Жанр: Драма

Палач

сторінка №10

ону окна.
Заявление? Конечно, заявление - чистой воды блеф. В этом я
была уверена. Просто они ее пытаются запугать и запутать. К тому
же, судя по ее рассказу, она ни сном ни духом не знала о том, что
произошло с первым... С его дочкой. Но на всякий случай я
спросила:
- Заявление по поводу чего?
- Не знаю... Он ничего не объяснил... он только ругался и
говорил, что...что...если я тебя не найду...что...
Она опять всхлипнула.
- Что - "что"? - ткнула я ее в бок.
- Что они меня пришьют по-тихому, разрежут на куски...засолят в
бочонках с капустой и...и малой скоростью отправят в разные города
Российской Федерации... Он так и сказал - пришьют... Почему
именно в бочонках, Оля?..
Я не выдержала и захохотала в голос. Она испуганно уставилась
на меня.
- Тебе весело, да? Весело? - пробубнила она. - А мне страшно...
Какой-то там малой скоростью...меня...
Дура она была конечно, дремучая. Но это не меняло дела. Ее
надо было успокоить. Но в то же время она должна бояться меня. И
только меня, а не их.
- Ничего они с тобой не сделают, не бойся, - сказала я. - Чтонибудь
сделать с тобой могу только я - легко и просто. Запомни это
намертво. Так же, как и то, что ты теперь должна мочать как рыба.
Я вытащила сигарету. Закурила, не предложив ей.
- Значит так, - сказала я. - Никакого заявления никуда они не
подавали. Херня все это. В этом ты уж не сомневайся. А ты должна
по-прежнему молчать. Меня просто нет, понимаешь? Я испарилась,
исчезла, куда - ты не знаешь. Тебе понятно?
Она кивнула, тяжело вздохнув.
- Это раз. Во-вторых, с этой минуты ты должна сразу же, как
только они тебе звонят, сообщать мне. Все подробности, слово в
слово. Не можешь запомнить - записывай сразу после разговора. И
тут же перезванивай мне. Кстати, а другие не звонили тебе?
- Нет...
Она посмотрела на меня и жалобно сказала:
- А они... Они правда ничего мне не сделают, Оля? Как ты думаешь?..
Ну, пожалуйста, скажи...
Вместо ответа я ее спросила:
- Ты мне не звонила в эти дни?
- Зачем? - искренне удивилась она. - Ты же мне запретила это
делать...
Я ничего ей не ответила. Опустила оконное стекло и выкинула
окурок.
- Все. Свободна. Можешь идти.

Глава 15. ТРЕТИЙ.


Осторожно выглядывая из подворотни, я увидел, как из окошка
красной небольшой машины вылетел окурок сигареты. Открылась
правая передняя дверца, из машины вылезла Светка и торопливо
зашлепала по лужам наискосок через улицу, к своему дому.
Подъезд, к которому она шла, был как раз напротив подворотни, где
я затаился.
Я не был на все сто уверен, что в машине сидит именно она. Тем
более - одна. Тем более после того, что она сделала с дочкой
Игоря. Я повертел головой - не исключено, что поблизости сидят в
какой-нибудь тачке ее дружки-мордовороты.
Ее машина резко газанула с места. Я отпрянул, вжавшись в
выемку стены. Разбрызгивая лужи, красная машина мелькнула в
светлом полукружье арки, уверенный рокот мощного двигателя
заметался в пустом пространстве двора за моей спиной.
Я выглянул. Светка уже подходила к своему дому.
В подъезд старого кирпичного дома я влетел почти сразу же за
ней. Проскользнул внутрь, бесшумно прикрыв за собой дверь.
Светка, отряхивая намокший под дождем плащ, поднималась по
короткому лестничному маршу к сетчатой шахте лифта. Ткнула
пальцем в кнопку. Наверху загудело и перед Светкой, опустившись
следом за сосисочными гирляндами кабелей, остановилась кабина
лифта. Светка с натугой открыла тяжелую дверь с запыленным
стеклом.
Я почувствовал, как меня охватывает первобытная, животная
ярость. Я пулей взлетел по ступеням и мы одновременно очутились
перед распахнутой дверью - я и она.
Светка обернулась, но не успела даже пикнуть. Я буквально вбил
ее всем телом внутрь кабины. Одной рукой я мгновенно сжал ей
горло, а другой захлопнул за собой дверь первого этажа и дверцы
лифта. И тут же ударил кулаком по кнопке - кажется, последнего
этажа. Кабина дернулась и покачиваясь, пошла вверх.

Я смотрел прямо в ее выпученные глаза и смутно чувствовал,
что испытываю почти сатанинское наслаждение: я мягко, ласково
шептал:
- Это была она?.. Она? Говори, паскудина, или я тебя прямо
здесь и придушу...Это она сидела с тобой в машине?
Лицо у нее посинело, язык вывалился из широко открытого рта.
Она, судорожно царапая ногтями по грубой шершавой ткани моей
куртки, захрипела, еще больше выкатывая глаза. Я немного ослабил
хватку.
- Говори!..
По ее потемневшему лицу быстро проплывали пятна света,
исчерченного сеткой шахты.
- Да, - почти беззвучно выдохнула она. - Да, Сашенька, милый...
Она меня заставила... Я не хотела, Сашенька, милый, больно,
отпусти, больно...
- Адрес! Адрес ее! Говори!..
Кабина дернулась и остановилась. Я не глядя ткнул в кнопку
какого-то нижнего этажа. Кабина тут же, поскрипывая, послушно
заскользила вниз.
- Я сейчас... Я забыла... Я сейчас, сейчас вспомню, - заполошно
сипела она.
- Ну!
Я усилил давление на ее тонкое, хрупкое горло. Я почувствовал
почти непреодолимое желание сжать его еще сильнее, чтобы
хрустнули тонкие хрящики гортани, а потом резко рвануть ее голову
вбок и вниз, чтобы раздался сухой треск сломанных шейных
позвонков. Она попыталась хватануть воздух разинутым ртом, язык
ее мелко затрепетал, тягучим жгутиком из угла рта потекла слюна.
Внезапно я услышал идущий откуда-то снизу непонятный звенящий
звук. Я чуть отстранил ее от себя, бросил взгляд вниз и
увидел, как тонкая непрерывная струйка мочи тянется вниз, из-под
подола ее юбки и разбивается о грязный пол кабины.
Боже милосердный! - она обоссалась от страха, от боли - меня
передернуло от омерзения: к ней, ко всему происходящему, к
самому себе.
Лифт снова остановился и снова, после того как я нажал кнопку,
пошел вверх. Я чуть раздвинул пальцы.
- Она живет на Петроградской стороне, - голос ее был еле
слышен: - улица, улица...
Лифт остановился. И тут откуда-то снизу донесся визгливый
женский крик:
- Вы что там опять устроили катанье, паршивцы! Колька, Мишка!..
Я ведь знаю, что это вы! Ну-ка, вылезайте!.. Я кому говорю, а?!
Грохнув дверью лифта, я вытряхнул Светку на площадку. Кажется,
это был предпоследний этаж. За моей спиной загудела,
уползая вниз, кабина лифта. Ей вторили несмолкающие женские
вопли, несущиеся из щелястого лестничного колодца.
По-прежнему сжимая Светке горло, я сволок ее на лестничную
площадку между этажами. Втиснул в угол возле высокого, узкого
окна.
- Пикнешь или дернешься... Уничтожу. Поняла? - тихо спросил я.
Она конвульсивно задергала головой, - наверное это означало
согласие. Я разжал онемевшие пальцы и оттолкнул ее от себя. Она
тут же схватилась обеими руками за горло, закашлялась, задышала
лихорадочно. Не спуская с нее глаз, я достал из кармана ручку и
записную книжку.
- Диктуй ее домашний адрес. Телефон. Настоящую фамилию,
имя, отчество. Ты меня слышишь, паскудина?
- Да... Да, Сашенька...
Она смотрела на меня, - жалкая, мокрая, перепуганная досмерти,
а я с ужасом думал о том, что еще немного - и минуту тому назад я
стал бы убийцей.

Глава 16. ПАЛАЧ.


Я завороженно наблюдала, как из ребристого металлического
носика электрического самовара тонкой струйкой льется кипяток в
прозрачно-истонченную чашку кузнецовского фарфора, которую
держала в руке бабуля. Я посмотрела на бабулю.
Бабуля, почувствовав мой взгляд, ласково мне улыбнулась и
сказала, переходя на привычный английский и передавая чашку с
чаем:
- It seemes to me you lost a few kilos last week, Лёлечка...
Улыбка очень красила бабулю и ее лицо сразу становились
совсем молодым и обаятельным. В нашей семье законы Менделя
соблюдаются свято: я, то есть третье поколение, очень похожа на
бабулю - разумеется, на бабулю из того, далекого теперь уже
прошлого. Это особенно заметно, когда я сравниваю наши
фотографии: мои цветные теперешние и ее тогдашние, - пожелтевшие,
вылинявшие от сияния прошедших и угасших уже лет, - но
по-прежнему таящие в своих коричневато-болотных глубинах
невыразимую для меня прелесть и аромат ушедшего в никуда
прекрасного времени.

Бабуля, впрочем, как и я - вовсе не красавица. Признанная
красавица в нашей семье - мама. Но зато у нас с бабулей, о чем мы
обе прекрасно осведомлены, есть во внешности эдакая загадочная
чертовщинка, морок, необъяснимая притягательность, которая
проявляется неким роковым для мужчин образом только тогда,
когда мы с бабулей сами этого хотим. Эту чертовщинку, как я
догадываюсь, бабуля отлично умела - теперь уже в незапамятные
времена, - использовать в общении с сильной половиной рода
человеческого, и в частности с дедулей. Впрочем, дедуля до сих пор
немедленно и неотвратимо впадает в медитативный восхищенный
транс, стоит только бабуле включить свои таинственные
способности.
Вот это самое умение, к счастью, и передалось мне по
наследству от бабули. Срабатывает оно безукоризненно, особенно
если учесть, что минимум девяносто пять процентов этой самой
сильной половины открыто или в глубине души считают нас,
женщин, недоумками и существами низшего порядка. Чем-то вроде
трахально-носкостирательной полуавтоматической приставки для
высшей мужской расы. Kinder, Kirche, Kucher - мы по-прежнему
рабыни, нас это устраивает - ничто не меняется в нашем бедном
мире, хотя с другой стороны, откровенно говоря, я всегда с
неодобрением относилась к феминистическим выходкам своих подруг
по угнетаемому мужиками классу.
Так вот, на этом-то - нашем мороке, - мужчины и прокалываются
насмерть. Со мной, по крайней мере. Потому что они не знают, по
каким правилам я с ними играю. А правила эти достаточно просты и
абсолютно действенны, если их тщательно придерживаться.
Преподал же мне их папа в день моего восемнадцатилетия - Боже
мой, когда это было?..
Давно это было и я помню, как именно.
Летним прохладным утром, на даче, после вручения всех
мыслимых и немыслимых подарков, восторгов и поцелуев папа с
таинственным видом поманил меня и мы вышли на веранду. Папа
уселся в свое любимое кресло-качалку (которое - теперь уже мое
любимое - стоит у меня в кабинете), я примостилась на скамеечке у
его ног и он, глядя поверх моей головы на еще свежую июньскую
зелень сирени, задумчиво произнес:
- Вот ты и вступила в свою эпоху мужчин, Лёля...
От неожиданности этой фразы я отстранилась от папы - разговоры
про мужчин?! Ганг повернул вспять свои священные воды?
Луна упала на Землю?..
Папа никогда ранее не то что не обсуждал, просто не говорил, как
бы и не замечал моих мальчиков-ухажеров, пропускал мимо ушей
все мамины рассказы о моих невинных (а если совсем честно
говорить, то и не вполне) школьно-дачных романах и прочих
девичьих шалостях... И вдруг - "эпоха мужчин"? Я смущенно
заулыбалась, не понимая еще, куда он клонит.
Папа вернул мне улыбку:
- Пусть это будет с моей стороны небольшим предательством
нас, мужчин, но я хочу дать тебе один, на мой взгляд, хороший
совет. Совет мужчины - женщине. Это даже скорее несколько
несложных, но достаточно мудрых правил. Правил обращения с
сильным полом. И поверь, если даже в небольшой степени ты им
будешь следовать, твое существование в дальнейшем будет весьма
облегчено...
Папа неторопливо достал сигареты, закурил. Я молчала, ожидая
продолжения.
- Правила эти просты... Итак, первое. Живи ради своего дома и
своей семьи, даже если эта семья - только ты и твой ребенок...
Правило второе. Никогда не доказывай мужчине свою правоту. И,
наконец, правило третье... Всегда переходи улицу там, где хочет
мужчина...
Тут папа снова улыбнулся, наклонился ко мне и закончил шепотом,
щекоча мое ухо теплым табачным дыханием:
- Но всегда веди его туда, куда хочешь ты. Это все.
Я, ответно улыбаясь, обняла папу за шею, что-то смущенно
бормоча, по-собачьи понимая лишь одно - я люблю его...
Не всегда в жизни я следовала этим правилам, дура несчастная,
ох далеко не всегда...
Но я что-то совсем отвлеклась.
Итак, бабуля сказала, ласково улыбнувшись:
- It seemes to me you lost a few kilos last week, Лёлечка...
- I think it`s only seemes to you, бабуля, - ответно улыбнулась я. -
Скорее наоборот.
Дед привычным жестом погладил свою бородку и дополнил:
- Не нахожу, не нахожу...

Мама не сказала ничего. Она просто придвинула поближе ко мне
блюдо кузнецовского фарфора, полное бутербродов с колбасой и
осетриной.
Мы четверо сидели в столовой за большим овальным столом.
Чуть слышно урчал электросамовар. Висящая высоко под лепным
потолком хрустальная люстра разбрасывала конфетти разноцветных
огоньков на накрахмаленную скатерть. За стеклами буфета
мерцало столовое серебро и громоздился пирамидками наш старинный
фамильный фарфор - "остатки дворянской роскоши", по
всегдашнему ироничному замечанию дедули. Две революции и буйная
чересполосица войн, арестов, ссылок (слава Богу, наша семья
не вполне советски-стандартная - никто у нас в лагерях не сидел по
счастливому стечению обстоятельств и Божьему промыслу) и часто
накатывающегося внезапного обнищания весьма ощипали былое
дореволюционное великолепие.
В нашей бесконечно огромной шестикомнатной квартире царила
тишина и покой. Гулко пробили напольные часы в дедовом кабинете.
Они били долго - семнадцать раз. И пока они так били, мы
все почему-то молчали.
В столовую, шаркая тапочками, вошла Дашенька и поставила на
стол вазу с фруктами.
- Спасибо, Дашенька, - поблагодарила мама.
- Больше ничего не нужно, Анна Николаевна? - спросила тихо
Дашенька.
- Спасибо, милая. Вы свободны, - качнула высокой прической
прямоспинная мама.
Дашеньку только звали Дашенькой. На самом деле нашей
бессменной домработнице и моей бывшей няне было уже далеко за
шестьдесят - гораздо больше, чем маме.
Дашенька выплыла из комнаты, высоко неся свою сухую птичью
головку с гладко зачесанными седыми волосами.
Дед - худой, костлявый, в черной академической шапочке, с
которой он расставался только в постели, выбрал себе кисть
темного винограда. Посмотрел сквозь нее на свет. Отщипнул одну
виноградину и положил в рот.
- Амброзия, - сказал он удовлетворенно, разжевав. - Нектар,
право слово.
Посмотрел на меня:
- Чего тебе из женевских шопов привезти, внука? - и перешел на
английский: - I know it`s not a problem to buy anything in Питер. But,
what about something for fun?
- I prefer good Japanese dictaphone, - ответила я, подумав. - Мой
что-то последнее время барахлить начал.
- Может быть, батарейки сели? - спросил дед.
- Меняла недавно. Do you have a cash?
- Dont worry, dear, - засмеялся дед. - Я за эти восемь лекций
столько денег получу - девать некуда будет. А еще что привезти?
Для души? - спросил дед.
- Автомат "Узи", - брякнула я. - И ведро патронов.
Дед смачно захохотал, показывая два ряда белоснежных, как у
юноши, зубов.
- Эт-та можно. Но заметут меня, как пить дать заметут! - еле
выговорил он. - Прямо на таможне и повяжут. И весь ЮНЕСКО не
выручит!
- Филипп! - укоризненно сказала бабушка. - Что за выражения?
Фу!..
- Виноват!
Дед наклонился и чмокнул бабушку в тонкое запястье.
- Знаете что, дорогие мои, - сказала я. - Пойду-ка я, прилягу,
пожалуй. Что-то я сегодня подустала, слишком много дел
навалилось. Вы меня извините, хорошо?
- Конечно, конечно, Лёлечка, - засуетилась бабушка. - Я велю
Дашеньке принести к тебе в комнату перину.
- Спасибо, бабуля. Нет причины ее беспокоить. У меня там целая
куча теплейших пледов, - ответила я, по-обезьяньи переходя на
дедулин академическо-книжный слэнг.
Я поднялась и поцеловала маму в щеку.
- Очень вкусно, ма...
По слабо освещенному, казавшемуся еще выше от бесконечно
высоких книжных шкафов многоколенчатому коридору я понуро
добрела до своей комнаты. До бывшей своей комнаты. Светелки.
Хотя, впрочем, она в этом доме так и осталась навсегда моей.
Комнатой единственной и ненаглядной дочки и внучки.
Я достала из шкафа несколько маленьких подушек-думок и
пледы. Быстро соорудила из них на диване уютную нору и с ногами
забралась в нее. Поставила рядом с собой на колченогий барочный
столик вымытую Дашенькой до стерильной чистоты медную
пепельницу.

Я курила и смотрела на противоположную от изголовья дивана
стенку. Там, в тонкой деревянной рамке под стеклом висел большой
цветной фотопортрет в рост. А на портрете смеялась прямо в
объектив длинноногая девчонка с выгоревшими на солнце прямыми
волосами. Это была я, собственной персоной.
На портрете мне лет девятнадцать, не более. Нет, девятнадцати
мне еще тогда не стукнуло: день рождения должен был накатиться
через полтора месяца, в конце лета. Значит, восемнадцать с
хвостиком. Ранний период эпохи мужчин. Пицунда, Дом творчества
Союза кинематографистов, постоянная жара за тридцать, парное
море, отъезд мамы и папы на неделю раньше срока (какие-то
неинтересные для меня питерские семейные проблемы),
восхитительное одиночество, уйма карманных денег и первый выпитый
на законных основаниях - я уже совершеннолетняя! - коктейль
с Martini.
А еще: молодые мускулистые животные в маленьких узких
плавках; томление, перетекающее в низ живота от раскаленной
пляжной гальки; постоянный треугольник паруса на черте горизонта;
сошедший с ума сорокатрехлетний (дедушка!) маститый лысоватый
московский кинооператор, вдрызг разругавшийся из-за моей юной
персоны со скоропостижно уехавшей после этого домой дебелой
супругой; его ежедневные ритуальные пляски вокруг меня с
фотоаппаратом наготове - щелк-щелк, - летят в урну для мусора
упаковки из-под пленки Kodak; внезапные слезы на его плохо
выбритых щеках в полумраке комнаты, под шелест ночного прибоя
после моего мстительного отказа (почему отказала-то, дурища?)
выйти за него замуж и полное ощущение вседозволенности и
безнаказанности.
Оператор был влюблен по-настоящему, теперь-то я это понимаю.
Но, увы, оператор канул в неизвестность и вместо него - ожидание
принца. Вместо принца - мой бывший муж-урод, которого я через
пол-года после свадьбы застукала в гостиничной постели (короткая
совместная поездка на каникулы в Таллин) с пятнадцатилетним
прыщавым сопляком. Сейчас, по весьма достоверным слухам, мой
голубой принц держит на пару с каким-то пуэрториканцем (занятие
как раз по нему) маленький sex-shop в каком-то бандитском районе
L.A.
Я погасила догоревшую до фильтра сигарету и снова посмотрела
на свой замечательный портрет.
Я была снята беднягой-оператором как раз в тот момент, когда
повернулась к камере - волосы летят, плечи углом, мини-юбки,
считай и вовсе нет. И улыбка до ушей.
- Вот овца-то беззаботная, прости Господи, - пробормотала я,
глядя на свою глупую и счастливую улыбку.
В дверь осторожно постучали.
- Входи, ма, - сказала я.
Мама вошла и остановилась в дверях:
- Я тебе не помешаю, Лёля?
- Ну что ты, ма. Конечно же нет.
Мама помедлив, опустилась в кресло, стараясь не помять
складки длинного платья. Помолчала.
- Дай, пожалуйста, и мне сигаретку, - сказала она.
Я удивленно покосилась на нее, но ничего не сказала. Протянула
ей пачку и зажигалку. Мама долго разминала и так сухую
американскую сигарету. Прикурила. Покачала головой. Ноги у нее и
сейчас были хоть куда. И одевалась мама, не смотря на инфляцию,
дефолт и смену мужей по-прежнему дорого и модно. Я в этом
отношении вся в нее. В остальном - в деда. И кое в чем - в папу.
- Послушай, Лёля, - начала она не очень решительно. - Мне
кажется... Мне кажется, что у тебя что-то произошло...
- У меня? - отозвалась я нехотя.
- Да... Впрочем, я не знаю... В конце концов - ты человек
взрослый, самостоятельный и я не вправе требовать от тебя
исповеди. Но...
Она замолчала.
- Так что - "но"? - спросила я сварливо, усаживаясь по-турецки на
диване.
- Может я чем-либо могу тебе помочь, Лёля? Может быть, ты
сочтешь нужным поделиться со мной твоими проблемами?
- Какими проблемами? - постаралась сделать я недоумевающий
вид. Кажется мне это удалось.
Мама вздохнула. Неумело стряхнула пепел и негромко продолжила,
глядя куда-то сквозь меня, в окно, забранное белоснежным
тюлем:
- С тех пор, как ты стала жить отдельно, Лёля, а это произошло
уже достаточно давно, мы с тобой как-то совсем перестали
разговаривать по душам. А время идет. Я уже не молода, дорогая,
совсем не молода... Но я ведь все-таки хорошо знаю тебя... И после
смерти отца...

- Мама, а почему вы отдали меня именно в английскую спецшколу,
- перебила ее я. - Почему?
- Как почему? - ошарашенно уставилась на меня мама. - Чтобы
ты блестяще знала язык... Чтобы легко поступила в университет...
Все же ты учила его с трех лет... А что это тебя вдруг так
заинтересовало детство?
- Просто так, - сказала я и встала. - Лучше бы я не знала
английского языка, мама.
- Господи, да что это ты такое говоришь, Лёля?
- Я, мама, наверное сегодня не останусь ночевать. Поеду к себе,
- сказала я и вышла из комнаты.


Я уже натягивала в прихожей плащ, когда мама появилась из
бывшей моей комнаты и подошла ко мне.
- Тебе надо как следует отдохнуть, Лёля, - негромко сказала она.
- Съездить развеяться, скажем за границу. В горы или к морю. На
худой конец - к нам на дачу.
- Да, ма. На дачу - это неплохая идея. Очень кстати. Но дачу я
уже недавно посещала. Боюсь, что на дачи у меня теперь стойкая
идиосинкразия.
- Ты была на нашей даче? А почему я об этом не знаю? -
удивилась мама.
Я наклонилась и чмокнула ее в щеку.
- Я пошла. Поцелуй за меня деда и бабушку. Извинись, скажи - у
меня срочные дела.


Я спустилась вниз, попрощалась с консьержкой и пошла к машине.
Долго открывала дверь - никак не могла попасть в темноте
ключом в замочную скважину. А потом, скорчившись на сиденье, я
включила двигатель, печку и долго-долго смотрела перед собой, в
осязаемо сгустившуюся темноту старого петербургского двораколодца.
Залетавший сверху, от труб, ветер сдирал остатки листьев
с корявого высокого тополя, тянущегося из асфальта рядом с
покосившимся фонарным столбом. Редкие капли дождя барабанили
по крыше машины. Пахло холодной кожей сидений и застарелым
табачным дымом.
Мне было жалко себя, маму, дедулю с бабулей. Хотя они и не
узнают никогда, что со мной произошло, мне было их жалко.
И еще мне хотелось умереть.
Но вместо того, чтобы покончить с собой каким-либо зверским
способом, я достала из кармана пачку сонапакса. Проглотила две
таблетки. И тронула машину с места.


Я вытащила из почтового ящика целую кипу корреспонденции:
газеты, телефонные счета, несколько писем и бумажную шелуху
рекламных объявлений. Разглядывая конверты, я поднялась на
второй этаж и отперла дверь в свою квартиру.
Одно из писем было из Штатов - длинный узкий конверт, заляпанный
яркими пятнами марок. From Los Angeles, от моего
бывшего супруга, мать его. И наверняка с какой-нибудь очередной
слезной челобитной или дурацким коммерческим (по его мнению)
предложением. Он, сволочь, теперь бессовестно пользуется так
сказать, скидкой на время, на то что я - человек не злопамятный. И
хотя я на большинство его писем не отвечаю, он все мне пишет и
пишет. Настырный, как Ломоносов, мать его! Я скинула плащ.
Прошла в кабинет и бронзовым длинным ножом для разрезания
бумаг вскрыла конверт. Вытащила исписанные неаккуратным
убористым почерком - по-английски, наверняка с кучей
грамматических и синтаксических ошибок, - несколько листов с label
какого-то отеля в верхнем левом углу. Мой бывший гомосек-миленок
обожает, как и большинство русских эмигрантов последней волны,
дешевые опереточные эффекты. А пресловутый отель - наверняка
какая-нибудь грязная трехзвездочная дыра в захудалом южном
штатовском городишке, полном поддатых скототорговцев и тупых
полицейских.
Но я не успела прочитать ни строчки.
Потому что мелодично пропел дверной звонок. С письмом в руке
я подошла к двери и заглянула в глазок. На плохо освещенной
лестничной площадке я увидела искаженную оптикой глазка
мужскую фигуру в куртке, кепке и с небольшим чемоданчиком в
руке. Я не могла разобрать - кто это. Но в любом случае ни на кого
из моих знакомых он не был похож и поэтому я настороженно
спросила:
- Кто там?
- Открывайте, Ольга Матвеевна, не стесняйтесь. Это из РЭУ,
дежурный сантехник, - услышала я быстрый, веселый, слегка отдающий
псковским говором мужской голос. - Вы тут у соседей ваших
нижних, у Антоновых из семьдесят второй, цельный потоп устроили.

Мы уж вам звоним, звоним. Я второй раз прихожу. Открывайте,
Ольга Матвеевна, открывайте скорей. А то они уже в тазиках по
квартире плавают.
Я растеряно охнула. Однажды я по свойственному мне иногда
разгильдяйству действительно круто затопила многодетных бедняг
Антоновых. Потом мне пришлось нанимать работяг, которые
сделали им за мой счет ремонт на кухне и в ванной. И теперь то же
во второй раз? Да что ж за напасть такая! Я быстро повернула
собачку замка и распахнула дверь.
Передо мной стоял он.
Один из них. Номер четвертый. Но я не смогла бы сейчас, даже
если бы и захотела, вспомнить его имя или фамилию. Я вообще
сейчас больше не могла ни о чем думать, потому что при виде
номера четвертого мозг мой мгновенно отключился и я
превратилась в бесформенный комок неодушевленной, распадающейся
на первозданные молекулы слизи.
Даже не умом, а каким-то пока что еще живым кусочком сознания
я вроде бы ощущала, что у меня вроде бы есть возможность
захлопнуть дверь, но я словно оледенела от ужаса. Я хотела
закричать, но вместо этого у меня из горла вырвался тоненький
писк, даже скорее мерзкий сип какой-то, а не писк. Я попятилась в
глубину квартиры, инстинктивно вытянув для защиты руку, в которой
так и было зажато письмо.
Он шагнул вперед, прямо на меня, резко захлопывая за собой
дверь. Он что-то говорил, но я не могла разобрать ни одного из его
слов. Я пятилась назад, пока не уперлась спиной, мокрой от
холодного смертного пота, в не менее холодную твердую стену.
Дальше отступать мне было некуда. Я чувствовала, как капли пота
быстро катятся у меня и по вискам, и по лбу, заливают, пощипывая,
глаза.
Он подступал ко мне с вытянутыми вперед руками. Пальцы были
растопырены. Его лицо с беззвучно шевелящимися губами
приблизилось к моему лицу. И только тогда я услышала, что он
говорит - какие слова. И наконец поняла, что он пока

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.