Жанр: Драма
Рассказы
...ассвета я
прислушивался к каждому звуку со стороны и буквально сгорал от нетерпения...
Это очень простительно: человек уж так устроен, что при всем своем полном
неуважении к себе подобным, все-таки жить без них не может... Не
перевариваем мы одиночества!.. Должно быть, это именно потому, что и созданы
мы, чтобы, так сказать, разделить некое Великое Одиночество.
Припомню, единственно для литературности, что множество знаменитых
писателей сделало себе карьеру именно, с одной стороны, воспевая красоту
гордого одиночества и презрения к пошлой толпе, а с другой стороны, - делая
из этого самого одиночества величайшую трагедию. Это, впрочем, доказывает
только их остроумие и дар к комбинациям самого неожиданного свойства -
больше ничего.
Ночь тянулась неимоверно долго. С тех пор, как я умер, я окончательно
убедился, что человеку отпущено слишком много времени. От скуки я пытался
заняться чем-нибудь - погрохотал пулей, прочистил запылившиеся глазные
впадины, смел в уголок гроба лишний прах, несколько раз просвистал
марсельезу.
Наконец настал день, и я услышал отдаленное приветственное звяканье
погребальных колоколов.
- Несут, несут? - в величайшей ажитации воскликнул я и даже подпрыгнул
от радости, причем с горечью убедился, что ничего нет прочного не только на
земле, но и под землею: мне становилось, уже трудно сохранить в порядке свои
кости... Это навело меня на грустные размышления.
- Чего доброго, перепутаешь когда-нибудь и вместо тазовой кости
приставишь свой собственный череп. Пока все на своем месте, еще ничего, а
рассыплется, и черт его разберет, что к чему. А ведь я столько лет все же
хранил в этом черепе бессмертный дух и так гордился им. Да и в случае
воскресения мертвых выйдет неприлично. Еще примут за намек: многие ведь и
при жизни не совсем ясно отдают себе отчет, где у них голова и где,
собственно, этот бессмертный дух помещается.
Звон продолжался. Послышалось монотонное похоронное пение и тяжелые
шаги несущих.
Не буду, впрочем, описывать похорон: во-первых, это вовсе и не так
весело, во-вторых, в достаточной мере глупо, а в-третьих, вы сами
своевременно это удовольствие испытаете, за это я вам ручаюсь, уж будьте
благонадежны!
Прошло несколько дней, и я с горечью понял, что обманулся в своих
расчетах: из соседней могилы не доносилось ни единого звука... так-таки
ровнешенько ничего!.. Можно было подумать, что вместо порядочного
бессмертного покойника там зарыли обыкновенное березовое полено.
А покаяться... хотя при жизни я и слыл атеистом и с гордостью это
утверждал, маленькая, этак совсем крохотная надежда на бессмертие у меня
была... все-таки была!.. А тут уже окончательно стало ясно, что покойники,
покончив свои расчеты с жизнью, лежат себе смирнехонько и гниют потихонечку,
не доставляя удовольствия ни себе, ни другим.
Вид у них, может быть, и очень загадочный, но положение самое, глупое.
Мне даже стало досадно: так приятно было, глядя в строгое, исполненной,
тайны, лицо какого-нибудь умершего Ивана Ивановича, произносить с видом
глубочайшего, проникновения:
- Он уже узнал что-то, чего мы, живые, никогда не узнаем!..
И вдруг оказывается, что ровно, ничего, Иван Иванович не узнал.
Обидно!.. За поэзию обидно!
Лежит и молчит.
И тут-то мне в первый раз пришло в голову, что по каким-то там
неизвестным законам природы, а может быть, именно вопреки всем законам я из
общей! мерки выскочил и покойник я не совсем обыкновенный.
А раз выскочил, то нечего мне с этими законами природы и считаться. Я
решил действовать без всякого стеснения и выскочил из гроба.
Не прошло и двух минут, как я уже сидел на крышке гроба моего соседа и
болтал ногой. Передо мной в молчании лежал труп.
Это был маленький, сухонький старичок, в чопорном черном сюртуке,
правда, немного потертом по швам, но все же вполне приличном. Лежал он, как
полагается всякому уважающему себя покойнику, очень чинно, в традиционной
позе, скрестив руки на груди и смежив глаза.
Я посидел, посмотрел. В гробу пахло еще не сыростью и гнилью, а просто
новыми, свежеструганными досками и цветами, которые еще не совсем завяли.
Было очень обыкновенно и рассчитано, очевидно, на долгое время. Я отправился
разочарованный домой, взял свою свистульку и часа два, не переводя духа,
свистел марсельезу в весьма, впрочем, меланхолическом тоне.
Решил было не обращать на моего соседа, как на человека, обманувшего
мои ожидания, никакого внимания, но неприятности преследуют человека даже и
за гробом... то есть я не могу утверждать, что "за гробом", а в гробу -
да...
У моего соседа оказалась жена.
И вот однажды, лежу я себе в могиле, от скуки пошевеливая перстами, и
вдруг слышу где-то очень близко что-то очень тоненькое, жалостное, точно
комар звенит или муха в паутине плачет... Прислушался... Верно, плачет... но
не муха!.. Мгновенно я вылез из гроба, присел за бугорок и вижу...
Сидит на могилке моего старичка маленькая седенькая старушонка,
открытыми глазами смотрит на могилу, и слезы текут, и причитает она так
жалостно, что я заплакал бы, если бы было чем.
Ах, как хорошо, что люди после смерти не могут плакать!
Причитает она о том, как прожили они вместе долгую, тяжелую жизнь, деля
и радости, и горе, как тихим, ровным светом любви к нему было согрето ее
преданное старое сердце, какой одинокой, никому не нужной, всеми забытой
осталась она.
Она напоминала ему, точно он еще мог слышать ее, всю их жизнь, и это
была целая поэма. Признаюсь, я заслушался. Как вы уже знаете, в своей жизни
я насчет любви нельзя сказать, чтобы прошел удачно, а здесь я узнал, что
бывает любовь, действительно сильнее смерти, - раз и навсегда. Ей-Богу,
слушая эту старушку с седыми волосами, я видел ее и его, который теперь
смирно лежал, сложив руки на груди, молодыми, полными сил и радости жизни.
Было время, когда радостно просило ласки ее молодое тело, и любви ждала
нежная, чистая душа, а от желания горели его глаза и напрягались все мускулы
с такой силой, что, казалось, мир перевернуть можно. Были лунные вечера,
запахи белой акации, жуткая страстная игра лунного света в темных чащах
садов. Где-то пели соловьи, как полагается во всех романах, и заря, розовая
от радости нового дня, заставала их, пьяных от страсти и нежности, на
росистой траве. Были потом хорошие зимние вечера трудовой общей жизни. Боже,
как гордилась она его успехом в литературе (тут я узнал, что мой почтенный
сосед был писателем), как дорожила каждой его мыслью, каждым его словом. Его
работа была ее работой, они вместе переживали и восторги, и муки творчества.
И не было в их жизни ни тогда, когда она была стройной, гибкой девушкой, ни
тогда, когда пополнело и развилось ее роскошное тело, ни тогда, когда оно
сияло последней осенней красотой, - не было ни желания, ни надобности, ни
мысли об измене... Ах, это была настоящая любовь!.. Та любовь, о которой
мечтают люди!..
Я ушел в могилу удивленный и грустный... Почему мне не выпало на долю
такое счастье?.. Я готов был весьма и весьма претендовать на Создателя!
И вот пошло время... Каждый день она приходила на могилу и плакала, и
рассказывала о прошлой жизни... Могилка мужа осталась для нее святыней,
единственной радостью и смыслом ее осиротевшей жизни... Целыми часами я
принужден был слушать ее тихое, чуть слышное причитывание. Она жила только
его памятью. То, что делалось на земле после его смерти, проходило мимо нее,
она вся была в прошлом, только с ним, только в нем!
Я слышал, как, приникнув головой к земле, она шептала покойному
ласковые слова, полные такой любви, нежности и даже страсти, каких и живому
не услыхать... Слышал, как, уходя поздно вечером, - когда за оградой
кладбища уже горела мрачно красная полоса заката и ветер гнул молчаливые
верхушки кладбищенских тополей, она прощалась с ним и плакала о том, что он
один остается здесь, на кладбище, в страхе и холоде темной осенней ночи...
Я, конечно, не художник и всего не могу передать, но клянусь чем
хотите, что эта маленькая старушка, одинокая во всем мире, со* своей
огромной, вечной любовью, производила потрясающее впечатление и будила во
мне смутное, тогда еще не выяснившееся сомнение в правильности своих
выводов!..
Ах, как грустно было слушать ее всхлипывания, ее исступленные молитвы,
ее ласковые слова в тишине кладбища, над морем могильных холмов и грудами
человеческих костей...
А дни шли. Началась тоскливая пасмурная осень; целый день моросил и
шуршал опавшими листьями бесконечный дождь. А старушка неизменно приходила и
часами сидела на родной могиле, вся мокрая от дождя, убогая, жалкая и
трогательная до слез.
А там, в могиле, уже совершался неизбежный процесс: понемногу отсырел и
прилип к телу старый сюртук, сползла в зеленоватой массе гноя непрочная
маска человеческого лица, тяжко и туго стоял в тесном ящике сладковатый
страшный трупный запах и оседал на подгнившие доски гроба мутными каплями,
как пар в бане...
Старушка ходила, плакала и шептала любовные слова...
Потом пришла зима, белая добрая зима, остановившая гниение в могилах и
прикрывшая всех нас, бедных мертвецов, пушистым, белым, как невинность,
одеялом. Днем качались на гибких кустах красногрудые снегири и пушистыми
зелеными комочками падали на снег и взлетали на деревья проворные,
безгласные синички... Черные кресты надели пышные белые шапки... Ночью в
черном небе сияли и горели морозные звезды и блестел мириадами голубых
искорок чистый крепкий снег. Какая недосягаемая вышина-это ночное морозное
небо!..
И все ходила старушка и, дрожа от мороза в своей старой шубке, все
плакала о том, что никогда не увидит она мужа, никогда не пригреет, не
приласкает его, и лежит он один, в одном сюртуке в промерзлой земле.
По совести сказать, там уже не было ни дорогого покойника, ни
сюртука... одна прогнившая и замерзшая дрянь - и больше ничего. Но с моей
стороны было бы, пожалуй, жестоко намекнуть ей на это.
И опять пришла весна. Боже мой, как полезли из могил бойко зеленые
Стебельки весенней травы. Кладбище засмеялось и обрадовалось. Наверху пахло
травой и молодыми клейкими листочками, и весело дрались на могилах бойкие
воробьи...
Но в могиле от тепла разогревшейся, разнежившейся земли пошло такое
поразительное брожение, что с каждым днем я не узнавал трупа. Теперь из
рукавов сюртука уже торчали только кости рук... череп уже начал понемногу,
точно привыкая, улыбаться, во тьму...
А над могилой все плакала и убивалась, тоскуя, одинокая, покинутая
старушка.
И она поколебала меня.
"Черт возьми, - думал я по, ночам, - не может же быть, чтобы такая
страшная сила так-таки и ушла в пустоту!.. Какой смысл был бы тогда в ее
существовании?.. Этого не может быть!"
И уже сам того не замечая, а потом и сознательно я ждал того момента,
когда умрет, наконец, и старушка и свидится она со своим верным мужем!..
Боже мой, как страстно и нетерпеливо ждала она сама этого блаженного
момента... С какой глубокой верой в эту встречу ждала!.. Как радости
неизреченной, как избавления!.. И как радовалась она, что слабеют силы, что
тускнеют глаза, что тише и тише бьется старое, любящее, столько страдавшее
сердце...
- Подожди еще немного, милый, милый мой!.. - шептала она, как
любовница, назначающая свидания... - Скоро, скоро я приду к тебе!.. Ты не
забыл меня? Не забыл своей маленькой жены?.. Скоро, скоро увидимся!.. Теперь
уже скоро!..
И она таяла на моих глазах, как свечка, но именно как свечка, - вся
светясь тихой радостью и блаженным ожиданием!..
Пришла годовщина смерти... И вдруг я услыхал что-то новое. Сначала я
даже не понял, только потом уразумел: видите ли, до сих пор, вспоминая мужа,
она каждый день припоминала, что именно в этот день, год тому назад, делал
он... Так живо и ярко рисовалось ей все, так отчетливо, как святыню,
Сохранила память всякую подробность, что она как будто бы видела его живым и
говорила с ним, как с живым... Но год прошел, и теперь, когда она старалась
припомнить, вспоминалось, что в этот день, год тому назад, его уже не
было... Не было так же, как нет и теперь... Что-то оборвалось... вскрылась
последняя и уже окончательная пустота...
Жить было уже нечем окончательно, и я понял, что теперь она уже скоро
должна умереть, ибо оборвалась последняя ниточка, хотя бы и только
воображаемая, но связывающая ее с землей... Дальнейшее ее существование уже
было бы бессмыслицей полной... До этого момента она жила, как живая память
об умершем... Теперь все было кончено, и нечего было больше хранить.
И вот однажды старушка не пришла... И день, и другой, и третий ее не
было...
Похоронили ее рядом с мужем, не далее как в двух шагах... И когда
удалились немногие провожатые и затихли в глубине кладбища их равнодушные
шаги, я стремительно вылез из гроба и опрометью кинулся туда...
Момент наступил, мне хотелось присутствовать при встрече... В это
время, очень может быть, я уже верил, что встреча будет... Я не хотел
пропустить этого величественного, все объясняющего и все примиряющего
момента, чтобы в сиянии вечной радости, в бесконечном умилении перед высшей
Мудростью и Благостью, восторженно и самозабвенно вместе со всем миром
возопить: Осанна!..
Это был момент потрясающий!.. Я уже чувствовал приближение восторга,
который сотрясет землю и небо!..
Старушка лежала в новеньком гробу, маленькая, чистенькая, прибранная,
даже и в смерти сохранившая выражение величайшей радости, точно осиянная
неким тихим светом изнутри... Немного только крышкой гроба ей придавило
нос... Но помню, что в тот момент я этой совершенно неуместной подробности
не приметил... Я весь дрожал от предвкушения, я горел и готов был завопить
"осанну" прежде времени...
Хорошо, что не поторопился...
Старушка лежала смирно, блаженно взирая на крышку гроба, придавившую ей
нос... А рядом в могиле лежал также смирно маленький желтый скелетик и
глуповато улыбался желтым черепом во тьму...
Ничего...
Скелетик стал разваливаться... Старушка уже сильно припахивает...
От скелетика осталась кучка рассыпавшихся костей... Рядом лежит другой
чистенький, новенький скелетик и тоже улыбается... Мне начинает казаться,
что "осанну" вряд ли придется вопить, и потому...
От автора
Нет, я не могу продолжать в этом тоне!.. Он издевается, он явно
издевается над всем, что у нас есть самого святого и дорогого!
Михаил Петрович Арцыбашев.
Мститель
Собрание сочинений в трех томах. Т. 3. М., Терра, 1994.
OCR Бычков М.Н.
Маркиз стоял на крыльце, надевая перчатки и внимательно глядя на
лошадь, которую держал под уздцы конюшенный мальчик. Прелестная
золотисто-рыжая кобыла косила круглым черным, налитым кровью глазом, водила
ушами и чуть заметно переступала с ноги на ногу, точно пробуя подковы.
Мелкая дрожь пробегала по ее тонкой гладкой коже, и влажные ноздри
раздувались.
Ярко-синее небо с круглыми белыми облаками, свежий порывистый ветер,
прилетавший с моря, изумрудно-зеленые газоны и желтые утрамбованные дорожки
двора, далекие голубо-розовые горы и тени, ползущие по их солнечным склонам,
- все было ярко, резко и красочно.
Сегодня маркиз чувствовал себя именно таким, каким любил быть: точно
сбитым из нервов и мускулов, решительным и дерзким. Его гладко выбритое
лицо, с черными выпуклыми глазами, характерным носом и правильно очерченными
губами над маленьким крутым подбородком, говорило о редкой самоуверенности,
доходящей до наглости, до шика. И ему действительно казалось, что все - и
солнце, и ветер, и горы, и люди, и животные - все для него, ибо он один,
блестящий, элегантный и красивый, достоин всем пользоваться и жить. Он
чувствовал себя центром - кумиром женщин и прирожденным господином мужчин.
Все смотрели на маркиза: и лошадь, и конюшенный мальчик, едва
сдерживавший ее на месте и невозмутимый, исполненный сознания собственного
достоинства лакей, обеими руками державший хлыст, в ожидании, когда
господину маркизу будет угодно принять его, и старый садовник с широкополой
шляпой перед втянутым животом, и какой-то оборванец в синей блузе,
зазевавшийся у каменных ворот на горячем, белом от пыли шоссе.
Но сам маркиз Паоли как будто не замечал никого, смотрел прямо перед
собою и методически, не спеша, застегивал перчатку на своей маленькой, но
железной руке.
Наконец он, не глядя, протянул руку назад, взял хлыст, мгновенно
подскочивший к самым пальцам господина маркиза, неторопливо, слегка
подрагивая на крепких ногах, сошел со ступеней и, похлопав ладонью по
широкой шее заволновавшейся лошади, одним ловким движением, как бы без
всякого усилия, опустился на заскрипевшее новой кожей седло. Конюшенный
мальчик проворно отступил шага на два; лошадь дрогнула, рванулась, но,
сдержанная привычной и сильной рукой, сейчас же перешла на ровный эластичный
шаг и плавно понесла своего изящного всадника по скрипящей гравием дорожке
вокруг зеленого газона, к широко открытым воротам виллы.
Слуги провожали его глазами, пока маркиз не скрылся за каменной
оградой. Потом все вдруг ожило и зашевелилось. Важный лакей, достав
серебряный портсигар, громко щелкнул крышкой и, с наслаждением выпуская дым,
оглянулся кругом с таким благосклонным видом, точно только теперь заметил
этот прекрасный солнечный день. Конюшенный мальчик вприпрыжку убежал в
конюшню. Садовник медленно накрылся своей широкополой шляпой и, мгновенно
превратившись в старый сморщенный гриб, кряхтя, вонзил лопату в мягкий дерн.
Жизнь пошла своей чередой.
А маркиз шагом ехал по шоссе, изредка машинально потрагивая лошадь
поводьями и небрежно оглядывая своими прекрасными наглыми глазами зеленые
поля, - синие горы, далекую полоску на горизонте, крыши белых ферм и длинную
ленту шоссе, на котором в этот час дня никого не было видно.
Он очень мало думал о цели своей поездки, так как привык, что нужные
мысли и слова с быстротой животного инстинкта сами приходят, когда нужны
ему. Притом он слишком хорошо знал, что взгляд его и наглых, и нежных, и
холодных, и страстных глаз действует на женщин вернее, чем самые продуманные
фразы.
Прошло уже больше месяца с того дня, когда, оправданный, благодаря
своим связям и громкому имени, он вышел из суда таким же самоуверенным,
каким и входил туда. Теперь все эти крикливые судейские, эти решетки, эта
потная от давки и жары любопытная толпа, грязные свидетели и прочий сброд,
вульгарный и дурно одетый, воображавший, что ему удастся наложить руку на
блестящего потомка патрициев, вспоминался маркизу только каким-то скверным
сном.
Самое преступление нисколько не тяготило его совести, ибо он давно и
прочно усвоил себе жестокую и модную, очень удобную для таких баловней
судьбы, философию: все позволено!
Портрет убитой им женщины даже висел на видном месте его кабинета,
прекрасный, печальный, убранный черным крепом. Это был не то дерзкий вызов,
не то красивая романическая причуда. Маркиз прекрасно знал, что в глазах
тех, кто ему был нужен, и главным образом - в глазах женщин, вся эта история
только придает его красоте интересный мрачный ореол. Он знал это по тем
письмам, которые десятки неизвестных женщин и девушек присылали ему в
тюрьму, прося его портрет, предлагая свою любовь, возмущаясь дерзостью
вульгарной толпы журналистов, лавочников и мужиков, осмелившихся судить его
- непонятного их мещанским душам представителя самой элегантной, изящной,
красивой и порочной аристократии.
У него были записаны адреса некоторых из этих корреспонденток,
почему-либо показавшихся ему интереснее других, чтобы после всех этих
надоедливых хлопот с векселями, продажами, займами и залогами
воспользоваться ими для нескольких забавных приключений.
Был, впрочем, один момент, о котором маркиз старался не вспоминать. Это
был именно тот момент, когда в номере грязной гостиницы ему пришлось
раздевать, перетаскивать и укладывать в соответствующую позу труп убитой,
труп отвратительный и грязный, со своими костенеющими членами, выпученными в
предсмертной агонии глазами, весь в липкой крови, в которой и он перепачкал
себе руки и белье. Самое ужасное в этом было именно то, что все это было
страшно грязно и сам маркиз, вдруг ослабевший, бледный, с трясущимися руками
и ногами, в одном белье, в крови, был вовсе не красив, а грязен, жалок и
неизящен.
Что касается самой убитой, то в конце концов маркиз вспоминал о ней
даже с некоторой поэтической грустью: эта бедная Юлия все-таки была
прекрасна и любила его!.. Конечно, не его вина, что она не могла понять
необходимости разрыва, ввиду представившейся ему выгодной партии. Она сама
довела его до рокового исхода своими письмами, приставаниями, угрозами и
слезами. Она стала его шокировать, наконец!.. Можно было бы терпеть ее, если
бы она, по крайней мере, не оказалась скупа и не вынудила маркиза Паоли
нуждаться в какой-нибудь тысяче лир. Она вздумала разыгрывать роль
благородной матери своих несчастных детей и не хотела разорять их. По
каждому векселю приходилось требовать уплаты со скандалом, с истериками и
даже побоями.
Маркиз вдруг вздрогнул и слегка потянулся. Его черные глаза на
мгновение затянула какая-то мутная пленка и губы приняли выражение жестокое
и сладострастное: он вспомнил, как она была жалка и красива, когда он бил ее
вот этим самым хлыстом.
Ему вдруг стало жаль, что она умерла и ее уже нельзя истязать и
унижать. Это было так остро, когда избитая, униженная, плачущая женщина
все-таки не смела отказать ему в ласках...
"Да, она была интересная женщина! - мелькнула у него мысль, и ноздри
его характерного носа чуть-чуть раздулись. - Она была красива, эта бедная
Юлия! - подумал он... Она умела отдаваться!.. А какое покорное и молящее
выражение было в ее глазах, когда она увидела..."
Маркиз внезапно содрогнулся. Что-то холодное пробежало у него под
волосами и по спине. Легкая бледность покрыла синевой щеки. Маркиз со злобой
ударил лошадь по шее рукояткой хлыста и поскакал.
Пыль поднялась за сверкающими подковами, ветер зашумел в волосах
маркиза, белые пришоссейные столбики замелькали мимо, горы быстро понеслись
навстречу, и крыша фермы показалась среди кущи запыленных деревьев.
Далеко позади по белой ленте шоссе бежала какая-то синяя человеческая
фигурка, но маркиз ее не видел. Не доезжая фермы, он вдруг сдержал лошадь,
на секунду задумался и, улыбнувшись одними кончиками губ, свернул на
тропинку.
На дворе фермы шла обычная, трудная и пыльная работа. Грузные потные
крестьяне вилами ворочали солому, таскали мешки и гнули свои широкие спины,
промокшие на лопатках. Пахло теплым навозом и молоком. В тени, под навесом
колодца, высунув длинный красный язык, лежала большая собака и при виде
всадника лениво замахала хвостом.
Маркиз остановил лошадь, приподнялся на стременах и крикнул через
забор:
- Эй, вы!..
Несколько грубых и грязных лиц со струйками пота на щеках поднялись над
открытыми, черными от загара грудями. Шляпы медленно сползли со спутанных,
пересыпанных соломой голов. Ряд недружелюбных любопытных глаз уставился на
маркиза внимательно и сумрачно. Никто ему не ответил.
- Дома Лиза? - спросил маркиз, ни к кому, собственно, не обращаясь. - Я
хочу напиться молока, - прибавил он небрежно и отвернулся, уверенный, что
этого достаточно.
Прошло несколько минут. Те же недружелюбные серьезные глаза смотрели на
лошадь и всадника. Большая собака лениво встала, потянулась на всех четырех
лапах и подошла к ногам лошади, махая мохнатым хвостом. Лошадь
насторожилась, потянула поводья вместе с рукой маркиза и, опустив морду,
осторожно стала принюхиваться к новому знакомому. Ноздри ее раздувались и
опадали.
Маркиз снял шляпу и вытер платком слегка влажный выпуклый лоб.
Калитка отворилась, и появилась невысокая, очень молоденькая и
хорошенькая девушка, одетая наполовину по-крестьянски, наполовину
по-городски. Ее корсетка и короткая юбка выпукло и крепко обрисовывали
упругую фигуру, а свежие круглые плечи под белой рубашечкой с широким
вырезом тепло и нежно золотились легким загаром. Милые черные глаза смотрели
на маркиза робко и радостно.
- А! - с небрежной и снисходительной лаской протянул он. - Добрый день,
моя крошка!.. Ну, как живем? - Наклонившись с лошади и близко глядя в эти
наивные, немножко испуганные глаза, маркиз негромко прибавил: - Еще не
забыла меня?
Нежный румянец под загаром разлился по щекам девушки. Глаза ее выразили
столько смущения и восхищения, что в ответе нельзя было сомневаться.
- Господин маркиз шутит! - с дрожью в голосе прошептала она. - Разве я
могу... Я так плакала, когда узнала, что господина маркиза арестовали... я
думала...
Легкая тень недовольства прошла по лицу маркиза.
- А, да... - небрежно проговорил он, но в голосе его было нечто такое,
что голосок Лизы сорвался и глаза испуганно раскрылись.
- Так ты плакала, маленькая плутовка? - еще ниже склоняясь к девушке и
мгновенно меняя голос, зазвучавший какими-то особенными, горячими и
вкрадчивыми нотами,
...Закладка в соц.сетях
