Жанр: Драма
Палач
...акой-то там своей девки-чернавки, работающей в его
посольстве. Наплел мне семь бочек арестантов про то, как он ее
уламывал. А по-моему, просто спер он у нее ксиву, не сказав ей ни
слова - и дело с концом. Потом-то вернул, подсунул незаметно,
конечно.
Он с ней спал, нет сомнений, - но только до моего появления,
естественно. Но не в этом дело - главное, она была до изумления
похожа на меня. Пострашней, поглупей, фигура ни к черту, - но
похожа. Я потом сказала Джеку, что он и трахал-то ее только в
подсознательном предвиденьи моего чудесного появления на его
американо-пакистанском горизонте. И упрямый буйвол Джек, как ни
странно, немедленно согласился с моим свирепым мнением по
этому поводу.
Мы выехали в ночь на следующий день. А когда взошло солнце,
миновав разнообразные полицейские и военные посты, где как раз
пригодились наши паспорта - но далеко не в последний раз, - и
съехав с приличной трассы, мы уже тряслись на Джековом jeep`е по
жутким колдобинам пыльной дороги в сторону пакистано-афганской
границы.
Я не буду долго описывать все подробности нашей поездки.
Скажу, что не смотря на то, что я не без успеха выдавала себя за
американку, лицо у меня было укутано не хуже, чем у какой-нибудь
нашей среднеазиатской женщины из зачуханного горного поселка.
Чтобы не вводить местных жителей в напрасный грех. Мы долго
петляли между маленькими грязными поселками, Джек несколько
раз останавливал машину. Выходил, разговаривал с местными,
сидящими на корточках у стен домов, легко переходя с языка на
язык. Те качали головами, указывали куда-то вдаль и мы снова
ехали мимо подозрительно глядящих на нас прохожих, мимо
времянок лагерей беженцев, откуда доносилась заунывная музыка,
где в пыли играли голые грязные дети, на веревках сушилось
тряпье, кричали маленькие злобные ишаки и пахло печеными
лепешками и - явно - дурцой.
Джек, матерясь на всех языках, вертел баранку, протискивая jeep
по узким улочками и, наконец, свершилось - мы приехали в
условленное заранее место. Джек вылез из машины, скрылся за
рассохшейся дверью какого-то невзрачного домишки. Я осталась
одна сидеть в машине.
Воцарилась тишина, только слабо потрескивал остывающий мотор
jeep`а. Краем глаза я увидела, как сбоку, из проулка вынырнул
небритый прыщавый парень лет двадцати в подозрительно
оттопыренном на боку распахнутом халате. Уставился на меня
злобным взглядом маленьких черных глазок и сделал пару шагов по
направлению к jeep`у. Не надо было обладать большим умом, чтобы
понять, - под халатом у него АК-47, а интересует его скорей всего не
пропыленная европейская баба неопределенного возраста, косящая
под местную, а дорогостоящая японская фотоаппаратура. Хотя хрен
его знает, что от этого дикаря можно было ожидать. Я сразу
подобралась и незаметно правой рукой потянула из-за голенища
своего мягкого сапога тонкий, как стилет нож - кстати, подарок
Джека.
Но тут послышались голоса и из двери вышел Джек с двумя
заросшими до глаз бородами и вооруженными до зубов моджахедами-афганцами.
Парня с автоматом как ветром сдуло. Бородачи
увидели меня, остановились, заспорили с Джеком, залопотали,
замахали в воздухе широкими рукавами рубах, но Джек полез в
карман и из рук в руки мгновенно - я еле-еле заметила - перекочевала
пачечка долларов. Я услышала единственно понятное мне
везде в этой сраной стране слово "бакшиш". Меня обыскали, но фотоаппаратуру
и диктофоны оставили. А нож они не нашли.
Нас повели мимо глинобитных дувалов, через которые свешивались
выбеленные ветви сухих деревьев, потом в узкие крытые
проходы и в конце-концов, еще раз тщательно обыскав, ввели в
большую слабо освещенную комнату, где на коврах у стены сидели
трое бородатых молодых моджахедов в халатах. Они сидели, потурецки
поджав под себя ноги и недоверчиво смотрели на нас.
Сопровождающий нас моджахед наклонился к ним, что-то тихо
сказал на пушту, те переглянулись, один из них ответил бородачу -
тоже на пушту. Потом повернулся к двум другим и негромко им
сказал, чуть картавя:
- Эта баба и мужик - американцы, журналисты. Хотят поговорить
с нами, сделать снимки. Ну, как?
- Я согласен. Может, хоть эти помогут как-то слинять отсюда в
Штаты, - так же тихо и быстро ответил второй.
- Лады, - кивнул третий.
Они сказали все это на чистом русском языке, потому что эти
парни были наши советские военнопленные.
Я налила себе еще коньяка. Отпила большой глоток и закурила
новую сигарету. Бросила закрепленные фотографии в проточную
воду.
Я долго расспрашивала этих ребят по-английски, включив
диктофон. Джек переводил на пушту. Пока он переводил, я делала
снимки. Много снимков. Парни отвечали - тоже на пушту, - сначала
неохотно, потом немного разговорились. Джек переводил обратно
на английский. Друг другу они время от времени бросали негромкие
реплики на русском, перемежая их нередко словами на пушту -
видно именно так они уже привыкли разговаривать.
Я не хочу пересказывать весь наш длинный разговор. Они не
были дезертирами - всех троих взяли вместе в плен в первом же их
бою, ранеными, четыре с половиной года тому назад. Им повезло:
их почему-то не пристрелили на месте, не вспороли животы, не
выкололи глаза, как многим и многим другим. А потом у них уже не
было выбора. Они приняли ислам, но против своих не воевали. Так
они говорили и я им верила. Впереди у них была полная
неизвестность, ведь хотя об этом не было сказано, здесь они попрежнему
фактически находились в тюрьме. Они говорили, пряча
глаза, что здесь им хорошо, их не обижают, что они не хотят
возвращаться в Союз, то бишь в Россию, потому что там их
расстреляют, как предателей, не хотят уезжать в Америку, потому
что там живут одни неверные, но я-то видела в их глазах скрытую
надежду на то, что я пойму, о чем они думают и хоть что-то сделаю
для того, чтобы им вырваться из этого ада.
Пока мы разговаривали, один из моджахедов сидел в углу, сонно
сощурив внимательные глаза и небрежно направив дуло автомата в
нашу сторону. Второй то выходил, то возвращался. Принесли
пиалы, чай, блюдо с засохшими липкими сладостями, а я все
спрашивала и спрашивала.
Они перечислили свои имена и адреса родителей, я записала их.
И один из них, самый молодой, был родом из Ленинграда. Он
назвал улицу, номер дома и квартиры, а потом добавил по-русски,
криво улыбнувшись: "Это Петроградская сторона, очень красивое
место". И когда он сказал это, видно что-то непроизвольно дрогнуло
на моем лице. Парень напрягся, глаза его встретились с моими и я
еле-еле заметно, но четко шевельнула губами, беззвучно произнеся
по-русски: "Я там живу". Парень резко и быстро побледнел,
испуганно покосился на моджахеда в углу. Джек видно что-то почуял
и незаметно толкнул меня локтем в бок.
А потом вдруг все быстро и неожиданно закончилось. Старший
моджахед легко вскочил и что-то гортанно сказал, махнув автоматом.
Парни резко поднялись и, не прощаясь, не глядя больше на
нас, гуськом вышли из комнаты.
Спустя пятнадцать минут мы уже мчались на jeep`е обратно по
извилистой дороге в сторону Исламабада. Джек молчал, а я что-то
орала по-английски и по-русски, материлась, а потом заплакала,
уткнувшись ему в плечо. Джек остановил машину, обнял меня,
прижал молча к себе, а я все не могла остановиться и плакала,
плакала от бессилия, злобы и унизительного ощущения всеобщей
лжи.
Потом я сделала репортаж про этих русских ребят, про то, что я
считаю их невиновными, что надо их выручать, выкупить в конце
концов, а не вопить, что у нас нет пленных, а есть только предатели.
Грязная война, писала я, афганский синдром, наследие сталинского
мышления и так далее и тому подобное - идиотка наивная.
Конечно же мне тогда отчаянно повезло, потому что я была чуть
ли не первым русским журналистом, увидевшим наших
военнопленных.
Этот мой репортаж со снимками троих русских ребят под
названием: "Почему Родина их забыла?" обошел газеты доброй
трети цивилизованного мира, я получила за него кучу
международных премий, и денег, кстати; он стал моей визитной
карточкой. На любезной Родине меня кто-то поливал матом, кто-то
восторгался, а мне еще долго снилось лицо того мальчишки с
Петроградской. Я поехала к его матери, подарила снимки,
рассказала все, что помнила - все это оказалось очень тяжело.
Родителям двух других я просто отправила в Смоленск и под
Краснодар статью на русском, короткие письма и фотографии. Мне
и так хватило одной личной встречи.
Но про судьбу этих троих мальчишек я так ничего больше никогда
и не узнала. И я до сих пор не знаю - помогла ли я им, или только
сделала для них хуже.
Вот такая история, It`s a boff...
Ну и что же вышло такого особенного из моей любовно-авантюристской
эпопеи с Джеком, которая началась в Пакистане и с
перерывами продолжается в отелях разных стран уже почти семь
лет? Деньги? Да. Работа? Да. Но вот я сижу в своей фотолаборатории,
одна-одинешенька, глупая пьяная оттраханная русская
баба, и снова и снова копаюсь в прошлом, влезаю и перехожу на... -
на кого из вас? С кого на кого? С Сережи на Джека? С русского на
английский? И на какой язык, motherfucker?.. Язык, как в
зародышево-детских снах студенческо-ленинградской учебы - какой
же язык мне сейчас нужен, к такой-то матери - учитывая уже
изрядное количество коньяка, вылаканного здесь, в девичей
менструально-розовой тишине моей фотолаборатории? И вообще -
про язык ли я говорю сама себе, вытаскивая из ванночки с
закрепителем очередной снимок очередной сволочи и допивая
коньяк, оставшийся на донышке стакана?
Интересно, а жена Джека знает про все наши веселенькие
приключения?
Если не знает, тогда ей от меня - привет. И им тоже.
Анатомически-петербургский, техасско-бычий языковый привет; ole,
Джек-Сережа, где твоя мулета, где бандерильи, где остро
отточенные рога, в конце-концов, а? Где твой ласковый и нежный
зверь хирурга-дипломата?
Я тебе изменила тогда, Сережа. Не задумываясь даже о смысле
этого слова - "измена". И не смей это назвать изменой - лучше или
хуже отрежь, искромсай ланцетом свой die Shlange, несчастный
самоед, потому что в те пакистански-жаркие дни я забыла тебя
нечаянно, и еще потому, что никогда по-настоящему тебя не
любила. Забыла, наивно думая, что навсегда. Вплоть до того
момента, пока не позвонила тебе из телефона-автомата на
площади Толстого. Сволочь я, сволочь распоследняя...
Все, хватит сопли распускать, вернемся на землю, милая. Ты уже
надралась, как зюзя. Действуем. Для начала хотя бы постараемся
слезть с табуретки.
Ногой я пнула пустую бутылку, из головы выкинула воспоминания,
а погасший окурок швырнула в пепельницу и потихоньку
выползла из кладовки, слегка натыкаясь на стены, которых вдруг
оказалось вокруг чрезвычайно много.
Сколько времени я держала голову под ледяной водой - не
помню точно: думаю, минут десять-пятнадцать. Но мне этого вполне
хватило. Я почувствовала, что голова моя превратилась в миниайсберг,
но мозги снова возвращаются на свое привычное место и я
уже вполне сносно соображаю. Я закрыла воду и насухо вытерла
волосы большим махровым полотенцем, - а то так и менингит не
долго заработать. Руки мои по-прежнему были в резиновых
перчатках. Русский шпион Драгомирова за проведением
суперсекретной операции "Месть".
На кухне я сначала с хрустом сожрала прямо с кожурой
пупырчатый лимон, - не каждый способен на такое, не правда ли? -
а потом сварила себе крепкий кофе и с ходу, обжигаясь, выпила
одну чашку. Налила вторую, принесла ее в кабинет. В голове
окончательно прояснилось. Машинально я отметила, что за
последние дни стала основательно выпивать - не к добру это, надо
прекращать. Мне нужна светлая голова. Горячее сердце, чистые
руки и светлая голова.
Мне не хотелось возвращаться в накуренную духоту проконьяченной
кладовки. Да еще этот красный свет - бр-р-р! Поэтому я
перетащила глянцеватель из лаборатории в кабинет и включила
шнур в розетку. По очереди перенесла в кабинет и ванночки с
плавающими в воде готовыми фотографиями.
Сунула первую партию снимков в глянцеватель. Заверещал телефон.
Помедлив, я взяла трубку.
- Оля, это я, - послышался голос Сережи. - Здравствуй.
- Здравствуй, - откликнулась я и замолчала.
Он тоже молчал. Я слышала в трубке его осторожное дыхание.
- И долго ты еще будешь так молчать? - спросила я.
- Ты была, - он замялся, - ну, там?..
- Где?
- В милиции?
- Да, была.
Он опять помолчал.
- Ты все им рассказала?
- Нет. Ничего я им не рассказала. И не собираюсь рассказывать.
Не дави на меня, Сережа, не надо. Я сама знаю, что мне делать. Я
уже взрослая девочка.
- Оля, - попытался он прервать меня, - я сейчас приеду и мы с
тобой...
- Нет. Меня нет дома. Я уехала в творческую командировку, -
отрезала я и нажала кнопку сброса.
Я положила трубку. Подошла к автоответчику и поставила
громкость на минимум.
Усевшись в кресло за письменный стол, я загрузила компьютер.
Вошла через пароль в память, в тот самый файл - "revenge", где
были собраны и классифицированы мной данные на всех них.
Сняла обертку с новой пачки бумаги, сунула листы в принтер.
Включила принтер, он замигал готовно огоньками, мягко заурчал,
как сытый кот и начал распечатывать материал: каждую страницу в
двух экземплярах. Я сидела, принтер трудолюбиво гудел и время от
времени с шуршанием выплевывал в поддон распечатанные листы
досье, которое я составила на них с нечаянной Светочкиной
помощью.
Я вылезла из-за стола, прихватив с собой чашку с кофе. Сунула в
проигрыватель свой любимый компакт-диск Стинга "Ten Summoner`s
Tales", что было не очень удобно сделать в резиновых перчатках и
уселась на ковер рядом с глянцевателем. Подтянула колени к
подбородку и замерла, уставившись в окно. За стеклами неслышно
опускались сумерки на крыши домов, окрашенных заходящим
солнцем в багрово-оранжевый цвет и все так же мерно вспыхивала
и гасла красно-зеленая реклама на доме напротив. Из динамиков
негромко шелестел мягкий голос Стинга-лапочки.
Так я сидела неподвижно, время от времени шевелясь только
для того, чтобы вынуть готовые снимки и неторопливо сунуть в
глянцеватель новые. Уже высохшие и отглянцеванные я бросала на
ковер рядом с собой. Они смутно виднелись в полумраке комнаты и
казались не цветными, а черно-белыми.
На город падали сумерки. Я не думала ни о чем. Правда, какието
вялые мысли скользили, почти не задевая моего сознания, но они
возникали и тут же стремительно таяли, не оставляя ни малейших
следов. Я пребывала в непонятном оцепенении. Но оно не было
мне неприятно.
В комнате стало совсем темно, мебель потеряла жесткие
очертания и расплылась на фоне обоев.
Я встала, протянула руку и нажала красную кнопку выключателя.
Вспыхнул свет настольной лампы на изломанном жирафьем
штативе. Я зажгла и верхний свет. Плотно, так что не осталось и
маленькой щелочки, задернула шторы на обеих окнах.
Запищал зуммер принтера, исправно докладывая мне об окончании
работы. Я вынула из поддона принтера распечатанные листы,
положила их на ковер рядом с глянцевателем. Снова опустилась на
ковер и рассортировала по порядку номеров страниц оба
экземпляра отпечатанного досье. Отлепила от зеркальной
поверхности глянцевателя последнюю порцию фотографий.
Я разложила снимки ровными рядами и просмотрела их - бегло.
Все фотографии в фокусе, детали портретов хорошо проработаны,
даже пасмурный день мне не помешал. Ай да Пушкин, ай да сукин
сын! - я классный фотограф, в этом сомнений нет. Как и не было. К
качеству снимков придраться было нельзя. Я отобрала наиболее
удачные с точки зрения качества - художественность меня в данный
момент мало интересовала, - фотографии каждого из четверых и
девочки, а потом принялась за отпечатанные листы текста.
"Номер 1. Погодин Игорь Иванович", - было крупно напечатано
наверху первого листа. Потом шел четкий убористый текст, в общей
сложности на три листа. Я пробила листы степплером и скрепкой
присобачила к ним его фотографии. Четыре штуки. Как в уголовном
деле - левый профиль, правый, анфас, в рост. И туда же я
прикрепила фотографии его дочки. Пять штук. В фотомодели бы ей
пойти или манекенщицы, пусть ее научат. Но никуда она уже теперь
не пойдет.
Я подумала и сунула в рот всего лишь половинку таблетки
сонапакса - все же коньяка было употреблено мной сегодня немало.
Следующий лист. "Номер 2. Гольднер Виктор Эммануилович", -
было напечатано наверху. А дальше - ровные строчки текста.
Несколько поменьше, чем у номера первого. Всего на два листа.
Гольднер был неженат. Еще шесть фотографий скрепкой к первому
листу с текстом. Ну и рожа!
Я старалась особенно не разглядывать фотографии, потому что
боялась - передо мной появятся их лица, или вообще они сами -
живьем. Или снова всплывет то, что я, к счастью, упрятала
достаточно далеко в самые темные, укромные уголки подсознания.
"Номер 3. Завалишин Александр Андреевич". Текст, четыре листа,
снимки. Эдакий парвеню, но с претензией на значительность -
бородка, улыбочка, берет. Скульптор, мать его, Неизвестный с
улицы Бассейной.
"Номер 4. Арсентьев Андрей Сергеевич". Текст, снимки.
Всяческого рода данных о последнем, четвертом номере у меня
было меньше, чем о каждом из троих остальных. Да и был "номер
четыре" самым молодым из четверки. Двадцать восемь с хвостиком.
Всего лишь где-то на год моложе меня. Но это не меняло сути дела:
молодые тоже умирают и калечатся. И не только на афганской
войне.
Я сидела на ковре, отпивая из чашки мелкими глотками
остывший кофе и смотрела на аккуратно разложенные пачечки
листов с текстами и фотоснимками. Теперь у меня было почти все,
что требовалось. А они еще и не подозревают о наличии у меня этих
милых записей и снимков. Надеюсь, что не подозревают. Но скоро
им поневоле придется все узнать.
Я взяла с полки пластиковую папку, тщательно протерла ее
чистым носовым платком. Потом засунула в нее все подготовленные
листы со снимками. Папку я заклеила скотчем и запихала в
большой конверт из грубой бумаги без надписей. И только после
этого стянула с рук перчатки. Уверена, что я не оставила свои
пальчики ни на одной бумажке. Зря я, что ли, читаю на ночь
незабвенного Раймонда Чандлера?..
Я переключила автоответчик, сняла трубку радиотелефона.
Плюхнулась животом на ковер и набрала Ленкин рабочий номер. На
том конце провода трубку сняли практически сразу же.
- Слушаю вас, - пропел в трубке веселый Ленкин голос.
Из трубки слышались голоса и бодрые звуки музыки в постсовковом
стиле "унцы-унцы".
- Ленок, привет, детка, - бодро сказала я. - Это Оля Драгомирова.
- О-о! Ольгуша! - обрадовалась она. - Ты куда это запропастилась?
- Да так, все дела, работа... Я тебя не отвлекаю?
- Ты? Никогда! Что случилось? Выкладывай.
Любит она сразу брать быка за рога.
- Слушай, Ленок. Помнишь, ты меня просила продать тебе одну
вещицу?
- Ха! Еще бы не помнить! Просила! - она захихикала. - Да я уже
лет пять у тебя ее пытаюсь выклянчить. А ты чего, никак надумала?
- Надумала.
- А сколько?
- А как ты и предлагала в последний раз.
Ленка помолчала.
- А чего так-то? - спросила она осторожно. - В смысле надумала?
Неприятности?
- Какие неприятности? Просто долго рассказывать. Решила тут
прикупить себе кое-что. В общем, при встрече все узнаешь. Ну, так
как?
- Давай завтра, а? - предложила она.
- Завтра? - я сказала это таким тоном, что вроде как мне все это
не очень-то и нужно. - Даже не знаю... Чего спешить-то?
Но она уже завелась. Такая она - Ленка.
- Давай завтра, давай, - заторопила она меня. - Ну, Ольгушечка,
ну лапуля!.. Сегодня уже никак не смогу, а завтра - в самую пипочку!
- Ну, хорошо. Уговорила. Только вот где? Дома у меня, знаешь,
сейчас тетка живет. Из Москвы приехала на пару дней...
Она не догадывалась, но мне надо было сделать так, чтобы она
пригласила меня именно к себе в кабак. К тому же в определенное
время.
- Может к тебе на работу? Я завтра наверняка буду в твоих краях,
- безразличным тоном продолжила я.
- Давай, давай, - обрадовалась она. - Подъезжай ко мне часика
так в два. А я подвезу деньги.
- На работу - меня устраивает. Но чуть позже. К трем.
- Нет проблем, Ольгуша!
- А деньги-то у тебя сейчас есть, Ленок?
- Да ты что, конечно, не волнуйся! - Она захихикала. - Ты бы
сейчас полюбовалась на моего Оразика! Что моя левая пятка
пожелает - то и делает. Квакнулся Оразик, в конец очухался. Не то
что раньше. Весь этот выпендреж и песни про экономическое
возрождение исторической Родины и рост национального
самосознания кончились раз и навсегда. Ты представляешь - замуж
зовет каждый день! Детишек хочет! Много и сразу! Российского
гражданства хочет! Меня хочет! Говорит, что я не просто певица, а
русская Монсеррат Кабалье. Эка его разобрало! Только здесь хочет
бизнес иметь. Сообразил наконец-то, морда: у них там войне, хоть и
перемиирие, конца-края не видно, народ в кровище по колено
живет. Да стоит ему там только на миг появиться, как его тут же,
мушкой - в армию загребут! Автомат в зубы и в Карабах! И будет
мой толстый Оразик на горных вершинах хрен знает что делить со
своими армянскими партнерами. Под пулями! И никакими
миллионами не откупится, не сможет. На него там, на родине, ой как
много народа во-от такой зуб имеет. А у меня - четырехкомнатная
хата без детей и родителей на Садовой. И война - только в постели.
До победного конца!
Она снова захихикала.
- А вообще-то ты как? Я тебя месяц не видела и не слышала.
- Да нормально... - сказала я. - Завтра поболтаем, да?
- Конечно! Ой, извини, все! У меня выход через несколько минут.
Целую тебя, Ольгушечка!
В трубке послышались короткие гудки отбоя. Я отложила ее.
Повернувшись на бок, я оперлась головой на руку и стала думать о
завтрашней встрече. О том, как построить разговор с Ленкой, не
спугнув ее.
Зазвонил телефон. Я поднесла трубку к уху.
- Алло?
Мне не ответили. В шуршащей микрофонной тишине я ясно слышала
чье-то сдержанное дыхание.
- Алло! Говорите же. Я не слышу вас.
Но мне не отвечали. Я напряженно продолжала вслушиваться. В
трубке щелкнуло и послышались короткие гудки отбоя. Я продолжала
сидеть на ковре и тупо смотреть на трубку у меня в руке.
Это все было странно. И очень, очень малоприятно.
За моей спиной раздался тихий скрип. Я почувствовала, как
леденею от страха. Тонкая струйка холодного пота заскользила по
хребту, потом по боку, а уши напряглись, заледенели. Но я все же
заставила себя спокойно, без истерических воплей обернуться.
Это открылась дверца книжного шкафа. Она и раньше вела себя
весьма самостоятельно. Но вызывала у меня только легкое
раздражение и решимость когда-нибудь собраться с силами и
покрепче завинтить пару-другую шурупов.
Но ведь раньше не было того, что совсем недавно со мной
случилось.
Я поднялась. Подошла к дверце, закрыла ее и громко сказала
сама себе:
- Нервы, милая. Лечиться надо. Электричеством.
Глава 7. ПОДРУГА.
Я увидела ее сразу же.
Как только вылезла из американского лимузина прямо у дверей
роскошного ночного клуба, где я пою пять вечеров в неделю. В руке
у меня была небольшая сумочка, а в сумочке кое-что весьма
ценное. А лимузин, похожий на четырехспальный комфортабельный
гроб (черный юмор - ха-ха!), недавно подарил мне Ораз в личное
пользование. И купил он его, по-моему, прямо в комплекте с
шофером-телохранителем.
Я, как ни стараюсь, никак не могу запомнить сложного кавказского
имени своего шоферюги (в котором, кажется, присутствуют
одни согласные и шипящие), и понятия не имею, откуда он родом.
По-русски он почти не говорит и на меня практически не смеет глаз
поднять. А вот то, что я знаю о нем абсолютно точно: каждый раз,
когда он меня везет, он всю дорогу своей единственной извилиной
думает только об одном: эх, осмелеть, наконец, бы! Да по-быстрому
избавить ее (меня, то бишь) от трусиков и распялить на широком
заднем сиденье автомобиля. А потом хоть трава не расти! Нехай
зарежут гады, до смерти! Это желание всегда написано прописными
буквами (не знаю уж, арабскими или кириллицей) на его сизой
бандитской морде, которую я время от времени вижу в широком
зеркале заднего обзора.
Но вот тут-то он как раз жестоко ошибается. Я трусиков
практически не ношу. Разве что только тогда, когда моему очумевшему
от бизнеса Оразику изредка взбредает в голову поразвлекаться
со мной в стиле французского декаданса начала века. Я
как-то однажды услышала от него страшную-престрашную историю.
Из нее следовало, что он, обмывая очередную удачную сделку во
Франции, налакался с компаньонами, как поросенок. И будучи в
шибко пьяном виде, с их подачи случайно залетел в какой-то
средней руки бордель на Пляс Пигаль или где там еще. Порезвился
там в одной постели сразу с парой-тройкой импортных девчушек в
кружевном черном белье, и это оставило настолько неизгладимое
впечатление на его туземно-девственную душу, что для него теперь
извлекание меня из черного белья в постели - это верх разврата.
Бедный, бедный толстый Оразик! Наивная душа, отдыхающая от
ужасов дикого русского капитализма с помощью свирепого сдирания
с моей круглой попки черных трусишек с кружавчиками за двести
двадцать баксов штука...
Остальное время Ораз тратит на зарабатывание немерянного
количества денег, а попросту говоря, на обман, грабеж и убийства
(разумеется, не своими руками) лохов всех профессий и
национальностей. Это не трудно делать, торгуя супертанкерами
нефти и имея за пазухой помимо пары банков и десятка пройдохадвокатов
из разных стран мира еще целую когорту отъявленных
головорезов, намертво повязанных узами кровного азиатскокавказского
родства.
Шоферюга распахнул передо мной дверцу лимузина. Открывает
и закрывает он ее всегда с почтительным поклоном. Но это не
потому, что он такой охренительно вежливый, а потому что за то
время, пока он меня везет и пялится украдкой на мои прелести в
зеркало заднего вида, его пылающий скипетр страсти приходит в
состояние неуправляемой цепной реакции. Вот он и пытается таким
образом скрыть подозрительный флюс на тщательно выглаженных
черных брюках.
Я конечно могу во время очередной поездки якобы случайно
продемонстрировать своему автомобильному Х
...Закладка в соц.сетях
