Жанр: Драма
Рассказы
...?.. Ни
величественного вида, ни покровительственного тона, ни учительства, ничего,
кроме мягкой, светлой большой души, совершенно открытой для всех!..
Проспал я ночь превосходно, как дома, хотя и мешали соловьи: так
страстно щелкали, подлецы, под самыми окнами, точно не хотели, чтобы
кто-нибудь спал в такую светлую теплую ночь. А на другое утро встал я рано,
в чрезвычайно бодром и оживленном настроении духа, сходил в реке выкупаться
и отправился в дом. Оказалось, однако, что я немного опоздал: профессор уже
работал у себя в кабинете, и меня встретила его жена.
Признаться, я думал, что жена профессора непременно должна быть полной
добродушной дамой лет сорока, а потому очень смутился, увидев на террасе
молоденькую, хорошенькую женщину с очень большими затененными глазами и
светлыми волосами, в голубом кружевном капоте, с обнаженными руками и
глубоким вырезом на груди.
Смею вас уверить, что уважение мое к профессору было так велико и
искренно, что мне даже и в голову не пришло взглянуть на его жену как на
женщину. Я просто преклонился перед нею почти с благоговением, потому что в
простоте юного сердца полагал, будто женщина, которая может быть женой
такого замечательного человека, и сама должна быть необыкновенной,
прекрасной, изумительной!.. Да и как же иначе?.. Ведь это с нею был близок
он, с нею делил все радости и горести, всю славу своей огромной жизни,
которую ценил весь мир...
Правда, мне было всего двадцать три года и каждая красивая женщина не
могла не волновать и не привлекать меня, но я помню, что первое время, когда
ловил себя на темных бессознательных ощущениях при взгляде на ее обнаженные
прекрасные руки, я конфузился и отворачивался, точно изловив себя на
каком-то кощунстве. Не знал я еще жизни тогда, господа, - с легким вздохом
прибавил доктор.
- Да, встретила меня Лидия Михайловна весело и ласково, словно бы мы
были знакомы давно и только вчера расстались. Смущение мое быстро прошло.
Она напоила меня и девочку чаем, поболтала со мной о разных пустяках,
спросила, не нужно ли мне чего-нибудь, нет ли у меня невесты, и потом
провела меня в классную, посмеялась и ушла с зонтиком в сад.
Должен все-таки признаться, что я невольно проводил ее глазами, и мне
показалось, что эта молодая, красивая и веселая женщина в зеленом, цветущем
весенним цветом саду - самое прекрасное, что видел я в своей жизни. И самое
пребывание мое у профессора, конечно, стало для меня вдвое приятнее именно
потому, что она не была полной добродушной дамой сорока лет!.. Впрочем,
тогда я об этом не думал, а ревностно принялся за урок.
Девочка оказалась необыкновенно понятливой, кроткой и послушной.
Заниматься с ней было легко. А кругом было удивительно хорошо. В окна целыми
потоками лился солнечный свет, воробьи чирикали в саду, видны были голубое
небо и зеленые деревья... Комната была какая-то особенная: простая, удобная,
чистая, с тем неуловимым отпечатком интеллигентности, по которому сразу
видно, где живут настоящие, умные, милые, чистые люди.
Только Ниночка, как звали мою ученицу, показалась мне не по летам
серьезной и тихой. У нее были такие же большие глаза, как у матери, только
немного темнее, тонкие ручки и открытые, слегка загорелые ножки. Хотя она и
была очень похожа на мать, но что-то страшно напоминало в ней отца.
Почему-то у меня сразу появилась к ней какая-то нежная жалость. Она мне
казалась такой хрупкой драгоценной вещицей, что все время было страшно, как
бы не повредить ей чем-нибудь.
В то утро я не обратил внимания, а уже потом вспомнил, что, когда в
саду прозвучал громкий голос Лидии Михайловны, Ниночка вздрогнула,
побледнела и вся превратилась в слух, вытянув к окну голову, как это делают
маленькие птицы перед грозой. Только расслышав смех Лидии Михайловны, она
успокоилась, и ее бледные щечки опять порозовели. Ужасно хрупкая девочка
была!.. Где-то она теперь?.. Неужели и ее жизнь исковеркала?.. Должно
быть!..
Доктор Зайцев примолк, и почему-то никому из нас не захотелось прервать
его молчания. Странно, даже Дыня вздохнул и пригорюнился. Случайно
вспомянутый, пролетел над нами чистый образ с детства надломленной нежной
души. Может быть, никто из нас и не отметил, не понял своего чувства, не
разобрал, какую и почему затронул он в нас тоскливую струну, но всем стало
больно, грустно и жаль чего-то прекрасного, что дает нам Бог и чего мы,
люди, не умеем, не хотим хранить.
- Н-да, - как будто с неохотой опять заговорил доктор, - много мне
пришлось пережить и перечувствовать за время моего пребывания у профессора,
но сначала жизнь текла самым мирным и приятным образом. Я занимался с
Ниночкой, болтал с Лидией Михайловной, гулял и купался; иногда подолгу
беседовал с профессором о науке, о литературе и о жизни, много ел и крепко
спал. А тем временем с любопытством приглядывался к жизни этих людей, жизнь
которых, казалось мне, должна была быть красивой, мудрой, настоящей
человеческой жизнью.
У каждого молодого человека бывают минуты разочарования и сомнений в
себе самом; бывали такие моменты и у меня: начну себе, бывало, рисовать свою
будущую жизнь, вот именно такою, какою она и вышла, - жизнью уездного врача,
в захолустном городишке, с картами, сплетнями, водкой и грязными больными
бабами, и такая тоска возьмет, что, кажется, так бы и повесился на первом
дереве!.. В такие скверные минуты было мне досадно и завидно: ведь вот живет
же человек, у которого есть огромное любимое дело, слава, прелестная жена,
милая девочка, красивая, изящная обстановка, масса интересов высшего
порядка... Почему же мы, обыкновенные люди, должны мириться с перспективой
серого, незаметного существования, скуки, пошлости и бесследной смерти?..
Почему одним все, а другим ничего?.. Случайность?.. Обидна и несправедлива
казалась мне такая случайность, черт бы ее побрал!.. Да.
Скоро я стал в доме своим человеком.
Ужасно мне нравилось, как профессор относился к своей жене: она явно
царила не только в доме, но и во всей его жизни; всем распоряжалась и
повелевала, как маленькая царица. По ее капризу изменялся весь порядок
жизни. Часто она отрывала мужа от самой напряженной работы, даже не замечая
этого, и никогда я не видел на его лице даже и тени неудовольствия или
нетерпения. А ведь результатов его работы с интересом ожидал весь мир!..
Очень меня трогало, что такая большая голова так покорно и добровольно
сносила гнет маленькой женской ручки. Я был тогда еще очень молод и смотрел
на женщину не так, как теперь...
- Очень жаль, что ваши взгляды переменились, - заметил Милин не без
ехидства. Доктор так и вскинулся.
- Жаль?.. Да, жаль!.. А позвольте вас спросить, кто в этом виноват,
если не сама женщина?.. Много она ценит то чистое поклонение, которым
окружают ее юноши и поэты!.. Думает ли она о том, чтобы быть достойной этого
поклонения?.. Уважает ли сама она себя настолько, чтобы из того неземного,
чистого, нежного, музыкального, так сказать, создания, каким сделала ее
природа, не превратиться в грязную, злую, мелочную, завистливую и сварливую
бабу?.. Каждая молодая девушка-принцесса, почему же мы потом вместо королев
видим только глупых и тупых самок?.. Мы, мужчины, проводим свою жизнь глупо
и бесцельно; мы убиваем ее за картами, водкой, в бессмысленных ссорах и
расчетах; мы грязны и плоски, но мы и не требуем к себе никакого особенного
почтения!.. Мы знаем, кто мы такие, и не лезем на пьедестал!.. А женщина,
затаптывая в грязь все то хорошее, что вложила в нее природа, превращаясь в
глупую, лживую, злую самку, позоря и себя, и того мужчину, который имел
глупость с ней связаться, еще требует обожания, изображает из себя что-то...
Да что там!.. Прежде чем иронизировать, вы подумайте об этом, а потом
приходите на это место, и мы потолкуем!..
- Ну, ну... - примирительно пробормотал Милин.
- Что - ну!.. Прежде чем иронизировать, надо...
- Да будет вам!
- Будет! - никак не успокаиваясь, кипел доктор. - Я человек грубый,
опошленный, я уже не могу приходить в восторг, не могу возмущаться, не могу
плакать от умиления, а кто бросил первый ком грязи в мою душу? Вот это самое
неземное создание, к которому вы требуете рыцарского благоговения.
Доктор помолчал, возмущенно фыркая и сопя носом.
- Ну, вы остановились... - осторожно заметил я.
Доктор еще раз негодующе пожал плечами, но, видимо пересилив себя и
решив, что сердиться не стоит, продолжал:
- Ну, ладно... Так вот... Первые дни моего пребывания в доме профессора
привели меня в положительный восторг... Весенняя природа, цветущий сад,
гениальный человек, такой простой и милый, прелестная молоденькая женщина,
грациозная девочка-все это было так красиво, что мне, вышедшему из грубой,
пошлой мещанской среды, где люди ругались и дрались походя, казалось, будто
я попал в какой-то особенный мир, полный сверкающего счастья. "Вот какими
должны быть все люди!" - думал я с восторгом, когда, бывало, оставался один
в своей комнате и слушал жаркое щелканье соловьев в залитом лунным светом
саду. Ночь с ее соловьями, лунным светом, звездами и синим небом окружала
меня со всех сторон, и вся эта ночная красота как-то бессознательно
сливалась во мне с образом молодой женщины, которая только что со смехом
крикнула мне в темноту сада: покойной ночи!
Опять-таки повторяю, никаких греховных, так сказать, мыслей не было во
мне... Где там! Я искренно верил, что женщина, которая имеет счастье быть
любимой таким необыкновенным человеком, не может даже и заметить меня,
ничтожного студента, ровно ничем не замечательного. Я только, засыпая,
грезил о возможности когда-нибудь стать достойным другой такой женщины. Я
был молод, такая возможность не казалась мне несбыточной!
И жизнь доказала это, но как!.. Не я поднялся к ней, она опустилась ко
мне. И как грубо, грязно, пошло!.. И, когда я достиг того, о чем мечтал с
таким чистым восторгом, оказалось, что не о чем было и мечтать, нечему было
молиться!..
Прошло недели две с тех пор, как я поселился у профессора.
Однажды, когда я с прогулки пришел к обеду, меня поразило странное
настроение, которое царствовало за столом: профессор казался растерянным,
Ниночка глядела испуганно, почти не подымая глаз от тарелки и только изредка
робко и умоляюще взглядывая на мать... Лицо Лидии Михайловны, которую до сих
пор я всегда видел неизменно веселой и прелестной, меня испугало: у нее были
красные пятна на щеках, небрежно распустившиеся волосы, сухой, злобный, как
у хорька, взгляд.
Профессор торопливо заговорил со мной о брошюре Каутского, которую он
дал мне вчера, но видно было, что ему не до меня и мое присутствие
болезненно его стесняет. Обед прошел скучно и подавленно. Лидия Михайловна
все время молчала, нервно дергая тарелки и отрывисто обращаясь к прислуге...
Я заметил, что, когда подали суп, - который всегда разливала она сама,
первую тарелку подавая мужу, - профессор взглянул на нее так, точно боялся,
что она не подаст ему тарелки при мне, постороннем человеке... Этот страх
был очень характерен и многое открыл мне в настоящих их отношениях. Мне
стало больно и стыдно за них, я невольно потупился. Было ясно, что они
поссорились, поссорились, как ссорятся самые обыкновенные, пошлые супруги,
какие-нибудь чиновники и чиновницы, и это было так неожиданно для меня, что
сделалось грустно, словно я утратил что-то драгоценное.
Несколько раз профессор пробовал заговорить с женой, но она упорно
молчала, делая вид, что не замечает его попыток. Он усиливался шутить, чтобы
я не заметил, а я видел все и страдал за него, за нее, за бедную Ниночку и
за себя, вдруг упавшего с высоты в болото!..
После одной какой-то шутливой фразы мужа Лидия Михайловна вдруг встала,
оттолкнула тарелку и, уже совсем не сдерживаясь, вышла из-за стола.
Я постарался не заметить этого и не поднял глаз. Профессор смешался, но
справился и сказал:
"Лида немного нездорова... У нее очень расстроены нервы..."
И при этом лицо у него было красно, а глаза смотрели так, точно умоляли
поверить.
Я ушел к себе в тяжелом недоумении, долго валялся на кровати, курил и
думал, что Лидии Михайловне все-таки следовало бы помнить, что я человек
посторонний, и не делать меня свидетелем семейных историй. Не зная причины
ссоры, я инстинктивно почувствовал, что вся вина на ее стороне, и, вспоминая
последний умоляющий взгляд профессора, с жалостью говорил себе: "Какой
деликатный, мягкий человек!.. Какая большая душа!.."
Впрочем, эта первая сцена казалась мне случайной. Вечером Лидия
Михайловна уже была весела, как всегда, а профессор по-прежнему был нежен и
внимателен к ней.
Но сцены стали повторяться, и все чаще и чаще!.. Было очевидно, что
сначала Лидия Михайловна просто стеснялась меня, но мало-помалу это стало
для нее тяжело, и ее капризные выходки стали день ото дня все более грубыми
и некрасивыми.
И наконец я понял, что она - просто глупая, вздорная женщина, не
признающая на свете ничего, кроме самой себя. Она была убеждена, что ее
молодость и красота дают ей право ни с чем и ни с кем не считаться. Она
никого не уважала, и мужа своего менее чем кого-либо. Она была не в
состоянии понять, что из любви муж прощает ей то, чего не должен был бы
прощать. Она не понимала, что только любовь, деликатность и мягкость
душевная мешают ему встряхнуть ее и поставить на место, а принимала это за
его трусость и за свою правоту. Она доходила до того, что в моем присутствии
называла его дураком и идиотом!
Когда это случилось в первый раз, я едва поверил своим ушам; когда
уходил, слышал, как изменившимся, нахальным и злым голосом, в котором не
было ничего, напоминающего о молоденькой изящной женщине, она кричала: "Ну и
черт с ним!.. Наплевать... Очень мне нужно!.."
Характер у этой женщины был ужасный, она была необыкновенно упряма, как
может быть упряма только женщина, и на нее ничем, кроме страха, нельзя было
подействовать. Она думала, что она лучше, умнее и милее всех, а поэтому с
непостижимым бесстыдством забывала свои выходки и не придавала никакого
значения тому, что она унижает и оскорбляет человека в миллион раз лучше,
выше и чище ее.
Первое время у меня в голове был какой-то сумбур. Я ровно ничего не
понимал в том, что такой умный, сильный и большой человек может позволить
унижать себя глупой бабе, хотя будь она прекраснее ангела небесного!.. Уже
потом я понял, что так всегда и должно быть, что самоуверенное, глупое и
наглое ничтожество всегда возьмет верх над деликатностью и душевной
мягкостью, ибо с грубостью можно бороться только грубостью, и для этого надо
быть таким же наглым и злым животным.
Впоследствии я узнал, что профессор страдал ужасно и с радостью ушел бы
от этой женщины, если бы его не останавливала жалость, мысль о том, что
Лидия Михайловна пропадет без него. А он любит ее!.. Страшное дело - эта
любовь!.. Большое чувство трудно рвать, а вырастает оно незаметно.
Ей же на все было наплевать. Разрыв нисколько не пугал ее, потому что
она была уверена в своих необыкновенных женских достоинствах и нисколько не
колебалась пустить их в ход.
С каждым днем раскрывалась передо мною неприглядная изнанка их жизни, и
я уже стал замечать, что от прежнего уважения не остается и следа и я
начинаю презирать профессора, перед которым так благоговел еще недавно. И
это сделала эта женщина.
В то же время пропало и то благоговение, которое сначала внушала мне
сама Лидия Михайловна как жена великого человека. Правда, она мне нравилась
меньше, я даже презирал ее, но зато чувствовал, что это женщина, на которую
и я, какой бы я ни был, могу смотреть откровенно, со своими, хотя бы с
самыми грязными, мыслями. Я стал относиться к ней с игривой двусмысленностью
и в отсутствие профессора становился даже почти наглым.
Увы, я убедился, что это нравилось ей. Ко всем своим прелестям она была
еще и развратна. Тем холодным развратом любопытства, каким бывают развратны
глупые, легкомысленные, жестокие, ничего не уважающие и не признающие
женщины.
Она очень гордилась своей красотой, своей стройностью, своими ногами и
руками, своей кожей, а поэтому одевалась слишком прозрачно и часто принимала
рискованные позы. Профессор, видимо, страдал от этого, и я однажды слышал,
как он говорил:
"Лидочка, нельзя же так... ты почти голая!"
Лидия Михайловна не выносила никаких замечаний: все, что она делала,
было прекрасно, оригинально и мило!.. Я думаю, что свои недостатки она знала
хорошо, но была уверена, что даже недостатки ее имеют какую-то своеобразную
прелесть!.. Так думают все женщины... Поэтому в каждом замечании, хотя бы
самом осторожном и ласковом, она видела только желание оскорбить ее.
"Ну и прекрасно!" - ответила она.
"Что же тут прекрасного?" - тихо, с мучительным выражением бессилия
сказал профессор.
"Все! - вызывающим тоном бессмысленно ответила она. - Хочу и буду!"
И прибавила, очевидно, на какое-то возражение, которого я не расслышал:
"Ну да, и разденусь!"
Я поскорее ушел.
В то время я уже не благоговел перед нею, а потому эти слова - голая,
разденусь - пробудили во мне нечистое чувство. Я долго ходил по саду,
смотрел на звезды, на темные деревья, а в темноте передо мной колыхалось
нагое женское тело, ее тело.
Профессор окликнул меня. Может быть, он хотел убедиться, что я не
слышал разговора, или ему самому захотелось пройтись, но он тихо пошел рядом
со мною. Не помню, о чем мы тогда говорили, но под его серьезный тихий голос
мне стало стыдно своих мыслей и страшно, что Он может догадаться о них.
Ложась спать, я напряженно и с юношеским энтузиазмом думал о том, как
помочь этому человеку, как открыть ему глаза на его жену. Мне все казалось,
что он просто обманывается на ее счет, не видит ее грубости, пошлости и
легкомыслия. Я, конечно, был очень наивен в эту минуту, но мысли у меня были
хорошие, светлые.
А вышло совсем не то!.. Я сам шлепнулся в ту грязь, из которой хотел
вытащить другого, и в этом виновата та же проклятая баба!.. Случилось это
так: однажды вечером Лидия Михайловна предложила мне покататься на лодке. За
садом протекала полноводная и спокойная река... Был там лес; с одного берега
темные старые дубы, а с другого - камыши и ольховые рощи.
Я сидел на веслах, а Лидия Михайловна на руле. Одета она была в
какой-то длинный Легкий капот, надетый, вероятно, или на очень тонкую
сорочку, или прямо на голое тело. Под этим капотом отчетливо была видна ее
фигура, которая местами даже просвечивала, и это волновало меня. В сумерках
казалось, что глаза у нее очень темные и смотрят все время на меня. Оттого,
что не видно было их выражения, они казались загадочными, русалочьими.
Началось с того, что Лидия Михайловна стала расспрашивать, какие
женщины мне нравятся. Ее вообще только такие сюжеты и занимали!.. Разговор
этот еще больше волновал меня, и я инстинктивно старался не смотреть на нее.
"Ну, а я вам нравлюсь?" - неожиданно спросила она и при этом
засмеялась. Нехорошо засмеялась...
Должно быть, я здорово покраснел, потому что мне вдруг стало страшно
жарко. Но я хотел быть смелым и мужественным, а потому ответил грубовато:
"Очень!"
"Вот как!" - захохотала она и брызнула в меня водой.
Потом мы говорили о модном романе, герой которого нечаянно увидел
героиню в купальне. Надо вам сказать, что за последнее время мы только при
профессоре и Ниночке не говорили на такие темы, а как только оставались
вдвоем, Лидия Михайловна сейчас же сводила разговор на любовь, флирт и тому
подобное. Я уже понимал, что я ей нравлюсь, что моя молодость и свежесть
щекочут ей нервы, и все время меня не оставляло скверное ощущение, что
совершаю что-то подлое. Но молодость брала свое, и я не мог не искать этих
разговоров.
И вот, когда мы проплывали мимо купальни, белевшей на берегу под
дубами, как-то так случилось, что мы оба посмотрели в ту сторону и, должно
быть, одна и та же мысль пришла в голову обоим. Мысль эта испугала меня,
точно я в пропасть заглянул, даже голова у меня закружилась. Мы встретились
глазами и поняли друг друга.
"А вы хотели бы видеть меня... как я купаюсь?" - вдруг спросила Лидия
Михайловна и неловко засмеялась опять.
"Хотел бы!" - ответил я через силу и изо всех сил стал грести дальше.
Довольно долго мы плыли молча. Я чувствовал, что у меня дрожат руки и
ноги и во всем теле какая-то сладкая истома. Лидия Михайловна сидела
неподвижно, уронив одну руку в воду, и о чем-то напряженно думала. И я
боялся угадать ее мысли.
Река делала крутой поворот, а за ним уже начинались поля и большое
село.
"Поедем назад", - точно очнувшись, сказала Лидия Михайловна.
Я послушно повернул лодку, и мы опять вплыли в лес. Было уже довольно
темно. И вот когда мы опять поравнялись с купальней, Лидия Михайловна
потянулась и сказала, глядя в сторону:
"А знаете, я и в самом деле выкупаюсь. Я люблю купаться по вечерам.
Чувствуешь себя какой-то русалкой, и кажется, что за тобой из-за кустов
подсматривает какой-то... фавн".
Чувство мое было похоже на испуг. В эту минуту я уже знал, что будет, и
растерялся. Мне стало вдруг душно и тоскливо.
"Ну, подъезжайте же!" - сказала она с нетерпением, точно ей было
досадно, что я так трушу.
Нечего делать, я пристал к берегу и вздрогнул, когда лодка со скрипом
вползла на песок.
Она ушла в купальню, а я остался у лодки. Было совсем темно, кругом
стояли темные таинственные деревья, вода была какая-то странная, и в ней
колыхались отражения первых звезд. В купальне слышался шорох, потом раздался
плеск воды, и на середине реки, светлой от темных берегов, показалась голова
Лидии Михайловны.
Я глаз от нее оторвать не мог. Под водой, колыхавшейся вокруг, я
угадывал ее тело, и мне было почти больно от воспаленного воображения.
Лидия Михайловна поплыла обратно и скрылась в купальне. Плеск воды
затих. Она вышла. Не могу вам передать, что я переживал в те минуты: я знал,
что она хочет, чтобы я пришел, я говорил себе, что такой момент, может быть,
никогда не повторится, что надо пользоваться случаем, а в то же время уверял
себя, что просто у меня грязное воображение и все это мне показалось... Тут
она меня позвала.
Я не узнал ее голоса, до того странным он мне показался, и ответил тоже
каким-то чужим, не своим голосом.
"Что это вас совсем не слышно? Вы здесь?.. Я боюсь!" - крикнула она.
Тогда я встал и пошел... Она вскрикнула, когда увидела меня в купальне,
и замахала руками.
"Нельзя, нельзя, я еще не одета!"
Но я уже не мог уйти и, кажется, только глупо улыбался, шаг за шагом
приближаясь к ней. Лидия Михайловна была уже в капоте, но я сразу увидел,
что капот наброшен на голое тело кое-как, нарочно, а рубашка ее лежит на
скамье. Я подошел к ней совершенно молча. Она так же молча оттолкнула меня,
не спуская с меня темных, непонятных глаз, и выражение у нее было злое,
животное.
А когда все кончилось, сел на скамейку и закурил. Говорить я не мог, а
она быстро одевалась при мне,, и я испытывал жгучее наслаждение, смешанное с
отвращением оттого, что уже имел право сидеть и смотреть, как она одевается.
Всю дорогу мы молчали, только когда высаживались из лодки, Лидия
Михайловна сказала:
"Ну что мы с вами наделали!.."
Я совершенно глупо ответил: ничего!.. а она погрозила мне пальцем,
кокетливо головой и пошла к дому.
На террасе горела лампа и пили чай профессор с Ниночкой.
Я не мог представить себе, как я посмотрю им в глаза, но Лидия
Михайловна выручила меня, быстро пройдя вперед и сказав совершенно
беззаботным тоном:
"А вот и мы!"
"Нагулялись?" - ласково спросил профессор.
Она стала рассказывать, где мы были, а я смотрел на нее, и мне было
страшно: как может она говорить так легко и весело, улыбаться мужу и дочери,
когда только что отдавалась мне?.. Знаете, много раз мне и потом приходилось
обманывать мужей с их женами, и каждый раз меня поражала та легкость, та
виртуозность, с какой лгали женщины... Лгали они не только словами, а
голосом, движениями, смехом, каждой черточкой своего тела... И как лгали!..
С наслаждением!..
Ну, после этого связь наша продолжалась долго. Это была связь
безобразная, без всякого чувства, просто потому, что мне была нужна женщина,
а ей нравились моя молодость и свежесть. Однако, по молодости лет, по
неиспорченности, я тяготился этим и старался думать, что мы все-таки любим
друг друга. Однажды я даже сказал ей, что меня не удовлетворяют такие
отношения, и при этом грубо выразился, что ей "только этого и нужно!".
Лидия Михайловна посмотрела на меня с самым искренним презрением, а
затем дня три мучила меня, отказывая в ласках и ехидно повторяя, когда я
приставал к ней:
"Зачем? Ведь вам этого не нужно! Это грязь!"
И доводила меня до того, что я готов был отказаться от всех своих
убеждений, лишь бы она отдалась мне. И она уступила, но с таким видом, точно
сделала мне величайшее снисхождение.
Странно, я чувствовал к ней непобедимое влечение и в то же время
презирал ее от души. Каждый раз, когда она уходила от меня, я испытывал
положительное отвращение и давал себе слово прекратить эту связь, но и сам
прекрасно чувствовал, что ничего из этого не выйдет, что завтра
...Закладка в соц.сетях
