении с богом и ангелами. Эти люди
знали не тени вещей, но самые вещи, и потому оставленные
ими символы точно выражают самую сущность бытия.
Вечной Справедливости, однако, надо было, чтобы мы, утратив
это непосредственное знание, пришли к блаженству
через купель слепоты и незнания. Теперь мы должны соединить
все, что добыто нашим разумом,— с древним откровением,
и только из этого соединения получится совершенное
...Закладка в соц.сетях
