Жанр: Драма
Палач
...ону окна.
Заявление? Конечно, заявление - чистой воды блеф. В этом я
была уверена. Просто они ее пытаются запугать и запутать. К тому
же, судя по ее рассказу, она ни сном ни духом не знала о том, что
произошло с первым... С его дочкой. Но на всякий случай я
спросила:
- Заявление по поводу чего?
- Не знаю... Он ничего не объяснил... он только ругался и
говорил, что...что...если я тебя не найду...что...
Она опять всхлипнула.
- Что - "что"? - ткнула я ее в бок.
- Что они меня пришьют по-тихому, разрежут на куски...засолят в
бочонках с капустой и...и малой скоростью отправят в разные города
Российской Федерации... Он так и сказал - пришьют... Почему
именно в бочонках, Оля?..
Я не выдержала и захохотала в голос. Она испуганно уставилась
на меня.
- Тебе весело, да? Весело? - пробубнила она. - А мне страшно...
Какой-то там малой скоростью...меня...
Дура она была конечно, дремучая. Но это не меняло дела. Ее
надо было успокоить. Но в то же время она должна бояться меня. И
только меня, а не их.
- Ничего они с тобой не сделают, не бойся, - сказала я. - Чтонибудь
сделать с тобой могу только я - легко и просто. Запомни это
намертво. Так же, как и то, что ты теперь должна мочать как рыба.
Я вытащила сигарету. Закурила, не предложив ей.
- Значит так, - сказала я. - Никакого заявления никуда они не
подавали. Херня все это. В этом ты уж не сомневайся. А ты должна
по-прежнему молчать. Меня просто нет, понимаешь? Я испарилась,
исчезла, куда - ты не знаешь. Тебе понятно?
Она кивнула, тяжело вздохнув.
- Это раз. Во-вторых, с этой минуты ты должна сразу же, как
только они тебе звонят, сообщать мне. Все подробности, слово в
слово. Не можешь запомнить - записывай сразу после разговора. И
тут же перезванивай мне. Кстати, а другие не звонили тебе?
- Нет...
Она посмотрела на меня и жалобно сказала:
- А они... Они правда ничего мне не сделают, Оля? Как ты думаешь?..
Ну, пожалуйста, скажи...
Вместо ответа я ее спросила:
- Ты мне не звонила в эти дни?
- Зачем? - искренне удивилась она. - Ты же мне запретила это
делать...
Я ничего ей не ответила. Опустила оконное стекло и выкинула
окурок.
- Все. Свободна. Можешь идти.
Глава 15. ТРЕТИЙ.
Осторожно выглядывая из подворотни, я увидел, как из окошка
красной небольшой машины вылетел окурок сигареты. Открылась
правая передняя дверца, из машины вылезла Светка и торопливо
зашлепала по лужам наискосок через улицу, к своему дому.
Подъезд, к которому она шла, был как раз напротив подворотни, где
я затаился.
Я не был на все сто уверен, что в машине сидит именно она. Тем
более - одна. Тем более после того, что она сделала с дочкой
Игоря. Я повертел головой - не исключено, что поблизости сидят в
какой-нибудь тачке ее дружки-мордовороты.
Ее машина резко газанула с места. Я отпрянул, вжавшись в
выемку стены. Разбрызгивая лужи, красная машина мелькнула в
светлом полукружье арки, уверенный рокот мощного двигателя
заметался в пустом пространстве двора за моей спиной.
Я выглянул. Светка уже подходила к своему дому.
В подъезд старого кирпичного дома я влетел почти сразу же за
ней. Проскользнул внутрь, бесшумно прикрыв за собой дверь.
Светка, отряхивая намокший под дождем плащ, поднималась по
короткому лестничному маршу к сетчатой шахте лифта. Ткнула
пальцем в кнопку. Наверху загудело и перед Светкой, опустившись
следом за сосисочными гирляндами кабелей, остановилась кабина
лифта. Светка с натугой открыла тяжелую дверь с запыленным
стеклом.
Я почувствовал, как меня охватывает первобытная, животная
ярость. Я пулей взлетел по ступеням и мы одновременно очутились
перед распахнутой дверью - я и она.
Светка обернулась, но не успела даже пикнуть. Я буквально вбил
ее всем телом внутрь кабины. Одной рукой я мгновенно сжал ей
горло, а другой захлопнул за собой дверь первого этажа и дверцы
лифта. И тут же ударил кулаком по кнопке - кажется, последнего
этажа. Кабина дернулась и покачиваясь, пошла вверх.
Я смотрел прямо в ее выпученные глаза и смутно чувствовал,
что испытываю почти сатанинское наслаждение: я мягко, ласково
шептал:
- Это была она?.. Она? Говори, паскудина, или я тебя прямо
здесь и придушу...Это она сидела с тобой в машине?
Лицо у нее посинело, язык вывалился из широко открытого рта.
Она, судорожно царапая ногтями по грубой шершавой ткани моей
куртки, захрипела, еще больше выкатывая глаза. Я немного ослабил
хватку.
- Говори!..
По ее потемневшему лицу быстро проплывали пятна света,
исчерченного сеткой шахты.
- Да, - почти беззвучно выдохнула она. - Да, Сашенька, милый...
Она меня заставила... Я не хотела, Сашенька, милый, больно,
отпусти, больно...
- Адрес! Адрес ее! Говори!..
Кабина дернулась и остановилась. Я не глядя ткнул в кнопку
какого-то нижнего этажа. Кабина тут же, поскрипывая, послушно
заскользила вниз.
- Я сейчас... Я забыла... Я сейчас, сейчас вспомню, - заполошно
сипела она.
- Ну!
Я усилил давление на ее тонкое, хрупкое горло. Я почувствовал
почти непреодолимое желание сжать его еще сильнее, чтобы
хрустнули тонкие хрящики гортани, а потом резко рвануть ее голову
вбок и вниз, чтобы раздался сухой треск сломанных шейных
позвонков. Она попыталась хватануть воздух разинутым ртом, язык
ее мелко затрепетал, тягучим жгутиком из угла рта потекла слюна.
Внезапно я услышал идущий откуда-то снизу непонятный звенящий
звук. Я чуть отстранил ее от себя, бросил взгляд вниз и
увидел, как тонкая непрерывная струйка мочи тянется вниз, из-под
подола ее юбки и разбивается о грязный пол кабины.
Боже милосердный! - она обоссалась от страха, от боли - меня
передернуло от омерзения: к ней, ко всему происходящему, к
самому себе.
Лифт снова остановился и снова, после того как я нажал кнопку,
пошел вверх. Я чуть раздвинул пальцы.
- Она живет на Петроградской стороне, - голос ее был еле
слышен: - улица, улица...
Лифт остановился. И тут откуда-то снизу донесся визгливый
женский крик:
- Вы что там опять устроили катанье, паршивцы! Колька, Мишка!..
Я ведь знаю, что это вы! Ну-ка, вылезайте!.. Я кому говорю, а?!
Грохнув дверью лифта, я вытряхнул Светку на площадку. Кажется,
это был предпоследний этаж. За моей спиной загудела,
уползая вниз, кабина лифта. Ей вторили несмолкающие женские
вопли, несущиеся из щелястого лестничного колодца.
По-прежнему сжимая Светке горло, я сволок ее на лестничную
площадку между этажами. Втиснул в угол возле высокого, узкого
окна.
- Пикнешь или дернешься... Уничтожу. Поняла? - тихо спросил я.
Она конвульсивно задергала головой, - наверное это означало
согласие. Я разжал онемевшие пальцы и оттолкнул ее от себя. Она
тут же схватилась обеими руками за горло, закашлялась, задышала
лихорадочно. Не спуская с нее глаз, я достал из кармана ручку и
записную книжку.
- Диктуй ее домашний адрес. Телефон. Настоящую фамилию,
имя, отчество. Ты меня слышишь, паскудина?
- Да... Да, Сашенька...
Она смотрела на меня, - жалкая, мокрая, перепуганная досмерти,
а я с ужасом думал о том, что еще немного - и минуту тому назад я
стал бы убийцей.
Я завороженно наблюдала, как из ребристого металлического
носика электрического самовара тонкой струйкой льется кипяток в
прозрачно-истонченную чашку кузнецовского фарфора, которую
держала в руке бабуля. Я посмотрела на бабулю.
Бабуля, почувствовав мой взгляд, ласково мне улыбнулась и
сказала, переходя на привычный английский и передавая чашку с
чаем:
- It seemes to me you lost a few kilos last week, Лёлечка...
Улыбка очень красила бабулю и ее лицо сразу становились
совсем молодым и обаятельным. В нашей семье законы Менделя
соблюдаются свято: я, то есть третье поколение, очень похожа на
бабулю - разумеется, на бабулю из того, далекого теперь уже
прошлого. Это особенно заметно, когда я сравниваю наши
фотографии: мои цветные теперешние и ее тогдашние, - пожелтевшие,
вылинявшие от сияния прошедших и угасших уже лет, - но
по-прежнему таящие в своих коричневато-болотных глубинах
невыразимую для меня прелесть и аромат ушедшего в никуда
прекрасного времени.
Бабуля, впрочем, как и я - вовсе не красавица. Признанная
красавица в нашей семье - мама. Но зато у нас с бабулей, о чем мы
обе прекрасно осведомлены, есть во внешности эдакая загадочная
чертовщинка, морок, необъяснимая притягательность, которая
проявляется неким роковым для мужчин образом только тогда,
когда мы с бабулей сами этого хотим. Эту чертовщинку, как я
догадываюсь, бабуля отлично умела - теперь уже в незапамятные
времена, - использовать в общении с сильной половиной рода
человеческого, и в частности с дедулей. Впрочем, дедуля до сих пор
немедленно и неотвратимо впадает в медитативный восхищенный
транс, стоит только бабуле включить свои таинственные
способности.
Вот это самое умение, к счастью, и передалось мне по
наследству от бабули. Срабатывает оно безукоризненно, особенно
если учесть, что минимум девяносто пять процентов этой самой
сильной половины открыто или в глубине души считают нас,
женщин, недоумками и существами низшего порядка. Чем-то вроде
трахально-носкостирательной полуавтоматической приставки для
высшей мужской расы. Kinder, Kirche, Kucher - мы по-прежнему
рабыни, нас это устраивает - ничто не меняется в нашем бедном
мире, хотя с другой стороны, откровенно говоря, я всегда с
неодобрением относилась к феминистическим выходкам своих подруг
по угнетаемому мужиками классу.
Так вот, на этом-то - нашем мороке, - мужчины и прокалываются
насмерть. Со мной, по крайней мере. Потому что они не знают, по
каким правилам я с ними играю. А правила эти достаточно просты и
абсолютно действенны, если их тщательно придерживаться.
Преподал же мне их папа в день моего восемнадцатилетия - Боже
мой, когда это было?..
Давно это было и я помню, как именно.
Летним прохладным утром, на даче, после вручения всех
мыслимых и немыслимых подарков, восторгов и поцелуев папа с
таинственным видом поманил меня и мы вышли на веранду. Папа
уселся в свое любимое кресло-качалку (которое - теперь уже мое
любимое - стоит у меня в кабинете), я примостилась на скамеечке у
его ног и он, глядя поверх моей головы на еще свежую июньскую
зелень сирени, задумчиво произнес:
- Вот ты и вступила в свою эпоху мужчин, Лёля...
От неожиданности этой фразы я отстранилась от папы - разговоры
про мужчин?! Ганг повернул вспять свои священные воды?
Луна упала на Землю?..
Папа никогда ранее не то что не обсуждал, просто не говорил, как
бы и не замечал моих мальчиков-ухажеров, пропускал мимо ушей
все мамины рассказы о моих невинных (а если совсем честно
говорить, то и не вполне) школьно-дачных романах и прочих
девичьих шалостях... И вдруг - "эпоха мужчин"? Я смущенно
заулыбалась, не понимая еще, куда он клонит.
Папа вернул мне улыбку:
- Пусть это будет с моей стороны небольшим предательством
нас, мужчин, но я хочу дать тебе один, на мой взгляд, хороший
совет. Совет мужчины - женщине. Это даже скорее несколько
несложных, но достаточно мудрых правил. Правил обращения с
сильным полом. И поверь, если даже в небольшой степени ты им
будешь следовать, твое существование в дальнейшем будет весьма
облегчено...
Папа неторопливо достал сигареты, закурил. Я молчала, ожидая
продолжения.
- Правила эти просты... Итак, первое. Живи ради своего дома и
своей семьи, даже если эта семья - только ты и твой ребенок...
Правило второе. Никогда не доказывай мужчине свою правоту. И,
наконец, правило третье... Всегда переходи улицу там, где хочет
мужчина...
Тут папа снова улыбнулся, наклонился ко мне и закончил шепотом,
щекоча мое ухо теплым табачным дыханием:
- Но всегда веди его туда, куда хочешь ты. Это все.
Я, ответно улыбаясь, обняла папу за шею, что-то смущенно
бормоча, по-собачьи понимая лишь одно - я люблю его...
Не всегда в жизни я следовала этим правилам, дура несчастная,
ох далеко не всегда...
Но я что-то совсем отвлеклась.
Итак, бабуля сказала, ласково улыбнувшись:
- It seemes to me you lost a few kilos last week, Лёлечка...
- I think it`s only seemes to you, бабуля, - ответно улыбнулась я. -
Скорее наоборот.
Дед привычным жестом погладил свою бородку и дополнил:
- Не нахожу, не нахожу...
Мама не сказала ничего. Она просто придвинула поближе ко мне
блюдо кузнецовского фарфора, полное бутербродов с колбасой и
осетриной.
Мы четверо сидели в столовой за большим овальным столом.
Чуть слышно урчал электросамовар. Висящая высоко под лепным
потолком хрустальная люстра разбрасывала конфетти разноцветных
огоньков на накрахмаленную скатерть. За стеклами буфета
мерцало столовое серебро и громоздился пирамидками наш старинный
фамильный фарфор - "остатки дворянской роскоши", по
всегдашнему ироничному замечанию дедули. Две революции и буйная
чересполосица войн, арестов, ссылок (слава Богу, наша семья
не вполне советски-стандартная - никто у нас в лагерях не сидел по
счастливому стечению обстоятельств и Божьему промыслу) и часто
накатывающегося внезапного обнищания весьма ощипали былое
дореволюционное великолепие.
В нашей бесконечно огромной шестикомнатной квартире царила
тишина и покой. Гулко пробили напольные часы в дедовом кабинете.
Они били долго - семнадцать раз. И пока они так били, мы
все почему-то молчали.
В столовую, шаркая тапочками, вошла Дашенька и поставила на
стол вазу с фруктами.
- Спасибо, Дашенька, - поблагодарила мама.
- Больше ничего не нужно, Анна Николаевна? - спросила тихо
Дашенька.
- Спасибо, милая. Вы свободны, - качнула высокой прической
прямоспинная мама.
Дашеньку только звали Дашенькой. На самом деле нашей
бессменной домработнице и моей бывшей няне было уже далеко за
шестьдесят - гораздо больше, чем маме.
Дашенька выплыла из комнаты, высоко неся свою сухую птичью
головку с гладко зачесанными седыми волосами.
Дед - худой, костлявый, в черной академической шапочке, с
которой он расставался только в постели, выбрал себе кисть
темного винограда. Посмотрел сквозь нее на свет. Отщипнул одну
виноградину и положил в рот.
- Амброзия, - сказал он удовлетворенно, разжевав. - Нектар,
право слово.
Посмотрел на меня:
- Чего тебе из женевских шопов привезти, внука? - и перешел на
английский: - I know it`s not a problem to buy anything in Питер. But,
what about something for fun?
- I prefer good Japanese dictaphone, - ответила я, подумав. - Мой
что-то последнее время барахлить начал.
- Может быть, батарейки сели? - спросил дед.
- Меняла недавно. Do you have a cash?
- Dont worry, dear, - засмеялся дед. - Я за эти восемь лекций
столько денег получу - девать некуда будет. А еще что привезти?
Для души? - спросил дед.
- Автомат "Узи", - брякнула я. - И ведро патронов.
Дед смачно захохотал, показывая два ряда белоснежных, как у
юноши, зубов.
- Эт-та можно. Но заметут меня, как пить дать заметут! - еле
выговорил он. - Прямо на таможне и повяжут. И весь ЮНЕСКО не
выручит!
- Филипп! - укоризненно сказала бабушка. - Что за выражения?
Фу!..
- Виноват!
Дед наклонился и чмокнул бабушку в тонкое запястье.
- Знаете что, дорогие мои, - сказала я. - Пойду-ка я, прилягу,
пожалуй. Что-то я сегодня подустала, слишком много дел
навалилось. Вы меня извините, хорошо?
- Конечно, конечно, Лёлечка, - засуетилась бабушка. - Я велю
Дашеньке принести к тебе в комнату перину.
- Спасибо, бабуля. Нет причины ее беспокоить. У меня там целая
куча теплейших пледов, - ответила я, по-обезьяньи переходя на
дедулин академическо-книжный слэнг.
Я поднялась и поцеловала маму в щеку.
- Очень вкусно, ма...
По слабо освещенному, казавшемуся еще выше от бесконечно
высоких книжных шкафов многоколенчатому коридору я понуро
добрела до своей комнаты. До бывшей своей комнаты. Светелки.
Хотя, впрочем, она в этом доме так и осталась навсегда моей.
Комнатой единственной и ненаглядной дочки и внучки.
Я достала из шкафа несколько маленьких подушек-думок и
пледы. Быстро соорудила из них на диване уютную нору и с ногами
забралась в нее. Поставила рядом с собой на колченогий барочный
столик вымытую Дашенькой до стерильной чистоты медную
пепельницу.
Я курила и смотрела на противоположную от изголовья дивана
стенку. Там, в тонкой деревянной рамке под стеклом висел большой
цветной фотопортрет в рост. А на портрете смеялась прямо в
объектив длинноногая девчонка с выгоревшими на солнце прямыми
волосами. Это была я, собственной персоной.
На портрете мне лет девятнадцать, не более. Нет, девятнадцати
мне еще тогда не стукнуло: день рождения должен был накатиться
через полтора месяца, в конце лета. Значит, восемнадцать с
хвостиком. Ранний период эпохи мужчин. Пицунда, Дом творчества
Союза кинематографистов, постоянная жара за тридцать, парное
море, отъезд мамы и папы на неделю раньше срока (какие-то
неинтересные для меня питерские семейные проблемы),
восхитительное одиночество, уйма карманных денег и первый выпитый
на законных основаниях - я уже совершеннолетняя! - коктейль
с Martini.
А еще: молодые мускулистые животные в маленьких узких
плавках; томление, перетекающее в низ живота от раскаленной
пляжной гальки; постоянный треугольник паруса на черте горизонта;
сошедший с ума сорокатрехлетний (дедушка!) маститый лысоватый
московский кинооператор, вдрызг разругавшийся из-за моей юной
персоны со скоропостижно уехавшей после этого домой дебелой
супругой; его ежедневные ритуальные пляски вокруг меня с
фотоаппаратом наготове - щелк-щелк, - летят в урну для мусора
упаковки из-под пленки Kodak; внезапные слезы на его плохо
выбритых щеках в полумраке комнаты, под шелест ночного прибоя
после моего мстительного отказа (почему отказала-то, дурища?)
выйти за него замуж и полное ощущение вседозволенности и
безнаказанности.
Оператор был влюблен по-настоящему, теперь-то я это понимаю.
Но, увы, оператор канул в неизвестность и вместо него - ожидание
принца. Вместо принца - мой бывший муж-урод, которого я через
пол-года после свадьбы застукала в гостиничной постели (короткая
совместная поездка на каникулы в Таллин) с пятнадцатилетним
прыщавым сопляком. Сейчас, по весьма достоверным слухам, мой
голубой принц держит на пару с каким-то пуэрториканцем (занятие
как раз по нему) маленький sex-shop в каком-то бандитском районе
L.A.
Я погасила догоревшую до фильтра сигарету и снова посмотрела
на свой замечательный портрет.
Я была снята беднягой-оператором как раз в тот момент, когда
повернулась к камере - волосы летят, плечи углом, мини-юбки,
считай и вовсе нет. И улыбка до ушей.
- Вот овца-то беззаботная, прости Господи, - пробормотала я,
глядя на свою глупую и счастливую улыбку.
В дверь осторожно постучали.
- Входи, ма, - сказала я.
Мама вошла и остановилась в дверях:
- Я тебе не помешаю, Лёля?
- Ну что ты, ма. Конечно же нет.
Мама помедлив, опустилась в кресло, стараясь не помять
складки длинного платья. Помолчала.
- Дай, пожалуйста, и мне сигаретку, - сказала она.
Я удивленно покосилась на нее, но ничего не сказала. Протянула
ей пачку и зажигалку. Мама долго разминала и так сухую
американскую сигарету. Прикурила. Покачала головой. Ноги у нее и
сейчас были хоть куда. И одевалась мама, не смотря на инфляцию,
дефолт и смену мужей по-прежнему дорого и модно. Я в этом
отношении вся в нее. В остальном - в деда. И кое в чем - в папу.
- Послушай, Лёля, - начала она не очень решительно. - Мне
кажется... Мне кажется, что у тебя что-то произошло...
- У меня? - отозвалась я нехотя.
- Да... Впрочем, я не знаю... В конце концов - ты человек
взрослый, самостоятельный и я не вправе требовать от тебя
исповеди. Но...
Она замолчала.
- Так что - "но"? - спросила я сварливо, усаживаясь по-турецки на
диване.
- Может я чем-либо могу тебе помочь, Лёля? Может быть, ты
сочтешь нужным поделиться со мной твоими проблемами?
- Какими проблемами? - постаралась сделать я недоумевающий
вид. Кажется мне это удалось.
Мама вздохнула. Неумело стряхнула пепел и негромко продолжила,
глядя куда-то сквозь меня, в окно, забранное белоснежным
тюлем:
- С тех пор, как ты стала жить отдельно, Лёля, а это произошло
уже достаточно давно, мы с тобой как-то совсем перестали
разговаривать по душам. А время идет. Я уже не молода, дорогая,
совсем не молода... Но я ведь все-таки хорошо знаю тебя... И после
смерти отца...
- Мама, а почему вы отдали меня именно в английскую спецшколу,
- перебила ее я. - Почему?
- Как почему? - ошарашенно уставилась на меня мама. - Чтобы
ты блестяще знала язык... Чтобы легко поступила в университет...
Все же ты учила его с трех лет... А что это тебя вдруг так
заинтересовало детство?
- Просто так, - сказала я и встала. - Лучше бы я не знала
английского языка, мама.
- Господи, да что это ты такое говоришь, Лёля?
- Я, мама, наверное сегодня не останусь ночевать. Поеду к себе,
- сказала я и вышла из комнаты.
Я уже натягивала в прихожей плащ, когда мама появилась из
бывшей моей комнаты и подошла ко мне.
- Тебе надо как следует отдохнуть, Лёля, - негромко сказала она.
- Съездить развеяться, скажем за границу. В горы или к морю. На
худой конец - к нам на дачу.
- Да, ма. На дачу - это неплохая идея. Очень кстати. Но дачу я
уже недавно посещала. Боюсь, что на дачи у меня теперь стойкая
идиосинкразия.
- Ты была на нашей даче? А почему я об этом не знаю? -
удивилась мама.
Я наклонилась и чмокнула ее в щеку.
- Я пошла. Поцелуй за меня деда и бабушку. Извинись, скажи - у
меня срочные дела.
Я спустилась вниз, попрощалась с консьержкой и пошла к машине.
Долго открывала дверь - никак не могла попасть в темноте
ключом в замочную скважину. А потом, скорчившись на сиденье, я
включила двигатель, печку и долго-долго смотрела перед собой, в
осязаемо сгустившуюся темноту старого петербургского двораколодца.
Залетавший сверху, от труб, ветер сдирал остатки листьев
с корявого высокого тополя, тянущегося из асфальта рядом с
покосившимся фонарным столбом. Редкие капли дождя барабанили
по крыше машины. Пахло холодной кожей сидений и застарелым
табачным дымом.
Мне было жалко себя, маму, дедулю с бабулей. Хотя они и не
узнают никогда, что со мной произошло, мне было их жалко.
И еще мне хотелось умереть.
Но вместо того, чтобы покончить с собой каким-либо зверским
способом, я достала из кармана пачку сонапакса. Проглотила две
таблетки. И тронула машину с места.
Я вытащила из почтового ящика целую кипу корреспонденции:
газеты, телефонные счета, несколько писем и бумажную шелуху
рекламных объявлений. Разглядывая конверты, я поднялась на
второй этаж и отперла дверь в свою квартиру.
Одно из писем было из Штатов - длинный узкий конверт, заляпанный
яркими пятнами марок. From Los Angeles, от моего
бывшего супруга, мать его. И наверняка с какой-нибудь очередной
слезной челобитной или дурацким коммерческим (по его мнению)
предложением. Он, сволочь, теперь бессовестно пользуется так
сказать, скидкой на время, на то что я - человек не злопамятный. И
хотя я на большинство его писем не отвечаю, он все мне пишет и
пишет. Настырный, как Ломоносов, мать его! Я скинула плащ.
Прошла в кабинет и бронзовым длинным ножом для разрезания
бумаг вскрыла конверт. Вытащила исписанные неаккуратным
убористым почерком - по-английски, наверняка с кучей
грамматических и синтаксических ошибок, - несколько листов с label
какого-то отеля в верхнем левом углу. Мой бывший гомосек-миленок
обожает, как и большинство русских эмигрантов последней волны,
дешевые опереточные эффекты. А пресловутый отель - наверняка
какая-нибудь грязная трехзвездочная дыра в захудалом южном
штатовском городишке, полном поддатых скототорговцев и тупых
полицейских.
Но я не успела прочитать ни строчки.
Потому что мелодично пропел дверной звонок. С письмом в руке
я подошла к двери и заглянула в глазок. На плохо освещенной
лестничной площадке я увидела искаженную оптикой глазка
мужскую фигуру в куртке, кепке и с небольшим чемоданчиком в
руке. Я не могла разобрать - кто это. Но в любом случае ни на кого
из моих знакомых он не был похож и поэтому я настороженно
спросила:
- Кто там?
- Открывайте, Ольга Матвеевна, не стесняйтесь. Это из РЭУ,
дежурный сантехник, - услышала я быстрый, веселый, слегка отдающий
псковским говором мужской голос. - Вы тут у соседей ваших
нижних, у Антоновых из семьдесят второй, цельный потоп устроили.
Мы уж вам звоним, звоним. Я второй раз прихожу. Открывайте,
Ольга Матвеевна, открывайте скорей. А то они уже в тазиках по
квартире плавают.
Я растеряно охнула. Однажды я по свойственному мне иногда
разгильдяйству действительно круто затопила многодетных бедняг
Антоновых. Потом мне пришлось нанимать работяг, которые
сделали им за мой счет ремонт на кухне и в ванной. И теперь то же
во второй раз? Да что ж за напасть такая! Я быстро повернула
собачку замка и распахнула дверь.
Передо мной стоял он.
Один из них. Номер четвертый. Но я не смогла бы сейчас, даже
если бы и захотела, вспомнить его имя или фамилию. Я вообще
сейчас больше не могла ни о чем думать, потому что при виде
номера четвертого мозг мой мгновенно отключился и я
превратилась в бесформенный комок неодушевленной, распадающейся
на первозданные молекулы слизи.
Даже не умом, а каким-то пока что еще живым кусочком сознания
я вроде бы ощущала, что у меня вроде бы есть возможность
захлопнуть дверь, но я словно оледенела от ужаса. Я хотела
закричать, но вместо этого у меня из горла вырвался тоненький
писк, даже скорее мерзкий сип какой-то, а не писк. Я попятилась в
глубину квартиры, инстинктивно вытянув для защиты руку, в которой
так и было зажато письмо.
Он шагнул вперед, прямо на меня, резко захлопывая за собой
дверь. Он что-то говорил, но я не могла разобрать ни одного из его
слов. Я пятилась назад, пока не уперлась спиной, мокрой от
холодного смертного пота, в не менее холодную твердую стену.
Дальше отступать мне было некуда. Я чувствовала, как капли пота
быстро катятся у меня и по вискам, и по лбу, заливают, пощипывая,
глаза.
Он подступал ко мне с вытянутыми вперед руками. Пальцы были
растопырены. Его лицо с беззвучно шевелящимися губами
приблизилось к моему лицу. И только тогда я услышала, что он
говорит - какие слова. И наконец поняла, что он пока
...Закладка в соц.сетях
