Жанр: Драма
Рассказы
... видеть толпы и
только слышал где-то вдали ее глухой рокот, похожий на шум отдаленного
прибоя. Перед ним было только голубое небо, высокие столбы и опрокинутое
страдающее старческое лицо, по которому обильно струились слезы и перебегали
мучительные судороги.
Палач торопился...
Что-то пророкотало, ухнуло, и тело Жюля Мартэна, выскользнув из
деревянной колодки, задрожало мелкой, мелкой дрожью... "Широкая черная струя
крови хлестала на помост из перерубленной шеи, как из опрокинутой бутылки.
Но вместо того чтобы, по обыкновению, показать толпе голову казненного,
старый палач неподвижно стоял у своей машины и смотрел куда-то вниз.
Нетерпеливая толпа заревела, не понимая, в чем дело, и требуя последнего
штриха закончившегося зрелища. Только ближайшие к эшафоту видели, что
отрубленная голова осталась в руках какого-то маленького старичка в рыжем
паричке.
Жан Лемерсье не видел, как нож врезался в живую шею: в это мгновение он
невольно закрыл глаза и как бы лишился чувств. Но все-таки он слышал глухой
рокот стремящейся вниз тяжести, оборвавшийся на глухом ударе, и вдруг
почувствовал, что голова Жюля Мартэна странно и ужасно легко осталась у него
в руках. Он дико открыл глаза, не веря себе, и увидел что-то круглое,
окровавленное, как будто совсем не похожее на человеческую голову. Жан
Лемерсье вскрикнул и разжал пальцы, но чья-то твердая рука перехватила
голову, выскользнувшую из его ослабевших рук, и голос палача, сухой и
громкий, точно в отчаянии, прокричал:
- Жюль Мартэн, вы слышите меня?.. Вы помните?.. Жюль Мартэн!..
И вдруг все, и старичок, ухватившийся за столб машины, чтобы не упасть,
и немногие любопытные, придвинувшиеся поближе, и сам палач - вздрогнули.
Мертвое лицо Жюля Мартэна медленно, медленно подняло веки... Синие губы
его, по которым сочилась струйка крови, шевельнулись без звука, только кровь
потекла быстрее... Мертвые, но совершенно сознательные глаза, тихо вращаясь
в орбитах, повернулись в сторону палача, и что-то, похожее на удивление,
выразилось в них.
- Жюль!.. Это я!.. Жюль! - как безумный, крикнул Жан Лемерсье, бросаясь
вперед.
Глаза мертвой головы медленно закрылись, потом опять раскрылись,
громадные и зрячие. Ужас смерти, безмолвный и потрясающий, исходил от них.
Глухой стон пронесся кругом... Глаза закрылись.
- Жюль, Жюль! - одиноко и жалобно, сжимая сердца притихшей толпе,
прозвучал в тишине, старческий голос.
Веки мертвой головы задрожали. Кровь стекала по пальцам палача, и лицо
головы быстро и ровно покрывалось восковой синевой.
- Жюль!.. Жюль!..
Веки продолжали дрожать.
- Нет... кончено!.. - сказал, как показалось Жану Лемерсье, где-то
страшно далеко старый палач.
Но веки снова стали открываться... Они дрожали все сильнее и сильнее.
Показался мутный белок... Правое веко замерло и остановилось, левое
продолжало подыматься... До половины выглянул зрачок, уже подернутый пленкой
смерти, еще раз дрогнуло веко и уже навсегда застыло над мертвым
полуоткрытым глазом.
Михаил Петрович Арцыбашев.
Счастье
Собрание сочинений в трех томах. Т. 3. М., Терра, 1994.
OCR Бычков М.Н.
С тех пор как у проститутки Сашки провалился нос и ее когда-то красивое
и задорное лицо стало похоже на гнилой череп, жизнь ее утратила все, что
можно было назвать жизнью.
Это было только странное и ужасное существование, в котором день
потерял свой свет и обратился в беспросветную ночь; а ночь стала бесконечным
трудовым днем. Голод и холод рвали на части ее тщедушное, с отвисшею грудью
и костлявыми ногами, тело, как собаки падаль. С больших улиц она перешла на
пустыри и стала продаваться самым грязным и страшным людям, рожденным,
казалось, липкой грязью и вонючей тьмой.
И раз морозной и лунной ночью Сашка попала на новый проспект, только
осенью проложенный через обширный, покрытый ямами и свалками пустырь, на
краю города, за насыпью железной дороги. Тут было пусто и молчаливо. Цепь
фонарей неярко блестела в голубоватом лунном свете, торжественно и ровно
обливавшем молчаливое поле. Черные тени в ямах чеканились резко и жутко, а
столбы телеграфа и проволоки таинственно, как лунные привидения, ярко белели
от инея в темно-синем небе. Воздух был чист и сух, и что-то резало в нем и
жгло нестерпимым неподвижным морозом. От страшного холода, казалось,
окаменело все в мире и как будто ко всему телу, к каждой выпуклой его части,
было приложено раскаленное железо, и тело оставляя куски кожи, с кровью
отрывается от него. Изо рта облаком шел пар и тихо, незаметно таял в чистом
морозном воздухе, поднимаясь вверх к синему свету.
У Сашки не было заработка уже пять дней, и накануне ее побили, выгнали
с квартиры и отняли последнюю хорошую ватную кофту.
Странно и робко маячила по пустынному, залитому лунным светом шоссе ее
маленькая скрюченная фигурка, и ей казалось, что во всем мире она одна и
никогда не выберется из этого пустого поля, захватывающего дыхание холода и
морозного лунного света.
Ноги у нее оледенели и ступали по скрипящему снегу с болью, точно по
твердому камню окровавленной обнаженной костью.
И вот тут-то, посреди поля, Сашка в первый раз поняла весь
бессмысленный ужас своего существования и стала плакать. Слезы катились из
обмерзших воспаленных глаз и замерзали в ямке, где когда-то был нос, а
теперь гной. Никто не видел этих слез, и луна по-прежнему светло плыла
высоко над полем, в чистом и холодном голубом сиянии.
Никто не шел, и невыразимое чувство животного отчаяния, подымаясь все
выше и выше, начало доходить до того предела, когда человеку кажется, что он
кричит страшным, пронзительным голосом, на все поле, на весь мир, а он
молчит и только судорожно стискивает зубы.
- Умереть бы... хоть бы помереть бы... - молилась Сашка и молчала.
И вот тут-то на белой дороге замаячила высокая и черная мужская фигура.
Она быстро приближалась к Сашке, и уже было слышно, как снег скрипит
прерывисто и звонко, и видно, как лоснится по луне барашковый воротник.
Сашка догадалась, что это какой-нибудь из служащих на заводе, что в конце
проспекта.
Она стала на краю дороги и, подобрав закоченелые руки в рукава, подняв
плечи и перепрыгивая с ноги на ногу, ждала. Губы у нее были как из резины,
шевелились туго и тупо, и Сашка больше всего боялась, что не выговорит
ничего.
- Кава-ер... - невнятно пробормотала она.
Прохожий на мгновение повернул к ней лицо и пошел дальше, шагая
уверенно и быстро. Но со смелостью последнего отчаяния Сашка проворно
забежала вперед и, идя задом перед ним, неестественно весело и бравурно
заговорила:
- Кава-ер... пойдемте... право... Ну, что там, идем!.. Я вам такие
штучки покажу, что все животики надорвете... идет, что ли... Ей-Богу,
покажу... Пойдем, миенький...
Прохожий шел, не обращая на нее никакого внимания, и на его неподвижном
лице, как стеклянные и не живые, блестели от луны выпуклые глаза.
Сашка задом танцевала перед ним и, высоко подняв плечи, стонущим
голосом, полным тупого отчаяния, задыхаясь от перехватывающего горло холода,
говорила:
- Вы не смотрите, кава-ер, что я такая.. Я с те-а чистая... у меня
квартира есть... неда-еко... Пойдемте, право, ну...
Луна плыла высоко над полем, и голос Сашки странно и слабо дребезжал в
лунном морозном воздухе.
- Идемте, ну... - говорила Сашка, задыхаясь и спотыкаясь, но все танцуя
перед ним задом: - ну, не хотите, так хоть двугривенный дайте... на х-еб...
це-ый день не е-а... бб... да-дайте... Ну, хоть гривенник, кава-ер...
ми-енький, за-отой... дайте!..
Прохожий молча надвигался на нее, как будто перед ним было пустое
место, и его странные, стеклянные глаза все так же мертвенно блестели при
луне. У Сашки срывался голос и ресницы смерзались от слез.
- Ну, дайте, гривенник тойко... Хорошенький кава-ер... что вам стоит...
И вдруг ей пришла в голову последняя отчаянная мысль:
- Я вам что хотите сделаю... ей-Богу, такую штуку покажу... ей-Богу...
я затейная!.. Хотите, юбку задеру и в снег сяду... пять минут высижу, сами
считать будете... ей-Богу! За один гривенник сяду... Смеяться будете, право,
кава-ер!..
Прохожий вдруг остановился. Его стеклянные глаза оживились каким-то
чувством, и он засмеялся коротким и странным смехом. Сашка стояла перед ним
и, приплясывая от холода, старалась тоже смеяться, не спуская глаз
одновременно и с рук и с лица его.
- А хочешь я тебе вместо гривенника пятерку дам? - спросил прохожий и
оглянулся.
Сашка тряслась от холода, не верила и молчала.
- Ты вот... разденься догола и стой, я тебя десять раз ударю... по
полтиннику за удар, хочешь?
Он смеялся, и смех у него был дрожащий: придушенный и гадкий.
- Холодно... - жалобно сказала Сашка, и дрожь удивления, страха,
голодной жадности и недоверия стала бить все ее тело нервно и судорожно.
- Мало ли чего... За то и пятерку даю, что холодно!..
- Вы больно бить будете... - пробормотала Сашка, мучительно колеблясь.
- Ну, что ж, что больно... а ты вытерпи, пятерку получишь!
Прохожий двинулся. Снег заскрипел.
Сашку все сильнее и сильнее била какая-то жестокая внутренняя дрожь.
- Вы так... хоть пятачок дайте...
Прохожий пошел.
Сашка хотела схватить его за руку, но он замахнулся на нее с такой
внезапной страшной злобой, остро сверкнув выпуклыми бешеными глазами, что
она отскочила.
Прохожий прошел уже несколько шагов.
- Кава-ер, кава-ер!.. Ну, хорошо... кава-ер! - жалобно-одиноко
вскрикнула Сашка.
Прохожий остановился и обернулся. Глаза у него блестели, и лицо как
будто чернело.
- Ну, - сказал он хрипло и сквозь зубы.
Сашка постояла, недоуменно и тупо улыбаясь, потом стала нерешительно
расстегивать кофту мерзлыми, словно чужими пальцами и почему-то не могла
отвести глаз от этого странного, страшного лица со стеклянными мертвыми
глазами...
- Ну, ты... живей, а то кто подойдет! - проскрипел прохожий.
Страшный холод охватил голую Сашку со всех сторон. Дыхание захватило.
Каленое железо разом прилипло ко всему телу и, казалось, стало сдирать всю
оледенелую обмороженную кожу.
- Бейте скорей... - пробормотала Сашка, сама поворачиваясь к нему задом
и стуча зубами.
Она стояла совсем голая, и необыкновенно странно было это голое
маленькое тело на снегу, посреди лунного, морозного, ночного поля.
- Ну... - задыхающимся от какого-то страшного ощущения голосом;
прохрипел он. - Смотри... выдержишь - пять рублей, не выдержишь, закричишь -
пошла к черту...
- Хорошо;.. бейте... - едва пробубнили прыгающие мерзлые губы, и все
оледенелое тело Сашки билось как в судороге.
Прохожий зашел сбоку и, вдруг подняв тонкую палку, изо всей силы, с
тупым и странным звуком ударил Сашку по худому, сжавшемуся заду.
Страшная режущая боль пронизала все мерзлое тело до самого мозга, и
казалось, все поле, - луна, прохожий, небо, весь мир, - все слилось в одно
несусветное ощущение ужасающей, режущей боли.
- Аб... - сорвался с губ Сашки короткий как будто испуганный звук, и
Сашка пробежала несколько шагов, судорожно ухватившись обеими руками за
место удара.
- Руки, руки пусти! - задыхаясь, крикнул он, бегом догоняя ее.
Сашка, судорожно сжав локти, отвела руки, и второй удар мгновенно обжег
ее тою же нестерпимой болью. Она застонала и упала на четвереньки. И когда
упала, со страшной быстротой, один за другим на голое тело посыпались
раскаленные режущие удары, и кусая снег, почти потеряв сознание, обезумевшая
Сашка поползла голым животом по снегу.
- Де-вять! - просчитал придушенный, захлебывающийся голос, и молния
обожгла голое тело с каким-то новым мокрым звуком. Что-то будто репнуло, как
мороженый кочан, и брызнуло на снег.
Сашка извиваясь, как змея, перевернулась на спину, пачкая кровью снег,
и впалый живот тускло заблестел при луне острыми костями бедер.
И в ту же минуту какое-то невероятное, острое, жгучее железо прорезало
ей левую, тупо подпрыгнувшую грудь.
- Десять! - где-то страшно далеко крикнул кто-то, и Сашка потеряла
сознание. Но она сейчас же очнулась.
- Ну, вставай, стерва... получай... - хрипло говорил над нею дрожащий,
захлебывающийся голос. - А то уйду... Ну?..
Луна светила высоко и ярко. Синел снег, и пусто молчало поле. Сашка,
голая, не похожая на человека, шатаясь и цепляясь за землю дрожащими руками,
поднялась посреди дороги, и по ее белому от луны телу быстро поползли вниз
черные тонкие змейки. Она уже не ощущала холода, а только странную слабость,
тошноту, мучительную дрожь и ломоту во всем теле, прорезываемом острой
жгучей болью. Крепко схватившись за избитое мокрое тело, Сашка добралась до
платья и долго одевалась в оледенелые тряпки, молча копошась посреди пустого
лунного поля.
И только когда оделась, и темный силуэт прохожего растаял далеко в
лунной дымке, разжала руку и посмотрела. Желтенький золотой искоркой блеснул
на окровавленной черной ладони.
- Пять! - подумала Сашка, и вдруг чувство огромной облегчающей радости
охватило ее всю. Крепко зажав золотой в руке, она бегом, на дрожащих ногах,
пустилась к городу. Юбка липла сзади к чему-то мокрому и бередила горящую
боль, но Сашка не обращала на это внимания и все существо ее было
переполнено светлого и поющего ощущения счастья - еды, тепла, покоя,
водки!..
О том, что ее только что странно и омерзительно били, Сашка не думала.
- Еще и лучше... не холодно! - весело заметила она себе и завернула в
переулок, где сразу засверкали веселые огоньки ночной чайной.
Михаил Петрович Арцыбашев.
Из дневника одного покойника
Собрание сочинений в трех томах. Т. 3. М., Терра, 1994.
OCR Бычков М.Н.
Собственно говоря, это вовсе не дневник, а так, нечто вроде голоса
из-под гробовой крышки, маленькие случайные заметки одного очень странного
покойника... Странного уже потому, что странно, лежа в могиле, заниматься
житейскими вопросами, да еще притом в такой явно легкомысленной форме. Тем
более это неприлично, что вопросы отменной важности и такого отношения к
себе вовсе не заслуживают...
Положим, все это сочинил я сам, но суть дела от этого нисколько не
меняется.
Похоронили меня уже лет десять тому назад.
Мне даже приятно вспомнить о своей смерти, потому что смерть моя была
не совсем обыкновенна, а нет ничего приятнее, как рассказывать
необыкновенный случай из своей жизни. По крайней мере я положительно
утверждаю, что ни любовь, ни искусство, ни подвиг не дают человеку такого
полного, захватывающего наслаждения, какое он испытывает, рассказывая
необыкновенный случай из своей жизни. А если случай и в самом деле
незаурядный и слушатели искренно поражены, то восторгу рассказчика нет
границ!.. И глаза у него горят, и щеки пылают, и голос звучит с яркостью и
силой необыкновенными... прямо на человека смотреть приятно!.. И тут уже все
начинают рассказывать необыкновенные случаи из своей жизни, и все наперебой
рассказывают, и все воодушевляются, - случается, и приврут, но это уж так
естественно при большом-то воодушевлении!..
Да, так вот.
Умер я от несчастной любви.
Многим покажется, что это совсем не необыкновенный случай. Многие
легкомысленные люди скажут, что очень много народа умирает от несчастной
любви, и потому тут нет ничего достопримечательного... Но мне кажется, что
это необыкновенный, даже больше, - просто-таки невероятный случай! По
крайней мере, когда это случилось, я так и принял, как случай совершенно
непонятный.
Надо только вдуматься: мне изменила женщина, которую я любил и которую
осчастливил своею любовью. Она - та самая женщина, тело которой мне так
нравилось, которая имела блаженство принадлежать мне, которая лучше всех
знала все мои прекрасные душевные качества и интимные достоинства, мое
остроумие, мой ум и мое явное превосходство над всеми. Она изменила не
кому-нибудь другому, а мне, который... я не стану перечислять своих
несомненных преимуществ... во-первых, я очень скромен, во-вторых, мне
кажется, что это и так ясно, до очевидности, в-третьих, вы все сами знаете,
насколько вы умнее, оригинальнее, достойнее и интереснее всех других
людей...
Главное - интереснее... Ну, конечно, нельзя же не признать, что
Мечников ученее, что профессор Иванов более сведущ в некоторых вопросах, что
Лев Толстой - талантливее... Можно согласиться даже с тем, что черты вашего
лица неправильны и в фигуре есть некоторые недостатки... Конечно, вы
прекрасно знаете свои недостатки и нисколько не пристрастны к себе самому,
но все же нельзя отрицать, что в вас есть что-то такое, особенное... что
ваши недостатки не так уж велики и, во всяком случае, имеют свое оправдание,
и что в конечном итоге вы все-таки интереснее всех...
И вдруг вам изменяет именно та женщина, которой вы раскрыли все свои
симпатичные и интереснейшие качества до самой глубины уже с самой полной и
бескорыстной откровенностью!..
И изменяет с человеком, который, это уж несомненно, и глупее, и
неинтереснее, хуже и, во всяком случае, бесконечно ничтожнее вас!
Это совершенно непонятно!.. Это выходит из всяких границ здравого
смысла!.. Если это не считать необыкновенным случаем, то я уж и не знаю,
право...
Ведь мало того, что изменяет, но и утверждает, что он - это форменное
ничтожество, пошляк и развратник - и умнее, и занимательнее, и красивее, и
лучше вас! И это та самая женщина, которой, которая...
Этот непонятный, необыкновенный, совершенно необъяснимый случай
совершенно выбил меня из колеи... И я решил застрелиться.
Не буду рассказывать, как я упрекал эту ничтожную, как обличал ее в
гаденькой похоти, как раскрыл всю ее душу проститутки, как остроумно и
горько издевался над нею, как ярко и неотразимо доказывал всю
отвратительность и пошлость ее поступка!.. Не буду описывать, как я ударил
ее по щеке с целью вернуть к сознанию и возродить прежнюю любовь ко мне...
Как я истерически хохотал, как проклинал жизнь и небо, как бился головой о
стену, как просил и молил, надеясь, что хотя в этом моем унижении она увидит
величие моей души!.. Не буду вспоминать, как я пытался картинами своего
одиночества, заброшенности и обреченности тронуть ее и заставить понять, что
единственное счастье для нее - именно в том, чтобы я не был таким маленьким,
слабым и несчастным!..
К чему вспоминать!.. Эта развратная женщина, конечно, не поняла и не
оценила ничего... Правда, она плакала, колебалась, даже готова была остаться
и пробовала... даже отдавалась мне, когда я пытался с помощью своей страсти
победить ее... Но дрянная натура взяла верх, - и она все-таки ушла к этому
мерзавцу, пошляку и развратнику!..
Я только скажу, что несмотря на богатство своей натуры и величие души,
когда я остался один в опустелой квартире, я пережил такой ужас одиночества
и полной пустоты, что и теперь переворачиваюсь в гробу, когда вспомню...
Одним словом, я застрелился и вот уже десять лет лежу на кладбище.
Может быть, это очень тактично с моей стороны, но я должен признаться,
что очень неприятно лежать на кладбище... Надеюсь, что не попорчу тайн
мироздания, если скажу, что загробное мое существование так и ограничилось
тьмой, сыростью, червями и разложением. Ничего такого особенного - ни рая,
ни ада, ни какой-нибудь там нирваны, что ли, - здесь не оказалось...
Вероятно, это где-нибудь в другом месте... Думаю, что непременно в другом,
потому что не зря же столько почтенных и даже весьма достойных людей
говорили, что это где-то есть... было бы очень странно и даже неприлично
усомниться... Да, это, вероятно, в другом месте!.. А в могиле ничего этого
нет.
Так-таки - ничего. Одна скука - и только!
Я, конечно, не протестую против тьмы, разложения и тому подобных
совершенно неизбежных подробностей вечного успокоения. Во-первых, это закон
природы, а во-вторых, в жизни приходится столько переносить всяких
неприятностей, что, право, не стоит обращать внимания на такие пустяки!
Но скучно-о... до обалдения!
Делать решительно нечего... Конечно, можно было бы заняться
наблюдениями над своим собственным разложением, но, во-первых, это очень
некрасивое и неблаговонное зрелище, а во-вторых, оно само собой и без
всякого участия с вашей стороны делается.
Думать тоже не о чем... О чем думать, когда никаких потребностей и
возможностей нет, когда от всяких случайностей вы уже навсегда застрахованы,
и все идет по непреложному и очень остроумному закону...
Я слыхал, что самое ужасное, это-угрызение совести... Но, ей-Богу,
никаких угрызений совести у меня не было: если я что-нибудь и сделал
дурного, но ведь столько существует моралей!.. И то, что, положим, по
христианской морали есть несомненно зло, то по мусульманской - просто-таки
долг каждого уважающего себя правоверного... Я думал, что здесь откроется
хотя бы, какая из моралей есть истинная мораль, но вместо морали появились
черви.... Вместо угрызений совести они сами начали меня грызть и очень скоро
сгрызли не только совесть, но даже и меня самого.
Остается вспоминать... Но вот, странное дело: при жизни казалось, что у
меня свободной минуты нет, что у меня бездна переживаний, неприятностей,
идей, мыслей, чувств, самых сложных и запутаннейших положений... мне не
представлялось время, когда я еще не родился, и потому казалось, что целая
вечность была наполнена моим существованием, моими важными, огромными,
исключительными переживаниями... А тут вдруг оказалось, что и вспоминать-то
нечего... Так-таки совершенно нечего!
Все, что я вспоминал, оказывалось такой дрянью, с позволения сказать,
что даже как-то неловко становилось... Ведь жил же я, чувствовал, мыслил,
страдал и умер - все сделал, что может сделать человек... и вдруг вспоминать
нечего... неловко!
Первое время я еще не верил этому и пытался придать важность различным
деталям прошлого, но потом бросил эту бесплодную возню...
Именно бесплодность-то эта меня и сразила: хорошо вспоминать то, что к
данному положению имеет какое-либо отношение, а то ведь стало чересчур ясно,
что если бы я даже и ничего не делал, а всю жизнь пролежал на брюхе в
болоте, то и тогда все произошло бы совершенно так же, как и сейчас: также
бы меня закопали, также пришли бы черви и скушали меня, также было бы нечего
делать и также я сгнил бы без всякого удовольствия.
Ну, кончил я университет, ну, узнал я много идей, ну, был сначала
марксистом, а потом социал-революционером, ну, написал роман, и очень меня
хвалила одна часть критики и очень ругала другая... ну, любил я женщин, и
они меня любили, ну, очень усердно упражнялся кое в чем, с благочестием не
имеющим ничего общего, ну, родил сына... Это все факты, а ценность где?
Одним словом, вспомнить было ровно нечего, а скучно до чертиков. Я даже
пожалел, что нет этих самых чертиков: все-таки поджаривали бы на сковородке,
все-таки развлечение...
А тут еще, как самоубийцу, похоронили меня в самом отдаленном углу
кладбища. Соседей нет, наблюдать нечего... Осенью, когда начнет ветер
деревьями шуметь, так тошно становится!..
Только и удовольствия, что в пустом черепе пулей потарахтишь иногда, да
вот, когда отвалилась левая нога, сделал из кости свистульку и под
аккомпанемент ветра марсельезу насвистываю...
При жизни я был ярым революционером и твердо запомнил этот мотивчик...
очень хороший, бодрящий мотивчик!..
Кажется, жизнь на земле продолжалась своим чередом, потому что кладбище
заселялось с поразительной быстротой. Уже не было никакой возможности
оградить достойных уважения покойников от такого пустого, легкомысленного и
развратного мертвеца, каким, в качестве самоубийцы, был я.
Откровенно говоря, против такой аттестации я даже не протестую:
конечно, раз я не боролся за жизнь и по одному такому совершенно ничтожному
обстоятельству, как то, что она мне осточертела до тошноты, покончил с
собой, то я - человек малодушный... раз я даже и после смерти не увидел в
величественном акте разложения никакой мистической сущности и, пав, не
преклонился, то ясно - пустой я человек... а если мне доставляет
удовольствие за гробом признаваться в таких вещах, о которых порядочные люди
даже и при жизни стыдливо умалчивают, то - развращенный я человек, достойный
презрения человек - и вполне заслужил свое место в уголке, возле канавы, в
которую хозяйки пригорода сливают помои.
Но, повторяю, кладбище заселялось, и с каждой неделей, если не днем,
все громче доносились ко мне хриплые голоса отпевающих и характерный скрежет
лопат о камни и корни деревьев. И, наконец, в один прекрасный вечер, не
далее, как шагах в десяти от места моего вечного успокоения, я услышал
позвякивание лопат и внушительную перебранку могильщиков, которым,
по-видимому, порядочно-таки надоело хоронить своих ближних.
Смею вас уверить, что эти первые человеческие слова, которые я услышал
после десятилетнего кладбищенского молчания, не произвели на меня особо
радостного впечатления.
Но все-таки я целую ночь находился в чрезвычайном волнении. Не скажу,
что у меня расходились нервы, потому что нервов у меня давно уже не было, но
нечто подобное я ощущал... Каков будет сосед, удастся ли сохранить с ним
отношения приятные или нельзя ли будет изобрести совместных легоньких
развлечений?.. А вдруг - дама?.. Одним словом, до самого р
...Закладка в соц.сетях
