Жанр: Драма
Рассказы
...славный старик... философ. Расскажет о том, как легко
относятся к своему провалу Васька Костров и Дахневский. Какой все
симпатичный народ! Надо с ними подружиться...
Но чем ближе подходил Паша Туманов к дому, тем он чувствовал себя
тревожнее и тяжелее. А когда он вошел во двор, то сердце его опять упало и
колени задрожали, как на экзамене.
Сестры сидели в палисаднике. Старшая, Зина, варила варенье, а младшая,
Лидочка, читала книгу и жевала длинный хвостик морковки.
- Пашка пришел! - сказала она, увидев брата, и сейчас же бросила книгу
и подошла к нему с любопытством в веселых, смеющихся глазах.
Зина подошла тоже, держа в руке ложку с вареньем.
У обеих были добрые, веселые лица, но Паша знал, что они должны стать
злыми и хмурыми, когда узнают правду.
- Что так скоро? Выдержал? - наперебой спрашивали сестры.
Все, что говорил Костров, бессильно мелькнуло в Пашиной голове, и он
невольно, неожиданно для самого себя, выпалил:
- Выдержал... Где мама?
- Молодец, на тебе ложку варенья за это! - сказала Зина.
Лидочка запрыгала на месте и захлопала в ладоши.
Паша Туманов, притворяясь веселым и радостно возбужденным, облизал
ложку, но совсем не заметил, какое в ней было варенье.
- Где мама? - повторил он.
- В церковь ушла... сейчас придет, уже отзвонили, - сказала Лидочка.
- Что тебе попалось?
- Так... пустяки. Я пойду отнесу книгу, - сказал Паша, забывая, что
книги с ним нет.
- Да ты от радости обалдел! - сказала Зина, смеясь.
Паша покраснел и смутился.
- Тьфу! Забыл книгу. Ну пойду умоюсь... устал.
- Семиклассник! - шутливо прокричала Лидочка ему вслед.
Паша тоскливо улыбнулся и поторопился уйти.
Теперь он уже понимал, что нечего и думать сказать матери то, что
говорил Костров. Он сам удивился, какими глупыми показались ему его мысли на
берегу. Костров - старый пьяница-нищий в рыжих сапогах, два бильярдных
завсегдатая, его сын и Дахневский... Паша теперь не мог даже себе
представить, как это он обратил внимание на глупости какого-то пьяницы.
Разумеется, этот сброд ничего не потеряет от того, что не будет у него
диплома; другое дело Паша Туманов!
В комнате Паши было темно и грязно; кровать валялась неприбранная;
книги были разбросаны по полу и выглядели как-то жалко и печально. Паша
стоял посреди комнаты и думал о том безвыходном положении, в которое
запутала его ложь сестрам, и о том, что не стоит жить.
В голове его мелькали планы один фантастичнее другого и разбивались
вдребезги, бесследно исчезали, доходя до одного пункта: мысли о матери. Паша
Туманов мало-помалу примирялся со всеми неприятностями от невыдержанного
экзамена, но мысль о том, как он скажет матери и увидит на ее лице выражение
ему знакомого бессильного отчаяния и укора, наполняла его душу ужасом и
холодом. Паша не понимал, что счастье его не в дипломе, а в искреннем
общении с самым близким для него человеком в мире - с матерью, в том, чтобы
любить ее и заботиться о том, чтобы она была счастлива, имея здорового и
счастливого сына. Не понимал он этого потому, что и все вокруг не понимали
этого, а думали, что счастье и прямые обязанности человека заключаются не в
том, чтобы быть хорошим и свободным человеком, а в том, чтобы получить
диплом и с ним право получать больше денег. А так как мать Паши думала так
же, как и все, то, вместо того чтобы утешить дорогого ей, любимого сына, она
должна была плакать и мучить его больше всех. И Паша Туманов, готовый
перенести насмешки и выговоры от всех, при одной мысли о слезах и упреках
матери падал духом, потому что она была ближе и важнее для него, чем все
остальные, вместе взятые.
И отсюда у него явилась мысль, что жить нельзя.
Если бы Паша Туманов обладал сильным характером, то он сейчас же убил
бы себя. Но он боялся не только смерти, но и всякого решительною конца. А
потому, хотя он и знал, что экзамен действительно не выдержан и он, как
"второгодник", выгнан из гимназии, но мысль о том, что все бесповоротно
кончено, не вязалась у него в голове.
У него мелькнула мысль пойти и упросить директора о переводе его в
седьмой класс. Паша Туманов не допускал, чтобы его нельзя было упросить,
чтобы у человека, живою человека, которому никто ничего не сделает дурного,
если он переведет Пашу, хватило бы бесцельной жестокости, в угоду правилу,
форме, не сделать этого и испортить ему жизнь. Паша рассуждал так:
Ну пусть я учился скверно, но ведь в сущности никому, кроме меня
самого, мамы, Зины и Лиды, нет никакого дела до того, перешел ли я! А мне и
маме, Зине и Лиде это очень, неизмеримо важно! Значит, всякий мало-мальски
не злой человек должен понять и перевести меня.
Паше показалось это вполне ясно и правильно. Он решил идти к директору
сейчас же, пока не пришла мать.
Паша Туманов сообразил, что если он пройдет мимо сестер, не дождавшись
матери, то они сразу угадают правду; поэтому он решил вылезти в окно и
перебраться через забор.
Паша выбросил в окно шинель и шапку и осторожно стал отворять его шире,
чтобы пролезть самому. В обыкновенное время он отворял это окно смело, со
стуком, и никто не обращал на это внимание, но теперь ему казалось, что
стоит только скрипнуть, и все сейчас же сбегутся к нему. Пашу бросало в жар
и в холод. Для того чтобы вылезти в окно, он потратил минут пять.
Когда он очутился уже на улице, то услышал со двора голос Лидочки:
- Мама, Паша пришел... выдержал! - И почувствовал, что все кончено и
возврата нет. Это и оглушило его, и придало решимости. Он тихо, на цыпочках
побежал по переулку, пригибая голову, хотя забор был гораздо выше его.
Когда Паша Туманов опять пришел в гимназию, экзамен уже окончился в их
классе и начался в другом. Директор был занят. Паша Туманов заглянул сквозь
стеклянные двери в зале и увидел тот же красный стол и знакомые фигуры
учителей. Преподавателя латинского языка, Александровича, поставившего Паше
единицу, там не было. Паша сообразил, что он сидит в учительской комнате, и
решил попробовать переговорить раньше с преподавателем.
Он прошел к учительской и с бьющимся сердцем и горящими щеками попросил
проходившего учителя чистописания вызвать к нему Александра Ивановича.
- Зачем вам? - спросил надзиратель, но так как ему ровно никакого до
этого дела не было, то, не дожидаясь ответа, он широко раскрыл двери
учительской и громко позвал:
- Александр Иванович!
Сквозь открытую дверь Паша увидел два больших окна, угол стола и
голубые полосы табачного дыма, в котором, как в тумане, двигались чьи-то
синеватые силуэты. Из облаков дыма выдвинулась маленькая деревянная фигурка
Александровича, с острой бородкой и длинными прямыми волосами. Он подошел к
двери и выглянул.
- Вот... к вам, - сказал учитель чистописания и ушел.
Александрович посмотрел на Пашу Туманова холодными оловянными глазками
и вышел в коридор.
- Что вам? - спросил он, закладывая руки под фалды мундира.
- Александр Иванович, вы мне поставили единицу, а я на второй год, и...
меня исключат...
Паша говорил заикаясь, но притворялся улыбающимся. Александрович
смотрел куда-то мимо него неподвижными, апатичными глазами, a когда Паша
кончил, то тягучим тоном, с наслаждением, отбивая слоги и ударения и
покачиваясь с носков на каблуки и обратно, заговорил:
- Вы не мальчик и знаете, к чему приводит лень. Вам это должно быть
известно еще из прописей. Сколько вы заслужили, столько я и поставил. Совет
согласился с моим определением ваших успехов... Надо было учиться!
Александрович взглянул Паше в лицо и поворотился к двери.
- Александр Иванович! - звенящим голосом воскликнул Паша.
- Нет, нет... - решительно ответил Александрович и плотно притворил за
собой дверь.
Паша Туманов заскрежетал от злобы. Он с наслаждением бросился бы на
учителя, но вместо того нерешительно отошел к окну и тупо уставился на
улицу.
К нему подошел надзиратель, тот самый торопливый, напуганный и
смиренный человечек, который вел их сегодня на экзамен.
- Вы не выдержали, Туманов? - спросил он.
- Нет, - сдавленным голосом ответил Паша. Надзиратель уныло покачал
головой и вздохнул.
- Какая неприятность Анне Ивановне, - сказал он. - Что же вы теперь
думаете делать? - спросил он с соболезнованием.
- Буду просить директора, - ответил Паша Туманов, вопросительно глядя
на надзирателя.
- Вряд ли... А все-таки попробуйте... Да вот они идут! - прибавил
надзиратель шепотом, застегивая вицмундир.
Из дверей экзаменационного зала вышли толпой учителя, и опять на фоне
освещенного окна видны были только безличные синеватые силуэты с
болтающимися фалдами вицмундиров. Впереди всех шел с журналом в руках
директор Владимир Степанович Вознесенский, высокий, плотный человек в синих
очках, с большой бородой и прядью волос на лбу.
Он увидел Пашу Туманова и подошел прямо к нему.
- Вы будете исключены, - сказал он, глядя через Пашу.
Он был очень добрый человек, и глаза у него были добрые, но он был
большой формалист, а глаза его скрывались за синими очками.
Паша Туманов прекрасно знал, что он будет исключен, но все-таки при
этих спокойных словах человека, которого он пришел просить и который говорил
об его исключении, как о самом решенном деле, его обдало холодом.
- Владимир Степанович, - произнес он таким звенящим голосом, каким
говорил с преподавателем. Директор притворялся, что не слышит.
- Мы дадим вам свидетельство об окончании шести классов, но без права
перехода в седьмой... Надо было учиться! - добавил директор.
- Я буду учиться, - как маленький, дрожащими нотками сказал Паша.
- Теперь уже поздно, - спокойно ответил директор, уволивший на своем
веку много мальчиков, - надо было раньше думать о последствиях!
Увольнительное свидетельство...
- Владимир Степанович, мама... - замирая, прошептал Паша Туманов.
- ...вы получите в канцелярии, - поморщившись, договорил директор и
пошел дальше.
Паша пошел за ним.
Когда он подошел к директору, то думал в трех словах рассказать ему
свое безвыходное положение и убедить его. Паша думал, что будет иметь дело с
сердцем директора, но доступ к нему был загроможден массой условных понятий
о долге и обязанностях педагога и директора. Поэтому слова не выходили из
уст Паши, и он только мог прошептать, чувствуя уже на глазах слезы бессилия:
- Вла...димир Степанович...
Директор, доброму сердцу которого все-таки, несмотря на долголетнюю
привычку, было больно, но который не допускал и мысли об удовлетворении
"незаконной" просьбы мальчика, нашел выход из неприятного положения в том,
что притворялся опять, будто не слышит, и поспешил войти в учительскую.
Паша остался в коридоре один, со стиснутыми зубами и полными слез
глазами, в которых расплывались силуэты двух вешалок, стоявших по бокам
учительской, и подходящего к нему с жалким, соболезнующим лицом надзирателя.
Паша Туманов вдруг весь наполнился страшной злобой и, чтобы избежать
разговора с надзирателем, бесплодные соболезнования которого, он чувствовал,
только усилили бы злобу и горе, быстро пошел по коридору, схватил шапку и
шинель и вышел на улицу с неизвестно в какой момент явившейся, но твердой и
вполне определенной идеей мести людям, которые не обращают внимания на его
просьбы и слезы.
А директор был расстроен неприятной историей до того, что в первый раз
за свою службу посетовал на гимназические правила и ушел к себе на квартиру
сильно не в духе.
На углу главной улицы города, где стояло здание гимназии, только на
противоположном конце ее, заканчивающемся площадью, находился большой
оружейный магазин. На двух высоких с толстыми стеклами окнах были выставлены
горки, уставленные ружьями всех систем, а на подоконниках, красиво обитых
зеленым сукном, лежали симметрично разложенные пистолеты, револьверы,
охотничьи ножи и ящики с патронами. Все эти орудия убийства, продаваемые
открыто, были новенькие и аккуратно блестели своими гладкими полированными
частями. Тут же постоянно выставлялись чучела зверей и птиц в мертвых,
неестественных положениях. Они скалили зубы на проходящих людей, которые
останавливались смотреть на их тусклые стеклянные глаза и восхищались
искусством тех, кто убил этих животных и потом постарался придать им жизнь,
выгнув их спины и оскалив их пожелтевшие мертвые челюсти.
Гимназисты, возвращаясь из гимназии, постоянно толпой останавливались у
этих окон и мечтали об оружии и охотах, никогда ими вблизи не виданных, но
казавшихся особенно заманчивыми, потому что оружие было изящно и блестело, а
звери и птицы красиво изгибались блестящими шкурками и пестрыми перьями.
Паша Туманов тоже подолгу, случалось, простаивал у окон и с чувством
неопределенной зависти осматривал ружья и пистолеты. У него была здесь своя
заветная легкая двустволка, о которой он давно уже мечтал и для приобретения
которой давно копил деньги. Двустволка стоила двадцать пять рублей, а Наша
Туманов скопил только двенадцать. Он всегда, подходя к магазину, тревожился
об ее участи и успокаивался только тогда, когда двустволка, никем еще не
купленная, оказывалась на своем месте.
Паша Туманов направился прямо к магазину и остановился перед окном
против облюбованного ружья. И, несмотря на тяжелое настроение духа, он
все-таки ощутил радостное чувство, увидев его гладкое, ровное дуло и
красивой формы крючковатые курки. Но он сейчас же поймал себя на этом
чувстве, и ему стало стыдно, что, решаясь на такое дело, он интересуется
двустволкой.
"Все равно... - подумал он, - купить ее не придется..."
Чувство грусти сжало его сердце.
Паша Туманов встряхнулся и, преувеличенно сморщив брови, решительно
толкнул дверь и вошел в магазин.
Там были только приказчик и кассирша. Приказчика Паша знал хорошо,
потому что часто видел его через окно, когда тот протирал замшей
выставленное оружие. Кассиршу же видел в первый раз. Ему стало неловко.
Чтобы затушевать эту неловкость, Паша опять-таки преувеличенно развязно
подошел к прилавку. Приказчик серьезно и, как показалось Паше Туманову,
недоверчиво посмотрел на него поверх очков.
- Что вам угодно? - спросил он.
У Паши мелькнула мысль, что ему, как гимназисту, не продадут оружия, и
он побледнел.
- Мне нужен пистолет, - сказал Паша напряженным голосом.
Приказчик молча повернулся к полкам.
Тут у Паши Туманова очень ясно и просто явилось соображение, что, кроме
директора, надо убить и учителя латинского языка, а потому лучше купить
револьвер, чем пистолет.
"К тому же может выйти осечка, - весьма спокойно и резонно подумал
Паша, - и тогда будет очень смешно".
Он вспыхнул, представил себе, что было бы, если бы вышла осечка, и
торопливо поправился:
- Или нет, лучше покажите револьвер! Приказчик так же равнодушно
оставил ящик с пистолетами и взял другой, с револьверами.
- Вам в какую цену? - спросил он.
- Рублей в десять, - затруднился Паша, никогда не покупавший оружия.
Приказчик подумал и положил на стекло прилавка три или четыре
револьвера.
Паша взял один из них и с видом знатока заглянул в дуло. Там была
круглая черная дырка, и больше ничего. Паша почему-то вздрогнул и взял
другой.
- А они не испорчены? - спросил он.
- Мы продаем только первосортный товар, - равнодушно ответил приказчик.
- А что... это сильно бьет? - с детским любопытством спросил Паша. Ему
почему-то хотелось, чтобы приказчик был разговорчивее.
- На шестьдесят шагов пробьет человека насквозь, - равнодушно протянул
приказчик.
Паша вздрогнул и смутился. Продавец сказал это совершенно случайно,
отвечая на заданный вопрос, но Паше показалось, что все уже знают о его
намерении, и потом ему представился человек, насквозь пробитый пулей.
Если бы приказчик обратил внимание на Пашино лицо, то заметил бы, что
дело неладно; но он был старый, привычный торговец оружием; ему не раз,
продав револьвер, на другой день приходилось читать в газетах о
самоубийствах и самых зверских убийствах; он давно привык к этому, привык
расхваливать смертоносные качества своего товара и, продавая новый
револьвер, думал не о тех неудачниках и злодеях, которые кончали с собой или
другими купленным у него оружием, а о том проценте, который получал он с
каждой проданной дороже стоимости вещи. Он был очень добрый и нежный
человек, превосходный семьянин, любящий своих детей и жену, и потому-то ему
и был важен проданный револьвер, а не покупатели. На волнение Паши Туманова
он не обратил ни малейшего внимания.
- Я возьму этот, - вздрагивающими губами сказал Паша Туманов.
Приказчик поклонился, забрал остальные и положил их в ящик.
- Прикажете завернуть? - спросил он.
- Да... нет, - смешался Паша.
- Как вам угодно. Патронов прикажете?
- Да, да... как же... - вспомнил Паша. - Непременно.
- Прикажете зарядить или возьмете коробку?
- Лучше зарядите, - сказал Паша Туманов, вспоминая что и заряжать он не
умеет.
Приказчик взял револьвер, высыпал на стекло из коробки хорошенькие
желтые патроны и зарядил, ловко щелкая затвором. Подавая револьвер Паше, он
спросил:
- Больше ничего не прикажете? Паша покачал отрицательно головой.
- Десять рублей двенадцать копеек, - сказал приказчик, указывая на
кассу.
Паша Туманов положил револьвер в карман шинели и подошел к кассе.
Молоденькая, с бескровным лицом кассирша взяла от него деньги, дала ему
тридцать восемь копеек сдачи и внимательно поглядела ему вслед.
Она была еще очень молода и потому сердечнее и наблюдательнее
приказчика. Когда Паша Туманов ушел, она сказала:
- Какое странное лицо у этого гимназиста. Еще застрелится.
- Кто их знает, - равнодушно ответил приказчик. - Который час, Марья
Александровна?..
- Первый, - ответила кассирша, взглянув на свои маленькие часики,
вынутые из-за корсажа.
- Боюсь я, - заговорил приказчик, - за Колю; что-то похожее на
скарлатину у него... Хоть бы уж скорее три часа... пойти взглянуть.
Проклятая должность: сын умрет, а ты и не узнаешь!..
Он ушел за прилавок и принялся собирать разбросанные для Паши вещи.
- Зачем им продавать оружие, - заметила кассирша, думая все о Паше, -
еще наделает бед мальчик... какое у него лицо. Не надо бы таким бы
продавать.
- Таких правил нет, - сухо сказал приказчик, думая о больном сынишке.
- Где директор? - спросил Паша Туманов, входя в прихожую гимназии.
- На квартире у себя. Сичас с екзамена пришли. Должно, в кабинете, -
позевывая, ответил старый рябой сторож из отставных солдат.
- Пойди, Иваныч, доложи, - попросил Паша.
- Да они заняты, должно, - неохотно заметил солдат.
- Ничего... мне нужно очень...
- Не знаю... Да вы бы надзирателя поспрашали.
Паша Туманов испугался.
- Нет... я по секрету... попросить...
- Не выдержамши? - спросил солдат, которому такие просьбы приходилось
слышать не раз.
- Ну да...
- Я что ж, я доложу, - сказал солдат и, тяжело ступая, пошел в
директорскую квартиру.
Паша Туманов остался в прихожей. Он весь замирал и трепетал от страха;
но о револьвере он как-то сразу забыл и только хотел попросить директора и
боялся отказа.
Солдат вернулся.
- Пожалте в кабинет, - сказал он.
Паша снял шапку и калоши и вошел в темную переднюю директорской
квартиры, откуда дверь вела в кабинет директора. Паша прекрасно знал и эту
комнату, и кабинет, небогато обставленный, с двумя большими окнами на улицу
и с большим письменным столом, на котором стояло бронзовое пресс-папье,
изображающее дикого кабана, и лежали какие-то бумаги в синих обложках, с
наклеенными на них белыми ярлыками.
Владимир Степанович Вознесенский сидел боком к столу, спиной к двери и,
согнув голову набок, писал что-то знакомым Паше крупным разгонистым
почерком. Возле него на краю стола лежала и дымилась папироса.
При входе Паши Владимир Степанович обернулся через плечо и нахмурился.
Ему было жаль мальчика, и в то же время он не мог понять, как это Паша
Туманов не видит того, что так ясно для него: невозможности, вопреки закону,
перевести его в следующий класс. И хотя он был добр, но сейчас же сделался
злым и сухим, потому что думал, что Паша Туманов надоедливый лентяй, который
мог бы учиться, если бы хотел. Так думали все, и директор думал, как все: он
был самым обыкновенным, с ходячими понятиями, человеком.
- Что вы мне хотите сказать? - резко спросил он, не глядя на Пашу.
Владимир Степанович, переведите меня... - попросил Паша Туманов.
- Не могу, - пожал плечами директор.
- Я буду учиться, Владимир Степанович, - уныло проговорил Паша.
"Если я заплачу, то это будет даже хорошо", - подумал он, чувствуя, что
слезы подступают к горлу. Но тем не менее он из всех сил старался не
заплакать.
- Ах, Боже мой! - сказал директор, искренно страдая, но делая суровое и
скучающее лицо.
- Владимир Степанович, если я не кончу гимназии, мне нельзя будет в
университет.
- Само собой разумеется, - невольно усмехнулся директор.
"Совсем не то говорю", - мелькнуло в голове Паши.
Директор взял папиросу, пыхнул ею два раза, затянулся, приподнял брови
и, аккуратно укладывая ее на край стола, заговорил решительно и резко:
- Послушайте, Туманов, я очень хорошо знаю, что положение ваше, а тем
более ваших родителей, становится очень неприятным, если вы будете
исключены... Я лично ничего не имею против вас, как не имеют и все господа
учителя, но у вас есть свои обязанности, а у нас свои: вы были обязаны
учиться... вы этого не делали, ну, и за это исключаетесь из гимназии.
Исключаетесь не нами, потому что мы только исполнители, чиновники, и не будь
нас, вас исключали бы другие. Мне лично вас жаль, и если бы это от меня
зависело, я выдал бы вам диплом, хоть совсем не проверяя ваших познаний. Но
у нас есть обязанность переводить только учившихся, а тех, кто ничего не
знает, мы обязаны исключать, под страхом соответствующего наказания за
неисполнение своей обязанности. Ну, мы и исключаем вас, но вы не правы
жаловаться и осуждать нас и... ничего я сделать не могу. Кажется, ясно?
Директор взглянул на Пашу сквозь очки.
- Ради Бога, Владимир Степанович... - через силу выговорил Паша
Туманов, чувствуя, что все валится в какую-то бездну.
Директор с раздражением повернулся к нему.
- Да чего вы от меня хотите? Я не могу... понимаете не мо-гу!
- Что же я буду делать? - машинально спросил Паша Туманов.
Если бы директор сочувственно отнесся к его горю, посоветовал бы ему
какой-либо пустяк, Паша Туманов, вероятно, ушел бы домой. Но директор думал,
что важнейшая его задача не в том, чтобы делать детей счастливыми, а в том,
чтобы исполнять свой служебный долг и переводить только тех учеников,
которые в среднем выводе имеют определенное число баллов. И это было вовсе
не потому, что он был черствый человек, а потому, что идеал современной
учебы не в том, чтобы из детей делать счастливых и добрых людей, а в том,
чтобы наделать из них по известной мерке способных к борьбе за лучшее место
в обществе рекрут общегражданской армии; и еще потому, что директор по
своему зависимому положению был лишен всякой самостоятельности и обязан был
действовать по плану, начертанному людьми, не соприкасающимися близко с
детьми и не любящими их; а планы эти были построены только по статистическим
цифрам, как бы не имея в виду живых людей.
А так как Паша Туманов ничего этого не понимал и, вопреки словам
директора, видел здесь не отвлеченный план, а личности учителей, то в нем
сразу проснулась ненависть к директору, возбудившему ее своим официальным,
казавшимся Паше злым, тоном.
Паша Туманов вспомнил о револьвере. И когда вспомнил, то все показалось
ему еще более ясным и простым, и конец такой, а не иной - неизбежным. Он
засунул руку в карман и, глядя возбужденными, сухими глазами и чувствуя
что-то холодное и грозное в груди, сказал незаметно для самого себя
угрожающим тоном:
- Переведите меня, Владимир Степанович, а то...
Директор странно взглянул на него, побледнел и медленно встал,
отстраняясь от него.
- Что... что вы?..
Тут только Паша заметил, что держит револьвер в руке. Он увидел в лице
директора выражение дикого испуга, и им овладело вдруг какое-то веселое
бешенство; он протянул руку с револьвером и, тупо улыбаясь, стал целиться
прямо в очки директора.
- Ах, Боже мой!.. - воскликнул директор, уклоняясь и заслоняясь руками
от направленного на него дула; и вдруг изогнувшись всем телом, шмыгнул мимо
Паши Туманова и грузно побежал из кабинета, крича каким-то хлипающим
голосом:
- Ой-ой-ой... помогите!..
Мучительно-приятное бешенство разлилось от этого крика по всему телу
Паши. Он показался сам себе ужасным и огромным и, наслаждаясь этим, побежал
за директором, но на пороге, целя в спину, выстрелил раз и другой. Сквозь
дым, которого ему показалось ужасно много, он видел, как директор тупо
ткнулся всем телом об дверь, взмахнул руками и, как мешок, грузно осел назад
головой к ногам Паши. Очки его слетели, и добрые близорукие глаза,
искаженные смертью, взглянули мимо Паши в потолок.
Но Паша уже не видел и не слышал ничего. С чем-то похожим на истерику
бешенства он выскочил в коридор и побежал наверх, к комнате учителей, держа
перед собою револьвер.
Дверь в учительскую была открыта. Там по-прежнему облаками ходил
голубой дым и двигались силуэты учителей. Когда Паша Туманов появился в
дверях, все
...Закладка в соц.сетях
