Жанр: Драма
Палач
...резкой и ясной. Я уже почти
составила план действий - оставалось уточнить кое-какие детали.
Распечатала новую пачку сигарет, но закурить не успела. Запиликал
звонок телефона. Я сняла трубку.
- Это я, Оля, - послышался голос Сережи. - Как ты?
- Все олл`райт, босс, - ответила я.
Он помолчал.
- Правда, все нормально, Сережа, - сказала я.
- Что-нибудь-нужно?
- Нет.
- Если ты вдруг, не дай Бог почувствуешь себя хуже... Ну, что-то
будет не так... Ты звони. В любое время суток. Хорошо?
- Хорошо.
- Ты знаешь, что я приеду, как только ты скажешь... Ты меня
слышишь, Оля?
Я почувствовала, что сейчас разревусь. Я кусала губы, словно
героиня жуткой латиноамериканской мыльной оперы и ощущала
себя точь в точь такой же - то есть полной и непроходимой
сентиментальной дурой. И очень-очень одинокой почти что
тридцатилетней бабой.
Он сказал негромко:
- Все будет хорошо, Оля... Вот увидишь, - все будут хорошо. Ты
меня слышишь?
- Конечно. Спокойной ночи.
Я брякнула трубку на стол. Допила остатки конька из рюмки,
встала и меня ощутимо повело в сторону.
- Ого! - восхитилась я. - Хэллоу, мистер кайф!..
Я цапнула будильник с полки. Непослушными пальцами поставила
его на восемь часов утра.
Я уже знала, что я завтра буду делать.
Глава 4. УЖЕ ПРЕСЛЕДОВАТЕЛЬ.
Утро было такое же унылое и хмурое, как вчера. Дождь мелко
барабанил по оконному стеклу.
Свое старое тренировочное кимоно и макивару и я с трудом
нашла на антресолях в коридоре - в том месте, куда я их засунула
года полтора назад, когда бросила тренировки. И бросила я их,
честно говоря, не из-за хронической нехватки времени, а скорее
просто из-за лени-матушки. Теперь я решила слегка припомнить
подзабытое. Хотя в глубине души я надеялась, что эти навыки мне
не пригодится.
Натянув кимоно, я отжималась на кулаках от пола, считая вслух:
- Пятнадцать... шестнадцать... семнадцать...
Капли пота падали со лба и кончика носа на паркет.
На двадцатом отжимании я заставила себя не просто встать, а
вскочить - именно так, как меня учили. Сделала упражнение для
восстановления дыхания.
Подошла к макиваре, повешенной на глухую стену кабинета,
встала в боевую стойку и начала, ритмично выдыхая воздух, наносить
по ней удары. Каждый удар отдавался болью в костяшках
кулаков, но я продолжала по ней лупить, что было силы. Это было
хорошо, потому что я не думала ни о чем, кроме того, как правильно
ударить. Неважно кого - лишь бы точно и сильно.
Спустя пол-часа я закончила, содрала с себя мокрое от пота
кимоно и прошлепала в ванную.
Я только и успела, что включить воду, как услышала звонок
телефона. Чертыхнувшись, я вылезла из ванной и побежала в
комнату, оставляя на паркете мокрые следы. Схватила трубку и
сказала, слегка задыхаясь:
- Я слушаю.
- Можно Ольгу Матвеевну Драгомирову? - послышался незнакомый
мужской голос.
Я насторожилась.
- А кто это? - поинтересовалась я.
- Это говорит старший оперуполномоченный уголовного розыска.
Моя фамилия Дементьев. Так можно Ольгу Матвеевну?
Выругавшись про себя, я сказала:
- Я вас слушаю.
- Ольга Матвеевна, мне необходимо сегодня с вами встретиться.
- Зачем? - спросила я, заранее все зная.
- По известному вам делу, - голос его был серьезен.
Началось.
Я молчала. "По известному делу" - славная формулировка. Но
все это начинается слишком рано, слишком в неподходящий для
меня и того, что я задумала, момент. И судя по всему, к этому
приложил руку Сережа. Или Виталик. Или оба вместе, старые
дружки-приятели.
- Вы меня слышите? - спросил он.
- Что? - я старалась выиграть время. - Говорите, пожалуйста
громче, что-то я вас плохо стала слышать.
В трубке что-то щелкнуло и его голос действительно стал
слышен яснее.
- Мне необходимо с вами встретиться. Сегодня. Сейчас вы меня
слышите?
- Да.
- Вы не могли бы сегодня зайти к нам, в районное управление
внутренних дел?
- Это обязательно?
- Мне бы хотелось увидеться с вами сегодня.
- Сегодня я не могу, - отрезала я. - Завтра я, пожалуй, смогла бы
выкроить время.
Он помолчал, а потом спросил:
- Завтра в девять вас устроит?
- Лучше позже. У меня очень много дел с утра.
- Хорошо. Тогда в двенадцать?
- Да. Подходит.
- Моя комната номер десять. На втором этаже. Я буду ждать вас,
Ольга Матвеевна. Вы знаете, где мы находимся?
- Кто ж не знает, - ухмыльнулась я.
- Тогда до встречи, Ольга Матвеевна. Всего доброго.
- До свидания.
Я нажала кнопку отбоя.
Я не могла понять - правильно ли я сделала, что согласилась на
эту встречу, или мне надо было его сразу послать куда подальше.
Дескать, знать ничего не знаю и ведать не ведаю. Как это говорят -
"уйти в несознанку", во-во. Ладно, с этим я решу попозже. До завтра
еще есть время.
Прислушиваясь, как в ванной из душа хлещет вода, я по памяти
быстро набрала ее номер. Прозвучало несколько длинных гудков и
сонный голос этой сучки вяло пропел:
- Алле-е-о?..
Я молчала.
- Алле-е-о?.. Говорите же, я не слышу вас... Лешик, это ты,
птенчик? Ну что за дурацкие шуточки с утра? Я же знаю, что это
ты... Лешик! Я еще сплю. Алле-е-о?..
Я нажала кнопку. Голос умолк. Она была дома. И она была
одна. Это было все, что мне требовалось узнать.
Я была у нее через минут тридцать. Я припарковалась, не
доезжая пол-квартала до ее дома. Вылезла из своей новенькой
двухдверной "хонды" с левосторонним, европейским расположением
руля, включила сигнализацию и через арку пошла пустынными
проходными дворами к ее дому.
Она жила на Большой Посадской.
Я специально надела неприметную заношенную куртку, джинсы и
- главное: мои любимые старые кроссовки "Reebok" на мягкой
подошве. Воротник куртки я подняла так, что он почти скрывал мое
лицо. А если еще учесть надвинутый на брови берет, вряд ли кто
мог хорошо разглядеть мое лицо - уж это-то мне было совсем ни к
чему.
Открыв тяжелую дверь, я со двора проскользнула в подъезд,
прислушалась: было тихо. Мои ноги в кроссовках ступали совершенно
бесшумно.
Поднявшись на третий этаж, я подошла к ее двери и приникла к
ней ухом. За дверью было тихо. На лестничную площадку падали
цветные пятна от чудом сохранившегося дореволюционного
витража в арочном высоком окне.
Я несколько раз глубоко вздохнула. Вытянула перед собой руки
в тонких кожаных перчатках и растопырила пальцы. Они не
дрожали. Я не удивилась этому - так и должно было быть.
Я позвонила. Раз, потом другой. За дверью прошаркали шаги и
она спросила:
- Кто там?
Слава Богу, что эта сучка была ленива от рождения - глазок в
двери она так и не удосужилась сделать, сколько бы я ей об этом не
талдычила. Я прикрыла рот рукой и ответила нагловатым
уверенным баском:
- Гражданка Чекалина? Откройте, гражданка, вам срочная телеграмма
из Пороховца, Владимирской.
Пороховец - родина этой сучки. Она столько мне рассказывала
про этот маленький городишко, стоящий на речке с былинным
названием Лух или Лук где-то на границе Владимирской и Нижегородской
губерний, про тамошнюю непролазную осеннюю грязь,
про полуразрушенные церкви и покосившиеся подслеповатые деревянные
домишки, про поголовное, перешедшее по наследству пьянство
и скучное, скорее по привычке, чем от страсти повальное
блядство, - столько рассказывала, когда вечерами мы сидели и
болтали, не торопясь уничтожая под сурдинку коньячок или какой
другой согревающий душу напиток.
Она рассказывала о своем пороховецком периоде жизни с такой
злобой и ненавистью, во всю используя в своих байках о тамошней
тоске и безысходности великий и могучий русский мат, что иногда
меня захлестывало странное ощущение, что я сама родилась и
выросла в этом Богом забытом месте и мне в такие минуты, минуты
ее рассказов, тоже хотелось завыть от этих ее-моих воспоминаний в
голос. Я ее понимала. Хотя толком даже не представляла, где он
находится, этот городок: так - где-то очень далеко в России.
Вот она и сбежала оттуда, чтобы в Питере, закончив какое-то там
училище, стать полупортнихой, - прекрасной, кстати, -
полусодержанкой. Тоже, наверное, неплохой, судя по ее обмолвкам.
Но как бы она не поливала - искренне, или не очень - свой город,
все равно она была оттуда родом: там жили - по крайней мере она
это утверждала - ее родители и когда Светочка надиралась, в
голосе ее при слове "Пороховец" проскальзывала с трудом
сдерживаемая сентиментальная нотка.
В общем, она должна была купиться на мою примитивную ложь.
И она, дурища, купилась.
Защелкал замок. Дверь приоткрылась вовнутрь и в проеме натянулась
цепочка, за которой проявилось заспанное лицо этой
сучки. То, что дверь могла быть закрыта на цепочку, не явилась для
меня откровением.
Но я уже говорила - эта дрянь к тому же еще и ленивая до
беспамятства. И хотя цепочку - отличную финскую цепочку она
поставила полгода тому назад именно по моему совету, но вызвать
хорошего мастера поленилась. И присобачила ее в свободную
минутку сама. На соплях.
Поэтому я не раздумывая, наклонила корпус в сторону и вниз и
что есть силы ударила ребром стопы ноги в дверь как раз на уровне
цепочки. Ударила так, как меня до седьмого пота заставлял бить
сэнсей на тренировках. Мелькнули щепки, треск эхом прокатился по
лестничной клетке и затих где-то там, внизу, в нежилой пустоте
подъезда. Цепочка отлетела и со звоном треснулась о стену.
Следующим ударом ноги я распахнула дверь настежь. Дверь
мгновенно сшибла эту сучку с ног: шелковый красный халат с
золотыми драконами распахнулся, открывая непропорционально
большие загорелые груди с коричневыми пятнами сосков.
Она всегда загорала голяком, нимфоманка сраная, и гордилась
своей псевдораскрепощенностью - хотя и слов-то таких наверняка
не знала, - до посинения.
Я ввалилась в квартиру и с грохотом захлопнула за собой дверь.
Наклонилась над ней. Она замотала головой, приходя в себя. Я
схватила ее за отворот халата левой рукой, а правой тут же врезала
по морде так, что у нее лязгнули зубы. Вздернула и мгновенно
потащила в глубину квартиры. Все же во мне почти шестьдесят, а в
ней едва бы набралось килограммов сорок пять. Да и выше я ее
почти на голову.
Она не издала ни звука. Ее порочно-красивое, кукольное личико
было искажено животным ужасом. Я проволокла ее по коридору,
втолкнула в комнату и швырнула в кресло рядом с полированным
обеденным столом. И еще раз хлестнула по морде рукой - для
вящего эффекта. Теперь точно по носу. У нее сразу же тонкой
струйкой потекла кровь. Она, даже не смея шевельнуться, смотрела
на меня выпученными глазами. Губы у нее прыгали.
- Я пришла с тобой побеседовать по душам, сучка, - прошипела
я, нависая над ней. - Ты будешь вести себя тихо, как ангел, и
говорить только тогда, когда я тебе разрешу. Поняла? Говори!
- Да... - прошептала она.
Я достала из кармана куртки большой медицинский пузырек с
широким горлышком. Он был полон прозрачной жидкости. Я открыла
плотно притертую стеклянную пробку. Очень осторожно.
- Слушай меня внимательно, гнида, - я сунула пузырек поближе к
ее лицу. - В этой склянке - двести граммов концентрированной
серной кислоты. Если я плесну это тебе в лицо, у тебя не останется
ни кожи, ни глаз. Ничего. Только обугленные кости. Может быть, ты
и выживешь, хотя и это будет весьма проблематично. Может быть,
если тебя спасут и ты проведешь полгода на больничной койке,
завывая от боли двадцать четыре часа в сутки - ты выживешь. Но
ты уже не будешь женщиной. Никогда. Ты станешь уродом. Мерзким
уродом с изъеденной язвами образиной. У тебя вылезут волосы и
брови. Про ресницы я уж и не говорю. Людей будет тошнить от
одного взгляда на то, что когда-то было твоим лицом. Ты меня
слышишь, Светочка? Ты понимаешь, что будет? Для тебя все будет
кончено в твои двадцать три года. Ты понимаешь?..
Она быстро-быстро закивала, не сводя глаз с пузырька. Она
вжималась все глубже и глубже в кресло. Надеюсь, она верила в то,
что я сейчас ей говорила. Сама-то я еще не знала толком -
действительно ли хватит ли у меня решимости сделать такое со
Светочкой.
Я по-прежнему нависала над ней:
- А меня, когда я это с тобой сделаю, оправдает любой суд.
Подумают-подумают и решат, что я, бедная несчастная жертва,
действовала в состоянии аффекта, изуродовав соучастницу
преступления. А на хорошего адвоката я уж не поскуплюсь, поверь
мне.
- Я не со... Не со...участница, - наконец еле слышно пролепетала
она.
- Я не разрешала тебе говорить, сучка!
Я хлестнула ее по щеке. Она сжалась.
- Ты будешь соучастницей, если не сделаешь все, что я тебе
прикажу, - безжизненным голосом сказала я. - Слепой соучастницей.
Без лица.
Свободной рукой я достала из кармана блокнот и шариковую
ручку. Положила на стол перед ней.
- Ты ведь всех их хорошо знаешь, Светочка, не правда ли? Это
же твои старые дружки, да?.. Ты ведь не в первый раз к ним ездила?
На эту дачу - ты ведь мне давно пела песни про их милую
интеллигентную компанию, а? Новые видеоленты, милые беседы у
камелька?.. Ездила потрахаться сразу со всеми или по очереди с
каждым? Да, я права? И поставляла им таких же поблядушек, как
ты, да? Говори, ездила? Возила девок? Говори, сучка поганая!
- Я не виновата, - прошептала почти беззвучно она. - Я не хотела,
Оля... Правда... Я не думала, что они с тобой так... Я просила их...
- Не ври, сволочь, - перебила я ее.
Я наклонила пузырек. И расчетливо-точным движением плеснула
кислотой на стол. Темно-ореховая лакированная поверхность стола
там, где кислота попала на дерево, зашипела и задымилась. И на
глазах начала образовываться широкая обугленная прогалина
неправильной формы. По комнате поплыл тошнотворный запах - он
мгновенно вернул меня на школьные уроки химии - пробирки,
мензурки, валентность и мой сосед по парте, толстый очкастый
отличник Леша, который, помогая делать мне опыт, всегда
ненароком старался коснуться носом моих волос. Я делала вид, что
не замечаю этого: в конце концов он и контрольные писал за меня.
Я смотрела на обугливающееся пятно. Как же звали нашу химичку?..
Рыжую сухопарую даму лет сорока... Антонина Ивановна -
почему я вспомнила не сразу?
У Светочки из широко раскрытых глаз скатились две крупные
слезы. Они сползли по щекам на подбородок и смешались с кровью,
по-прежнему текущей из носа.
- Сейчас ты напишешь мне имена, фамилии, адреса всех четверых.
- сказала я. - Телефоны - домашние и рабочие. И все про
них. Подробно и тщательно. Кто где работает. Кем работает.
Поняла? Говори, поняла?
- Да, поняла, поняла...
- Пиши, - сказала я, сунув ручку ей в пальцы.
Я подтянула себе ногой стул, села рядом с ней. Поставила
пузырек на стол - неподалеку от себя, но так, чтобы она не могла до
него дотянуться. Хотя вряд ли она бы осмелилась сделать это.
Достала сигареты и неторопливо прикурила от бесцветного в
дневном свете огонька зажигалки.
Светочка, косясь время от времени то на меня, то на пузырек,
стала быстро писать. Ручка прыгала у нее в руке. Строчки кривыми
тропками ложились на бумагу.
- Пиши разборчивей. Не торопись, у тебя пока что есть время, -
сказала я, пуская струю дыма ей в лицо.
Она ниже склонилась над блокнотом. Я смотрела на ее темя, на
волосы, разделенные аккуратным девичьим пробором и мне хотелось
ее убить. Вернее - убивать. Долго и сладко. Чем-нибудь
тяжелым, - молотком или медным пестиком, - кстати, именно такой я
видела как-то у нее на кухне. Подходящая в данную минуту для
меня вещь.
Светочка подняла на меня умоляющие глаза.
- Оля, прости, а как правильно писать: "менеджер" или "мениджир"?
- тихо спросила она.
- Все равно. Давай, пиши.
Я сидела и ждала. В комнате было тихо, только слышно было
время от времени, как она шмыгает носом, пытаясь остановить
кровавые сопли.
Она дописала последнюю строчку.
- Все, - пробормотала она.
- Ты что - нарочно? - рявкнула я. - Где их телефоны? Забыла
написать? Так я тебе быстро напомню! Пиши - домашние и рабочие.
Каждого из четверых.
- Я не помню на память, Оля, честно! - зачастила она, непроизвольно
отодвигаясь от меня. - Можно я посмотрю в своей
записной книжке?
- Где она?
- В сумочке, вон там, - кивнула она головой на столик у окна.
- Возьми ее. Но только смотри, без фокусов.
- Конечно, конечно, Оля.
Она юркнула к столику. Дрожащими руками открыла сумочку и,
достав потрепанную записную книжку, вернулась на свое место за
столом.
Снова наклонилась над блокнотом, начала писать, сверяясь со
страничками записной книжки. С подбородка у нее сорвалась капля
крови и шмякнулась на бумагу. Она быстро затерла ее пальцем.
Я равнодушно загасила сигарету прямо о стол. Пятном больше,
пятном меньше - какая разница. Все равно его теперь либо на
помойку, либо реставрировать. Достала из пачки новую сигарету.
Щелкнула зажигалкой. Она закончила царапать ручкой и робко
пододвинула блокнот ко мне.
Я взяла блокнот. Быстро просмотрела листы, исписанные корявым
полудетским почерком. Я перевернула страницу, открыв чистый
лист. Подтолкнула блокнот к ней.
- А теперь пиши под мою диктовку.
- Что?
- Пиши. Я, такая-то - фамилия, имя, отчество, заранее сговорившись
с такими-то, - перечисляй их фамилии и имена...
Она писала, стараясь успеть за моими словами. Я замолчала,
наблюдая за тем, как она пишет их фамилии.
- Шестнадцатого октября...такого-то года, - продолжала я. -
Обманным способом завлекла свою знакомую Драгомирову Ольгу
Матвеевну на дачу, принадлежащую...
Я диктовала ей пустые суконные фразы, которые не могли передать
и тысячную долю того ужаса, что случился со мной в
прошедшую субботу, - а она послушно писала и писала. В какой-то
момент я почувствовала полную нереальность происходящего, -
неужели это я сижу здесь и как автомат сухо перечисляю порядок
событий? Это сбило меня, Светочка подняла голову и
вопросительно уставилась на меня; я опомнилась и додиктовала ей
все до конца.
- А теперь распишись внизу, - сказала я. - И поставь сегодняшнее
число.
Она расписалась. Я закрыла блокнот и наклонилась к ней. Она
дернулась назад.
- Учти, меня сегодня вызвал к себе следователь. - Я смотрела ей
прямо в расширенные зрачки. - И я пойду к нему, потому что мне
терять уже нечего. Пойду подавать заявление о том, что случилось.
А если ты хоть заикнешься своим дружкам о том, что я приходила,
то я положу на стол следователя этот милый рассказ, написанный
твоей рукой. И ты мгновенно сядешь вместе с ними. Или они сами с
тобой разберутся. За то, что ты их заложила. А ты только что
именно это и сделала. Но если ты будешь молчать и во всем
подчиняться мне, я ничего не расскажу в милиции про тебя и про
твои милые выходки. И никто никогда не увидит этой бумаги. Так что
не делай лишних телодвижений. Ты меня поняла?..
Она молча кивнула.
- Ну, вот и хорошо. Но ты мне еще понадобишься, учти. И
наверное, не раз. Так что не вздумай куда-нибудь исчезнуть, даже
не пытайся.
Она вздрогнула.
- Я тебя из-под земли вырою, - спокойно продолжала говорить я.
- И уложу в ванную с серной кислотой. Связанную, но еще живую...
Но это я так, для твоего сведения... Ты ведь не думаешь сбежать от
меня?
Она замотала головой, по-прежнему не поднимая глаз.
Я придвинулась к ней ближе. От нее волнами шел острый запах
страха - мускусный, потный, липкий. И я чувствовала, что она
целиком в моей власти, что она сейчас, в эту минуту сделает все,
что я бы ей ни приказала. Если я вдруг скажу: прыгай в окно - она
прыгнет, обязательно прыгнет, потому что эта быстрая смерть для
нее будет легче того, что я пообещала с ней сделать.
Я улыбнулась - надеюсь, моя улыбка действительно была похожа
на оскал убийцы.
- А теперь ты мне расскажешь все, что о них знаешь. Все
подробности их жизни, до самой мельчайшей: характеры, привычки,
слабости, семьи... Все. Все, о чем ты знаешь и даже о том, чего не
знаешь, а только догадываешься.
Я вытащила из кармана диктофон. Поставила перед ней на стол
и включила на запись.
- Говори.
На Каменном острове жгли опавшие листья.
Сизые дымы вяло стелились в тумане над мокрой коричневосерой
травой, над неподвижными блюдцами прудов, над остатками
еще недавно красочно-веселых клумб с сухими палками стеблей
цветов; дымы закручивались вокруг уныло поникших кустов с
остатками поблекшей, съежившейся листвы и окутывали все вокруг
горькой дымкой, гасящей звуки проезжающих неподалеку по
набережной машин и превращающей расстояния в фантомную
зыбкую неопределенность.
Запах горящих листьев, запах неизбежной утраты и подступающих
холодов окутывал этот несчастный, не в добрый час
построенный город: им пропитались воздух, дождь, пожухлая трава,
коричневые стволы деревьев и низко нависшее, плачущее
стариковскими слезами питерское небо в разводах свинцовых облаков.
Бросив машину у тротуара, я брела по раскисшей парковой
дорожке, глубоко засунув озябшие руки в карманы куртки. Обрывки
каких-то мыслей лениво ворочались у меня в голове, не вызывая
ничего, кроме ощущения полной опустошенности и усталости.
Я подошла к пологому откосу пруда. Коричневая вода застыла у
моих ног.
Я огляделась.
Вокруг не было ни души. Я достала из кармана пузырек с
кислотой. Открыла его и, вытянув подальше руку в перчатке, вылила
кислоту в воду. Зашипели, задергались смрадным дымом мутные
пузыри.
- Кислотные дожди, - пробормотала я.
Размахнулась и зашвырнула пузырек на середину пруда. Глухо
булькнув, он скрылся под водой. Пробежали ленивые затухающие
круги - и все.
Я села на краешек мокрой одинокой скамейки. Достала полупустую
пачку сигарет. Я понимала, что надо ехать домой и не медля
ни минуты, делать то, что я задумала. Но у меня просто не было сил
подняться.
Внезапно в туманной тишине откуда-то справа послышался звук
медленные шаркающих шагов. Я резко обернулась и увидела, что
по дорожке в мою сторону направляется, опираясь на трость,
высокий высохший старик. Длинное черное пальто, на ногах -
ботинки со старомодными галошами, изжеванные брюки
неопределенного цвета. Ткань лоснилась на обшлагах рукавов. А
наличие галош вообще меня просто потрясло - я такого не видела
уже лет двадцать.
Старик приближался, не сводя с меня пристального взгляда. На
голове у старика красовалась расшитая потускневшим золотом
черно-синяя тюбетейка, из-под которой свисали сосульки длинных
седых волос. И борода у него была седая, клочковатая, а вот глаза -
внезапной небесной синевы. И они внимательно смотрели на меня.
За стариком, не отставая ни на шаг, мелко трусила маленькая
дрожащая собачонка со скорбным взглядом выпуклых фиолетовых
глазок.
Старик поравнялся с моей скамейкой. Остановился напротив,
повернулся и, легко, мимолетно улыбнувшись, уставился на меня.
Я молчала.
- Великодушно прошу прощения, - сказал старик чуть дребезжащим
глубоким баритоном, - я вам не помешаю, милая незнакомка,
если здесь присяду?
Я пожала плечами. Мне никого не хотелось видеть, а тем более с
кем-либо разговаривать. Но, кажется я заняла его постоянное
место.
Старик, видимо, расценил мой неопределенный жест как согласие
и крякнув, опустился рядом со мной на влажные отполированные
доски. Собачонка тут же с тяжелым вздохом пристроилась у
него в ногах, прямо на галошах. Узловатые, набухшие холодной
венозной кровью кисти рук старик пристроил на набалдашнике
трости. Он смотрел прямо перед собой. И продолжал улыбаться - я
краем глаза видела его улыбку. Я сунула в рот сигарету, которую
машинально вытащила из пачки и закурила.
Старик повернулся ко мне, не переставая улыбаться. Борода
торчала над скрученным шарфом непонятно-ветхого цвета. Старик
помолчал немного, а потом негромко произнес:
- Мне кажется, что вам сейчас очень плохо...
Я вздрогнула и повернулась к нему.
- Что?
- С вами что-то стряслось, милая незнакомка, не правда ли?
- Старик смотрел мне прямо в глаза. - Нечто весьма для вас
печальное?..
- С чего это вы взяли? - грубо сказала я.
- Ведь стряслось, да? - мягко переспросил он.
Я не ответила. Отвела взгляд.
- Не надо стыдиться того, что тебе плохо, - продолжил старик
негромко, но внятно. - Надо всего лишь излить свою душу и зло
отступит вместе с болью... Но излить ее необходимо не кому-то -
пусть даже самому близко-понимающему, а себе, своему второму
"я", своей душе, которая обязательно выслушает, поймет вас и
поможет принять то единственно верное решение, которое
убережет вас от отчаяния...
Он умолк, отведя от меня свой взгляд. Теперь он смотрел на
неподвижную воду пруда. Собачонка сладко зевнула, показав
пещерку мокрой розовой пасти.
- Вы - священник? - тихо спросила я.
- Нет, милая незнакомка, я не священник, - отрицательно покачал
головой старик. - Я просто человек, такой же, как и вы. И человек
мыслящий, ибо любое человеческое существо - это ни что иное, как
мыслящая машина, запрограммированная Создателем на
созидание добра, но никак не зла.
Он повернулся ко мне.
- И только те мыслящие человеческие машины, которые не забывают
о своем высшем предназначении, о том, что они должны
стремиться к внутреннему добру и гармонии духа, только те машины
становятся подлинными людьми... Остальные же, прошедшие
горнило страданий и не выдержавшие испытания, сниспосланного
нам свыше...
Улыбка сползла с его лица, старик замолчал, глядя на меня.
Глаза его смотрели строго и одновременно как-то печально. Только
сейчас я заметила, что у него были очень длинные, по-детски
пушистые ресницы.
- И что становится с ними? - спросила я. - С этими...не
выдержавшими?..
- Они становятся слугами зла! - воскликнул старик с внезапной
энергией. - Зла вселенского, которое невозможно объять нашим
бедным разумом! Оглянитесь - и вы увидите их, бездушных, ничего
не помнящих и ничего не желающих, шествующих по жизни с
закрытым сердцем и угаснувшим разумом, в котором нет места
состраданию и жалости... Они не выдержали испытаний, они
равнодушны, ибо они - не люди! Вы же - прошли... Да-да, не
возражайте, я вижу это, я ощущаю вашу печаль. И это есть хорошо,
потому что вы очистились, пройдя через тяжкие испытания и
искушения. И возблагодарите за это судьбу, и живите дальше с
миром...
- С миром? - зло спросила я его. - А если нет у меня теперь в
душе мира? Если не желаю я его, - мира?
Старик как-то печально посмотрел на меня:
- Если вы не обретете мира в душе, то с вами про
...Закладка в соц.сетях
