Жанр: Драма
Рассказы
...имеющий.
- Я их так понимаю, что смещение произошло: Христа-то они забыли, а
обычай христианский соблюдают не в пример многим и из наших. Водки не пьют,
никому худого не делают, воровства промеж них нет... нравственность имеют
высокую и себя очень соблюдают. Наших не чуждаются, нет, но только идола
своего никому показывать не могут. Такой у них, значит, закон... А старичок
тот у них замест главного шамана, что ли, считается. Очень правильный
старичок. А теперь у них такое идет, что ну!.. И какие последствия тому
могут быть, неизвестно. А только я вам скажу, что назад тем же путем вам
теперь идти несподручно. Вы тут денька два поживите, а сын, старший мой,
вернется, я ему прикажу, он вас проводит.
- Фью! - самоуверенно присвистнул Веригин и посмотрел на свое ружье,
стоявшее в углу. Ему было досадно, что старик как бы нотацию ему читает, и
тем более досадно, что ему самому было стыдно своей мальчишеской выходки.
Старик покачал головой, но ничего не сказал и стал наливать на
блюдечко.
Шутов с тревогой посмотрел на него.
- А ты знаешь, ты в самом деле не ходи, подожди! - волнуясь сказал он.
- Наплевать! - хвастливо возразил Веригин именно потому, что ему самому
что-то стало жутко и стыдно было в этом признаться.
В избе было душно и темно. Лампочка давала мало свету; по стене от
самоварного пара быстро проползали и исчезали под потолком дымные тени.
- Нехорошо! - проговорил старик как бы про себя.
- Ну что ж, - заговорил Веригин, озлившись на его осуждающий тон, - вы,
верно, человек религиозный, следовательно, должны одобрять мой поступок:
разрушил идолопоклонство!.. Святые отцы всегда так поступали!
Старик покосился на него, показывая, что понял насмешку.
- Вашему делу святые отцы не пример! - неодобрительно сказал он. - И не
все правильно и святые делали.
- Что ж, по-вашему, не надо бороться с суевериями? Пусть себе идолам
поклоняются, что ли? - насмешливо спросил Веригин.
Старик помолчал.
- Всяк человек своего идола имеет! - наставительно возразил он. - Не в
том дело, чему человек поклоняется... Нам с вами чужую веру гнать не к
лицу!.. Ты свою веру знай, барин, а чужой не касайся. Ты себя в добре держи
и будешь тем самым Богу слуга. Не в храме, а в духе! - торжественно и
непонятно возгласил старик, значительно подняв толстый, заскорузлый палец.
- Так то дух, а то деревянный чурбан! - не вдумываясь в слова старика,
возразил Веригин.
- Чурбан!.. А ты во что веришь, барин? - уже явно неодобрительно вдруг
спросил старик и зорко уставился на Веригина.
Веригин засмеялся.
- Я в человечество верю, старик!
- В человечество? - раздумчиво и как бы с недоверием переспросил Федор
Иванович. - В человечество!.. Ну, ин по-твоему... И крепко веришь?
- Верно крепко, коли сюда попал!
- Во! А почем ты знаешь, что твоя вера - правая?
- Я думаю!
- А ты не думай, а говори, как понимаешь! Вот, скажем, и я, и Василий
Васильевич, и старичок тот, и урядник наш, скажем, тоже - люди-человеки. Так
ты и в нас веришь?
- Ну, почему - в вас?.. Я, старик, в идею человечества верю! -
улыбнулся снисходительно Веригин.
- Ась? - переспросил Федор Иванович и наклонил ухо, из которого торчали
седые волосы.
- Ну, во всех вместе верю! - смеясь, пояснил Веригин.
- Нет, это ты пустое говоришь! - покачал головой старик. - В каждого
человека верить ты не можешь, потому что человек смертен и в юдоли своей
весьма даже ничтожен. Этак ты и в козу поверишь!.. А веришь ты, как и все
мы, в правду да в добро... Ты в людях правде и добру кланяешься. И выходит,
что человек тебе наместо чурбана служит.
- Как? - в свою очередь переспросил Веригин.
- Намедни к нам миссионер приезжал, - как бы не слушая, продолжал
старик, наливая чай, - собрал народ, книги вывалил и пошел: не так крестимся
да не так молимся, неправедно, значит, живем и через то геенне огненной
уготованы!.. А у самого рожа как самовар... Постник!.. Ты-то как крестишься,
когда анафеме людей предаешь? - спрашиваю... Как ты Богу молитвы возносишь
перед образами постников великих, ежели от тебя винищем разит?.. Осерчал,
изругал да и уехал!.. Смеялись потом наши... А мне не смешно!.. Человек не
Богу, а вере кланяется... Построил себе церкву, ей и служит, а в жизни у
него Бога-то и нет!.. Руки да язык верят!.. К чему такая вера, хоть бы она
самая расправильная? Ни к чему!.. А тот старичок, которого ты изобидел и,
может, веры решил, своему идолу нелицеприятно служил!.. Дай Бог тебе, чтобы
ты так со своим человечеством жил, как он со своим чурбашкой!.. А ты зачем
человеку зло сделал, коли в человека веришь?..
- А черт же его знал! - обозлился Веригин и в замешательстве стал
закуривать, притворяясь, что все внимание его поглощено огоньком спички.
- Нет, не черт! - укоризненно возразил старик. - А ты-то знай, что у
каждого свой чурбан есть, и никакая вера перед другой никакого преимущества
не имеет... Бога никто же не видел нигде же!.. Ты Бога спрашивал, какая вера
ему милее?.. Перед Ним все веры равны, а человеку та и лучше, от которой в
нем зла меньше. Ты мимо своего чурбана на Бога смотри, как чурбан-то уже и
не чурбан выйдет!.. Вот тебе и весь сказ, а ты над ним подумай. А я пойду...
Покорнейше благодарим за угощение!
Старик перевернул стакан, положил огрызок сахара на донышко и встал.
- Большой вы философ! - смешливо сказал Веригин.
- Философ! - горько повторил старик и безнадежно покачал головой. -
Прощенья просим!
Он вышел, низко выгнувшись в дверях.
Веригин и Шутов долго молчали. Глухой голос, казалось, остался в
комнате и давил на душу.
- Любопытный старик! - наконец сказал Веригин, собственно, потому, что
не знал, что сказать.
- Он умный старик! - оживился Шутов. - Я с ним очень люблю
беседовать... Есть в нем что-то крепкое!
- Да-а.. - неохотно согласился Веригин, которому было досадно, что
старик как будто бы отчитал его.
- А у нас все вразброд пошло! - помолчав, заметил Шутов, очевидно
перескочив к этому от фразы о крепости старика. - Все переругались,
перессорились, все программы перепутали... Проиграли дело, а теперь и
торгуются, кто прав, кто виноват!.. Тяжело слушать!.. И что тут спорить. Все
виноваты!.. Мала было готовности идти до конца... А в сущности, что ж:
нельзя от всех требовать геройства!
- Ты-то достаточно, кажется, погеройствовал! - заметил Веригин, с
невольной лаской посмотрев на жидкие больные волосы и ясные открытые глаза.
- Какое там геройство! - махнул рукою Шутов. - Что легкие отбили, так
это случай!
- Хорош случай! - засмеялся Веригин, и глаза у него стали влажными.
Шутов заволновался.
- Нет, в самом деле... - сказал он, видимо желая переменить тему, - все
бы это ничего, а скверно то, что лежишь тут, как колода, когда там каждый
человек на счету!
- Довольно с тебя!.. Ты и так много сделал!
- Что ж я сделал? Где оно?.. Если хочешь, я, конечно, знаю, что с меня,
полумертвого, спрашивать больше нечего, но мне-то от этого не легче! Придут
товарищи, начнут рассказывать, газеты читать... ужас что делается!.. Так бы
и бросился туда!.. Нет, лежи и кашляй, смерти жди!..
- Ну что ты все о смерти! - неловко перебил Веригин.
- Поневоле будешь, если она за плечами!.. Ты не думай... - вдруг
заторопился Шутов и даже покраснел от волнения, - и я смерти не боюсь... в
самом деле не боюсь... и не ною!.. Я к ней отношусь, как к факту... Что
значит - смерть?.. Когда-нибудь умирать же надо. Мне только жалко, что я не
увижу, чем все это кончится!.. Так иногда подумаешь, что пройдет эта полоса,
подымется новая волна, будет борьба... будет гибнуть и побеждать, а тебя уже
не будет с ними... грустно!.. Не пришлось... А какое, должно быть, счастье
видеть победу своей идеи!.. Эх, если бы хоть знать наверное, что мы
победим!.. Слушай, скажи по совести, от души, веришь ты, что мы победим в
конце концов? - с невероятным волнением спросил Шутов и даже приподнялся.
Веригин взглянул на светлые широко открытые глаза, в которых горел
страстный, восторженный вопрос, и ему даже странно стало: три дня осталось
человеку жить, а он говорит - мы победим!.. Что ему до того?
- Конечно, победим! - сказал он, невольно потупившись.
Шутов так и остался, приподнявшись на локте. Он смотрел не на Веригина,
а куда-то выше, точно через голову товарища, он уже видел своими прозрачными
от близкой смерти глазами какое-то победное шествие вдали, какое-то
лучезарное новое солнце.
Потом он сразу ослабел и лег. На лбу у него выступил пот, жалко
слиплись жидкие белые волосы, глаза помутились.
Веригин сидел потупившись, глядя на свои сапоги. Почему-то он не мог
смотреть на Шутова. Этот странный предсмертный восторг больно резал сердце.
Солнце еще не всходило, когда Веригин вышел на знакомую поляну, но
верхушки деревьев были уже светлы и воздух прозрачен. Утренняя свежесть
молодила, и ноги шагали так легко и охотно, точно им самим доставляло
удовольствие нести тяжесть сильного, бодрого, молодого тела.
Внизу, под деревьями, зелень была еще бледная от росы и полянки
казались покрытыми инеем. Трава была тяжела и мокра, и не успел Веригин
войти в лес, как сапоги уже блестели, точно вымытые, и коленки брюк
почернели.
От вчерашних разговоров осталось впечатление чего-то больного и
тяжелого, и думать о них не хотелось в такое радостное, чистое утро. Под
влиянием этой чистоты, света и легкости Веригин почти забыл и
предостережение старого Федора Ивановича, хотя перед уходом и старик, и
Шутов настойчиво уговаривали его не идти в одиночку. Остаться - значило
признаться окончательно, что он наглупил и сам струсил. Веригин пошел назло
и первое время был настороже, не выпуская ружья из рук и зорко вглядываясь в
каждый куст. Но в лесу было пусто и тихо, ничего подозрительного не видно
было нигде, и понемногу осторожность ослабела. Он совершенно успокоился, и,
когда между деревьями мелькнул просвет поляны и показалась крыша знакомой
землянки, Веригин уже не почувствовал ничего, кроме любопытства.
Прежде всего его поразили странная пустота и безмолвие поляны: цветы,
понурив головки под тяжестью обильной росы, неподвижно стояли в траве и как
будто спали; не летали пчелы, должно быть тоже еще спавшие в своих теплых
ульях; пестрые лоскутья под крышей отсырели и висели, как мокрые тряпки;
дверь в землянку была открыта и чернела жутко, как в могилу. Никого не было
кругом.
Веригин, как давеча, постоял на опушке и подошел. Он невольно ожидал,
что откуда-нибудь вынырнет белый дед и опять начнет кричать и плеваться на
него. Странно, он даже как будто был бы рад этому. Но пустота и безмолвие
царили кругом, и бледные деревья одни стояли, понурившись на опушке.
- Дед! - крикнул Веригин, сам не зная зачем, повинуясь какому-то
жуткому сознанию одиночества.
- Де-ед!
Что-то трепыхнулось и защелкало у него над головой. Веригин быстро
обернулся, схватившись за ружье. Но это была только проснувшаяся ворона. Она
захлопала отсыревшими за ночь крыльями и неуклюже полетела вниз, вдоль
опушки.
"Куда он девался?" - подумал Веригин.
Он подошел к землянке и осторожно заглянул внутрь. Сыростью и
затхлостью погреба пахнуло оттуда. Веригин нарочно стукнул прикладом, но
никто не отозвался. Только приглядевшись, он вдруг увидел во мраке какие-то
две светящиеся точки, беспокойно двигавшиеся в самом темном углу. Веригин
невольно сунул вперед дуло ружья. Светящиеся точки мигнули. Веригин отступил
шага два, и что-то рыжее, пушистое шмыгнуло у него под ногами. Большая
присадковатая лиса, распушив рыжий хвост, скачками пошла через поляну и в
одно мгновение скрылась в кустах.
- Ах, чтоб тебя! - успел только вскрикнуть Веригин и вскинул ружье, но
было уже поздно.
Ему пришло в голову, что лисица забралась сюда неспроста.
"Уж не умер ли он там?" - подумал Веригин, забывая, что лисица не идет
на мертвечину.
- Дед! - опять громко позвал он.
Было тихо, и все светлее и светлее становилось кругом. Вершинки
деревьев уже загорались розовым пламенем и то тут, то там робко звучали
первые птичьи голоса.
Веригин, нагнувшись, вошел в землянку и, когда глаза его привыкли к
темноте, рассмотрел на полу окровавленный пух и перья. Он понял, что
землянка оставлена совсем.
- А, черт! - со смутным, неприятным чувством, по привычке, выругался
Веригин и вышел на воздух.
Все еще держа ружье наготове, не веря этой тишине, он обошел землянку и
попал в маленький, загороженный сухим хворостом, пчельник. Картина полного
разрушения поразила его здесь: четыре грубо сколоченных улья валялись на
боку, крышки с них далеко откатились в сторону, и на земле, вместе с
вытекшими раздавленными сотами, - влипшие в них мертвые пчелы. Несколько
живых, в полном отупении сидевших кругом на ветках загородки, казалось, в
безмолвном отчаянии, равнодушные ко всему на свете, созерцали гибель своего
дома. Две, три тяжело снялись с места и с грозным жужжанием попытались
налететь на Веригина, но уже не было силы и сознания в их разрозненном
гудении, и они скоро так же тупо уселись где попало.
Веригин, все еще не совсем понимавший смысла этого странного
разрушения, вышел с пчельника, заглянул в пустую темную землянку и, махнув
рукой, пошел прочь.
В маленькой низине, где еще с весны стояла неглубокая ржавая вода,
окруженная топкой черной грязью, что-то бросилось ему в глаза. С тревожным
толчком в сердце Веригин подошел к болотцу. Ему вдруг отчетливо и страшно
представилось, что сейчас он увидит труп старика, не вынесшего крушения
своей наивной и твердой веры, посрамленной чужой и холодной рукой.
Но это был только деревянный чурбан с расколотой выстрелом головой. Он,
очевидно, был с силой брошен в болото, но, забрызганное черной грязью, все
так же хитро и бессмысленно вместе улыбалось его деревянное узкоглазое лицо.
Веригин смотрел на него со странным и тяжелым чувством. Было стыдно,
жаль, и что-то, больше жалости и стыда, еще неосознанное, шевелилось в душе.
Он, вероятно, долго простоял бы здесь, если бы какой-то звук не
заставил его быстро обернуться... Странно, как во сне, мелькнул на самом
краешке глаза силуэт лошади и всадника вдали между деревьями, но когда
Веригин оглянулся, никого не было, и бледно-зеленый лес молча смотрел на
него.
"Пуганая ворона куста боится!" - с досадой подумал Веригин, не
допускавший мысли, что можно так бесследно скрыться в одно мгновение.
Он тряхнул головою, вскинул ружье на плечо и бессознательно ускоренными
шагами пошел своей дорогой.
Уже все деревья были облиты радостным золотистым светом, и роса
блестела тысячами искрящихся бриллиантов, когда Веригин, задумчиво шедший по
лесу, вдруг остановился.
Робкими и мелкими шажками, пробираясь по полянке, ковылял перед ним
куцый серый зайчик. Его непомерно длинные уши были плотно прижаты к спине и
нервно шевелились, куцый хвостик торчал на неловко приподнятом задке, и
казалось, что он нарочно стал на четвереньки.
Было у Веригина невольное движение за ружьем, но что-то остановило его,
и, притаив дыхание, неподвижно стоя, он смотрел, что будет делать забавный
зверек.
Выбравшись на середину поляны, заяц сел и сторожко вытянулся, высоко
подняв над головой длинные уши и прижав к беловатому животику короткие
передние лапки. С минуту он чутко прислушивался, чуть заметно поворачивая
уши из стороны в сторону. Веригину было видно, как часто-часто дрожит его
нежный носик, принюхиваясь к подозрительным запахам. Но Веригин стоял за
ветром.
В лесу уже повсюду звенел и трещал птичий гомон. Листья и трава
прозрачно золотились в свету. Небо было чисто и ясно-ни одного облачка!
Заяц шевельнулся. Он, должно быть, убедился, что никого нет кругом и
никакая опасность ему не угрожает. На минутку он даже как-то осел,
комфортабельно выставив животик и зажмурившись от удовольствия, потом
вытянулся опять, поднял передние лапки и смешно замахал ими в воздухе,
сложив, точно мусульманин на молитве. И вдруг, неожиданно сорвавшись с
места, прыгнул, перекувырнулся, растянулся в траве и завертелся колесом.
Было так зелено, так светло, так радостно кругом. Заяц, как
сумасшедший, прыгал, скакал, махал лапками, кувыркался через голову. Он,
очевидно, ошалел от радости светлого утра и полной безопасности.
Веригин едва не расхохотался, глядя на его ужимки и прыжки. Бедный,
безобидный, самый загнанный из всех, зверек был и смешон и жалок в своей
наивной, кроткой радости, не подозревая, что смерть стоит тут же за деревом.
Вдруг он остановился, стал на задние лапки и замер, мгновенно
превратившись в олицетворенный испуг. Уши торчком, глаза настороже и
часто-часто дрожащий носик... Но, очевидно не услыхав ничего
подозрительного, он опустил лапки на животик, опустил и одно ухо и,
прищурившись, замер в блаженном созерцании зеленого леса, голубого неба и
светлого солнца.
Гулкий выстрел прокатился по лесу. Веригину показалось, что кто-то
крепко ударил его палкой по затылку. И, уже не видя, как отчаянным скачком
бросился в кусты заяц, он подскочил, взмахнул руками и грузно упал в траву
ничком.
Некоторое время было тихо. Солнце светило прямо в затылок Веригину, и
на примятой траве было что-то серое и красное.
В кустах зашевелилось и показалось странное узкоглазое, как будто
деревянное, лицо без всякого выражения. Осторожно, по-кошачьи ступая, к
неподвижно лежащему Веригину подошел желтолицый бурят. В руках у него еще
дымилась длинная старая винтовка. Он как будто равнодушно посмотрел на
Веригина, толкнул труп ногой и стал спокойно заряжать свою винтовку.
Потом огляделся кругом, поднял ружье убитого, отошел в кусты и, выведя
оттуда низкорослую косматую лошаденку, ловко поднялся на седло и тихо,
пробираясь, как волк, поехал прочь по лесу.
Михаил Петрович Арцыбашев.
Сильнее смерти
Собрание сочинений в трех томах. Т. 3. М., Терра, 1994.
OCR Бычков М.Н.
Здоровенный блузник, в деревянных башмаках, с треуголкой национального
гвардейца на круглой голове и с тяжелым ружьем в руках, отворил дверь Жану
Лемерсье. Он неуклюже посторонился, пропуская маленького ученого, и сверху
посмотрел на его рыжий паричок с таким выражением, как будто недоумевал,
почему бы ему просто не треснуть прикладом по черепу этого друга врагов
народа.
Подгибающимися ножками в коричневых заштопанных чулках Жан Лемерсье
переступил порог и увидел грязные стены, маленькое тусклое окно, забранное
решеткой, кучу соломы и два человеческих силуэта, закопошившихся на полу, в
полосе света, упавшего из отворенной двери.
Это была обыкновенная тюрьма: для мелких воришек, пьяниц и неосторожных
должников. В обычное время здесь беззаботно насвистывали уличные песенки
неунывающие оборванцы, мрачно вытрезвлялись подгулявшие извозчики или сидел,
ковыряя штукатурку, какой-нибудь мелкий лавочник, сетующий на превратности
судьбы и торговли. Теперь, в грозные дни народного гнева, это жалкое,
скучное здание, о котором часто забывало само тюремное ведомство,
превратилось в страшную революционную тюрьму, из которой выход был только
один: на подмостки гильотины.
Жан Лемерсье остановился при входе, невольно вздрогнув, ко/да тяжелая
дверь с железным гулом захлопнулась за ним и загремел ключ, поворачиваемый в
замке. Сердце его сжалось, точно эта дверь закрылась за ним навсегда, но еще
больше сжалось оттого, что он увидел Жюля Мартэна в такой обстановке.
Один из двух, лежавших на соломе, - поднял голову и долго вглядывался в
неожиданного посетителя. При слабом свете окна, пробитого под самым
потолком, Жан Лемерсье узнал знакомое лицо.
Но, Боже мой, как страшно и печально оно изменилось!.. От
жизнерадостного, энергичного Жюля Мартэна, молодого ученого, подававшего
такие громадные надежды, его любимого ученика и его гордости, казалось,
ничего не осталось в этом худом, землисто-сером лице с горящими и
обведенными черными кругами глазами приговоренного к смерти человека.
Он был взлохмачен и небрит; его крупный горбатый нос опустился и повис;
платье было разорвано и запачкано известкой; на щеке чернел длинный рубец
запекшейся крови: кто-то во время ареста ударил его пикой в лицо и едва не
разорвал рот.
Жан Лемерсье горестно стоял на пороге, не в силах будучи произнести ни
одного слова. Мартэн тоже молчал и смотрел на своего старого учителя так
тупо и тяжело, точно не узнавал его или уже не интересовался ничем из своей
прошлой жизни, такой красочной и деятельной, полной таких возможностей и
стремлений и не имеющей ничего общего с той предсмертной тоской, в которой
он провел эти три дня.
- Жюль! - слабым голосом воскликнул старичок. Милый Жюль!..
Он поднял руки к потолку и опустил их на свой рыжий паричок, подогнув
колени. Слезы потекли из-под его круглых смешных очков.
И по этому движению, без слов, Жюль Мартэн понял, что все усилия были
напрасны, и участь его решена.
Никто не может описать тех страшных и жалких судорог человеческой души,
в которых, потрясаются и сердце, и разум, но в следующую минуту Жан
Ле-мерсье, старый, сухой ученый, уже стоял на коленях, в грязной соломе, и
трясущимися старческими руками обнимал голову, на которую он и великая наука
возлагали столько светлых упований и которая завтра должна отлететь под
ударом кровавой машины.
Другой заключенный приподнялся на соломе и с безобразной гримасой
смотрел на них.
Это был настоящий уличный сорванец, воспользовавшийся днями великой
борьбы за свободу для того, чтобы убить и ограбить какого-то случайного
прохожего в темном переулке предместья.
Ему не повезло: он был схвачен на месте преступления проходившим
патрулем национальных гвардейцев и, в пример разнуздавшейся черни, должен
был погибнуть на эшафоте, рядом с идейными врагами народа и случайными
жертвами смуты умов.
Юноша, с испитым и наглым лицом, на котором пьянство и разврат положили
неизгладимые отвратительные черты, - он знал, что голова его слетит с плеч,
но относился к этому с тупым равнодушием, как к чему-то такому, чему быть и
не миновать, но о чем не стоит слишком много беспокоиться. Ему было все
равно, потому что жизнь не дала ему ничего, кроме нужды, грязи и побоев, и
не заслужила сожалений.
За дверьми слышались тяжелые шаги блузника, который развлекался, ударяя
прикладом об пол, в такт воинственной и бравурной песенке, только что
ставшей гимном восставшего народа.
Жан Лемерсье сидел на соломе рядом с Жюлем Мартэном, горестно смотрел
на его посиневшее мертвенное лицо и украдкой утирал слезы, повисавшие на
кончике своего носа.
Вчера здесь был еще и третий: толстенький, прилично одетый буржуа,
совершенно, впрочем, раскисший от ужаса. Он защищал короля, уверенный в его
победе над бунтовщиками, и ожидал немалых выгод от такой преданности
престолу. Когда же хозяевами Парижа и жизни стали эти самые бунтовщики, он
так растерялся, что даже не сообразил вовремя переменить убеждения.
Брат его, более догадливый, а потому оставшийся в стороне, тоже как-то
пробрался к нему накануне казни. Они плакали в объятиях друг друга, и
насмешливый, даже перед смертью, гамэн с искренним презрением смотрел на
них. Ему было противно и смешно, что люди так дорожат жизнью, так теряются и
падают духом, не умея умереть, по крайней мере, забавно. Он был в злобном
восторге, когда мокрого и жалкого толстяка, издававшего скверный запах,
волокли к двери, а он, с выпученными бессмысленными глазами, цеплялся за
полы палачей, как за самую жизнь.
И теперь гамэн ожидал, что и эти двое также будут тискать друг друга в
объятиях, обливая слезами и бормоча жалкие слова. Гамэн с гримасой презрения
отвернулся к стене и стал громко насвистывать ту самую песенку, во имя
которой ему предстояло сделать коротенькую прогулку в компании палача.
Но через минуту замолк и стал прислушиваться в тяжелом недоумении.
Жан Лемерсье, с заплаканным сморщенным личиком, и Жюль Мартэн, с
бледным неподвижным лицом, как бы окаменевшим в страшном напряжении,
говорили не о жизни, не о смерти, а о каких-то ретортах, температуре,
формулах и элементах. Они даже как будто спорили, и это было так странно,
что оборванец широко раскрыл глаза.
Да, все это было так.
На куче грязной соломы, при слабом свете, падающем из-под потолка,
сидели эти два человека и в последнюю минуту земного свидания говорили о том
же, чем жили свою жизнь, - о науке.
Гамэн даже присвистнул от изумления.
Насколько он мог понять, Жюль Мартэн торопился передать Жану Лемерсье
данные, добытые каким-то опытом, который он не успел довести до конца,
арестованный в самой лаборатории. Жан Лемерсье уже не плакал: он жадно
смотрел в рот Жюлю Мартэну и, видимо, старался не проронить ни одного
!слова, не забыть ни одной цифры. Лицо Жюля, правда, было так же
мертвенно-бледно, как и прежде, и нос его казался восковым, но глаза
смотрели остро и сознательно. В них уже не было того мертвого равнодушия, в
котором он провел эти три дня, с которым присутствовал при трогательном
прощании двух буржуа и проводил на смерть случайного товарища по несчастию,
судорожно цеплявшегося за дверь, кусавшегося, визжавшего, поджимавшего ноги
и, нако
...Закладка в соц.сетях
