Жанр: Драма
Рассказы
...переспросил маркиз. - Тебе было жаль меня?
Глаза Лизы наполнились слезами, руки чуть-чуть приподнялись к груди и
опустились бессильно. Маркиз понял это движение безграничной любви и
самодовольно улыбнулся. Если бы не люди, она схватила бы его руку,
поцеловала бы ее и прижала к сердцу в порыве бесконечной нежности и
покорности.
- Ну, так я вознагражден за все мои страдания! - шутливо воскликнул
маркиз.
Грусть промелькнула на хорошеньком личике.
- Господин маркиз все шутит со мною... - печально пробормотала она.
Слегка прищурившись и покачивая ногой в стремени, маркиз сверху
пристально смотрел на девушку, как бы что-то соображая. Хищное и
сладострастное выражение опять появилось в углах его рта.
- Я не шучу! - сквозь зубы возразил он. - Шутит сама Лиза!
Глаза девушки так раскрылись от удивления и негодования, что, казалось,
покрыли собою все лицо.
- Я? - вскрикнула она громко, забывая, что ее слышно на дворе.
Она сложила руки ладонями внутрь, как на молитве, и с укором покачала
головой.
Маркиз по-прежнему загадочно и жестоко улыбался, глядя ей прямо в глаза
и покачивая обтянутой ногой.
- Конечно, - медленно проговорил он, - если бы Лизе действительно было
бы жаль меня, она давно перестала бы меня мучить!
На этот раз горячий румянец, несмотря на загар, густой волной залил не
только лицо, но и шею и плечи девушки. Беспомощно и жалобно она взглянула на
маркиза, и руки ее задрожали.
- Или, может быть, Лиза уже больше не будет меня мучить? - еще тише,
горячим шепотом, совсем склоняясь с лошади и не спуская с глаз девушки
откровенно наглого взгляда, продолжал маркиз. - Да?.. Не будет? Она не
будет?
Губы девушки шевельнулись, она огромными глазами повела в лицо маркизу
и вдруг побледнела.
- Да?.. Так не будет?.. Да? - вился и обжигал ее жаркий шепот, от
которого дрожало и ныло все ее молодое, сильное, страстное тело.
В глазах девушки все потемнело, все слилось в мутный зеленый круг, и
видела она только его- прекрасного, недосягаемого, великолепного. Ноги и
руки ее охватывала какая-то сладостная слабость, полные розовые губы сами
собой безвольно приоткрылись навстречу поцелую, и полоска белых зубов
блеснула между ними.
- Лиза! - грубо и хрипло крикнул кто-то со двора.
Девушка вздрогнула, очнулась и оглянулась с испугом. Но маркиз, не
давая ей опомниться, быстро проговорил нежно и повелительно:
- Приходи ко мне завтра вечером!.. Придешь, да? Девушка вся
затрепетала.
- Лиза! - еще громче и настойчивее крикнул тот же голос.
- Придешь? Придешь? - совсем шепотом, но со странной и страшной силой
повторил маркиз.
- Приду... - шепнула девушка как бы во сне, повернулась и опрометью
бросилась во двор.
Маркиз медленно выпрямился на седле и улыбнулся. Глаза его
затуманились, и жестокая складка резче выступила в уголках губ.
Из калитки, тяжело ступая подвернутыми ногами, вышел высокий
сутуловатый крестьянин, с черной худой шеей и маленьким, сплошь морщинистым
лицом. В корявых пальцах он держал чашку молока и тарелку с хлебом.
- Господин маркиз желает напиться? - спросил он, кланяясь непокрытой
головой и подозрительно глядя в лицо маркизу своими маленькими слезящимися
глазками.
Маркиз с брезгливым недоумением посмотрел на него, усмехнулся и, не
отвечая на поклон, тронул лошадь так, что старик невольно посторонился.
- Нет, я раздумал! - сквозь зубы, точно делая величайшее снисхождение,
ответил маркиз и проехал мимо.
Старик остался на месте, держа в растопыренных руках свои молоко и
хлеб.
Кучка крестьян собралась у ворот, и маркизу пришлось проехать мимо.
Когда он проезжал, они молча смотрели на него, но когда он шагом повернулся
к шоссе, тяжелый шепот пополз ему вслед:
- Убийца!..
Маркиз дрогнул, но не обернулся.
- Подлец! - громче раздалось за его спиной.
Мгновенно вся кровь отхлынула от лица маркиза, и оно стало страшным.
Одним движением он не повернул, а отбросил лошадь назад, на мгновение увидел
перед собою ряд побледневших лиц и, не глядя, резко и ловко взмахнул
хлыстом, хлестнул поперек первое попавшееся.
- Ай! - раздался короткий крик удивления и испуга.
Струйка темной крови переполосовала худое черное лицо, и, растопырив
руки, ослепленный, ошеломленный болью человек странно, как подбитая птица,
закружился на месте и упал на руки.
- Сволочь! - негромко, сквозь зубы, процедил маркиз и, повернув лошадь,
шагом поехал прочь.
Мужики молча и угрюмо смотрели ему вслед. Только когда шляпа маркиза
показалась вверху, на шоссе, раздались несмелые голоса возмущения и угрозы.
Маркиз рысью ехал по шоссе. Выезжая, он мельком видел совсем недалеко
бежавшую в пыли какую-то синюю фигуру и даже как будто услышал чей-то
хриплый, задыхающийся от бега голос, но не остановился и не обратил на это
внимания.
Вилла, на которой жил барон банкир Фельчини, когда-то принадлежала
знатному, но уже совершенно разорившемуся роду. Все в ней было величественно
и громадно, начиная с массивных ворот и кончая старинной тяжелой мебелью,
среди которой попадались настоящие произведения искусства.
С громадной террасы, на которой спали мраморные львы, открывался
далекий морской горизонт, со сверкающими в нем, точно крылья чаек, рыбачьими
парусами, а под нею зелеными куполами, веерами пальм и острыми листьями
кактусов приникал к земле некогда зеленый, но теперь запущенный парк.
Густосинее небо необозримым куполом стояло над зеленым садом, белыми стенами
виллы и морским простором.
Дочь барона, Ревекка Фельчини, которую барон называл Рекка, и маркиз
Паоли спускались по ступеням террасы.
Рекка была очень красива, той странной еврейской красотой, в которой до
сих пор сохранилась какая-то библейская тяжесть. У нее были сухие громадные
черные волосы, миндалевидные, нечто мистическое хранящие в темной глубине,
глаза, яркие губы, сильное чувственное тело. Рядом с изящным тонким маркизом
Рекка казалась несколько тяжеловатой и даже неуклюжей, но барон Фельчини,
смотревший сверху на парочку, не замечал этого и думал, исполненный
довольства:
"Рекка будет прекрасной маркизой!.. Что!.. Может быть, кто-нибудь
скажет, что она - внучка бедного жидка маклера и дочь биржевого зайца? Хэ!..
Герб маркизов Паоли немножечко потускнел и позолотить его так кстати
деньгами бедного жидка!.. Что он, убийца? Но его же оправдал суд! Так-таки
оправдал. И что значит итальянская кровь, кровь благородных маркизов и
графов: у них это в ходу... Скажите, пожалуйста, на гербе какого из старых
родов не найдете вы кровавых пятен?"
Банкир сурово поднял плечи кверху и, посмотрев на ливрейного лакея, без
надобности стоявшего у дверей, сказал ворчливо:
- Я говорил, чтобы надели новую ливрею!.. Что?.. Вы, может быть,
скажете, что у вас нет новой ливреи? Сколько раз вам повторять, что маркиз
Паоли - не кто-нибудь... и, может быть, женится на моей дочери...
Ступайте!.. Что?..
Маркиз и Рекка спустились в сад. Зеленая сухая тень, пышная и
фантастическая, охватила их. Такой тени нет в лесах, где всегда сыро, пахнет
мхом и грибными лишаями.
Маркиз шел самоуверенно и легко, видимо совершенно не беспокоясь
предстоящим объяснением. Рекка шла задумчиво, опустив лицо и нерешительно
играя лаун-теннисовой ракеткой.
- Итак, Рекка, - с фамильярной почтительностью, которую он всегда в
разговоре с нею невольно подчеркивал, что все-таки он - маркиз Паоли, а она
- всегда только дочь банкира, еврейка. - Вы не говорите ни да, ни нет?
Девушка, видимо, волновалась, ее тяжелые плечи колыхались, грудь дышала
напряженно.
- Да, - тихо проговорила она.
- Но почему? - с притворным смирением, которое так шло к его смелому
мужественному лицу, спросил маркиз. - Вы сомневаетесь во мне или не любите
меня?.. Значит, ваши слова тогда, в Венеции, когда я был так счастлив...
были шуткой?
Рекка подняла на него свои черные миндалевидные глаза, и марки" увидел
в них борьбу и страх.
- Рекка! - вдруг тихо сказал он, и лицо его послушно приняло выражение
сдерживаемой страсти.
Она потупилась и вздрогнула. Ах, эти глаза! При одном взгляде их отчего
так томилось и млело ее молодое, требующее ласки и страсти тело?
- Рекка! - умоляюще повторил он и тихо взял ее за руку.
На секунду она безвольно замерла почти в его объятиях, полузакрыв
глаза, которые не совсем закрывались, и чувствуя, каким жаром пышет ее
собственное тело. Маркиз самодовольно и плотоядно смотрел на нее сверху и
тихо придвигал лицо к ее горячим губам, но вдруг она вырвалась, оттолкнула
его руку и стала в двух шагах:
- Оставьте меня!
Маркиз, смущаясь, смотрел на нее и заботился только о том, чтобы не
утратить того выражения, которое, он знал, действовало на всех женщин:
выражения почтительно сдержанной, но в то же время и нагло-откровенной, даже
циничной страсти.
- Как вы прекрасны, Рекка! - как бы не заметив ничего, проговорил он и
нарочно открыто скользнул глазами по всему ее телу.
Смуглое лицо девушки покраснело, но она выдержала взгляд.
- Вы, значит, лгали мне тогда?! - с притворной горечью спросил маркиз.
- Я никогда не лгу! - надменно возразила девушка.
- Значит, вы меня любите, Рекка?
- Не знаю... да... может быть... Ну да, я люблю вас! - с болью
вскрикнула девушка, движением руки останавливая его преждевременное
радостное движение. - Но я не могу... не могу забыть, что на ваших руках...
кровь!
Она быстро отвернулась и стала спиной к нему, испугавшись своих слов.
Маркиз презрительно посмотрел на нее и закусил губу. Минуту было
молчание. Потом маркиз дерзко и резко сказал:
- В этой крови повинны вы, Рекка!
Она обернулась как от удара, и полные изумления и ужаса глаза ее
уставились ему прямо в лицо.
В свою очередь, маркиз великолепно выдержал взгляд.
- Я? - воскликнула девушка.
- Рекка, Рекка! - горестно и страстно сказал он, протягивая руку
трагическим жестом актера. - Неужели вы не понимаете, что я совершил
преступление только потому, что узнал вас?
Рекка слушала как во сне.
- Я любил эту женщину, и она любила меня... Но я встретил вас и... Я не
в силах был противиться вашей покоряющей, властной красоте... Она не могла
жить без меня... Мы оба решили умереть!
"Ты, однако, не умер?" - спросили ее огромные неверящие глаза.
Вся жизнь маркиза, сытая, обеспеченная именем и связями, праздная и
безнаказанная, была посвящена науке овладевать женщиной. Он не смутился.
- Я исполнил ее волю, и верьте, что моя рука не дрогнула бы последовать
за нею!.. Но в последнюю минуту, когда дуло револьвера уже касалось моего
виска, образ другой женщины... ваш образ, Рекка... мелькнул передо мною! Я
увидел ваши глаза, ваше тело... ваше прекрасное тело богини и женщины,
которое сулило мне столько безумных наслаждений...
Голос маркиза как будто задрожал от бешеной слепой страсти. Словно
горячий туман обволок все тело девушки: черные страстные глаза скользили по
изгибам ее тела, срывали с нее платье, обнажали, ласкали и жгли сладким
стыдом. Она уже верила, не могла не верить.
- Я понимаю, что это - злодейство!.. Я был злодеем в ту минуту, когда
труп любимой женщины лежал передо мною холодный и прекрасный, а я вдруг
понял, что я не свободен, что я не могу умереть, что я... Рекка, я убийца,
но убийцей сделали меня вы! Я люблю вас, я люблю вас!.. Не мучьте меня,
будьте моей!..
Девушка закрыла лицо руками.
Жестокая, сладострастная и презрительная усмешка тронула правильные
губы маркиза. Он шагнул вперед и протянул руку.
- Рекка, забудем мертвых! Нам принадлежит жизнь! Мы хозяева жизни! Мой
род не привык отступать и смиряться... все принадлежит нам... - уже
бессвязно и уже не следя за своими словами, говорил маркиз. - Я люблю вас, я
хочу вас, Рекка!.. Вы - женщина... поймите, чего не сделает страсть! Мои
предки уничтожали целые города и сотни трупов бросали под ноги своей
возлюбленной!.. Я - Паоли, во мне их кровь, и я люблю вас!..
Голос его уже звучал над самым ухом ее и горячие губы касались ее
нежной розовой раковины. Она открыла глаза, взглянула в его красивое,
бешеное от страсти лицо и, слабо застонав, откинулась назад, как бы падая.
Солнце клонилось к западу и пылало над вершинами гор, в дыму красных и
золотых облаков, когда маркиз, шагом ехавший по шоссе, увидел на краю его,
на куче щебня согбенную человеческую фигуру.
Оборванец, в синей блузе и рыжей шляпенке, сидел, сгорбившись, и
внимательно рассматривал стоптанные, запыленные башмаки на своих
вывороченных ногах. Казалось, он в отчаянии упал посреди дальней и трудной
дороги. Маркиз ехал, опустив поводья и глядя вниз.
При стуке лошадиных копыт оборванец живо поднял голову, и из-под полей
шляпы показалось его темное, грубое, широкоскулое лицо, покрытое пылью и
грязью, с низким лбом и огромной нижней челюстью.
Если бы маркиз мог придавать какое бы то ни было значение встрече с
каким-то босяком, он должен был бы заметить, что при виде его, маркиза
Паоли, маленькие глазки оборванца сверкнули странным и диким выражением: он
как будто не поверил какому-то счастью и в то же время почти задохнулся от
злобной радости.
Но мысли маркиза были полны Ревеккой Фельчини, и ее прекрасные
еврейские глаза еще носились перед ним в золотистом тумане наступающего
вечера.
"Жидовка! - с угрызением стыда думал маркиз. - Но что же делать! Она
будет прекрасной любовницей, а ее деньги заставят забыть о ее происхождении.
Доброго синьора банкира можно будет держать и подальше!.. Глупец, он уже
мечтает о том, как появится под руку с маркизом Паоли!.. Дружески похлопывая
его по плечу и представляя: мой зять, маркиз!.. Ну, я дорого заставлю его
заплатить за эту честь! Несчастный жид!.."
- Господин маркиз! - раздался позади хриплый, как бы сдавленный голос.
"А Рекка страстная девушка!.."
- Господин маркиз! - настойчивее и ближе прозвучал тот же голос.
Маркиз оглянулся, машинально сдержав лошадь. Ему вдруг смутно
припомнилось, что уже где-то он сегодня слыхал этот голос.
Оборванец стоял у самых ног лошади и несколько впереди. Его маленькие
сверлящие глазки дерзко смотрели прямо в лицо маркизу.
- Что тебе нужно? - недовольно и пренебрежительно, даже брезгливо
сказал маркиз.
- Я хочу переговорить с вами! - ответил оборванец, не отступая перед
удивленным такой дерзостью маркизом и все загораживая дорогу. Лошадь,
пугливо насторожив уши, дернула головой.
- Я не подаю нищим... Прочь с дороги! - небрежно сказал маркиз и тронул
лошадь.
Но оборванец, с ловкостью обезьяны, схватил ее под уздцы. Прелестное
животное вскинулось и захрапело.
- Это еще что! - негромко вскрикнул маркиз, более удивленный, чем
оскорбленный такой дерзостью. - Руки прочь, негодяй!..
Он взмахнул хлыстом.
- Слезай! - вместо ответа мрачно и решительно проговорил оборванец.
И в голосе его было нечто, отчего рука маркиза бессильно опустилась.
Слегка побледнев, он невольно оглянулся кругом, и чувство страха впервые
шевельнулось в его сердце.
В обе стороны лежало пустынное белое шоссе. Солнце уже опиралось на
края мрачных, повитых облаками гор. Поля лежали пустынны и мертвы. Легкая
дымка вечера уже курилась по долинам. Крыша ближайшей фермы едва виднелась
вдали, в кущах дерев. Никого не было кругом, он был один, лицом к лицу с
этим непонятным человеком, и в первый раз понял ужас одиночества.
"Грабитель!" - мелькнуло у него в голове.
- Слезай! - повторил оборванец и дернул лошадь так, что она замотала
головой.
- Чего тебе надо? - со страхом и с угрозой спросил маркиз, еще не
вполне отдавая себе отчет даже в самой возможности какой-либо опасности для
него, маркиза Паоли, от какого-то оборванца.
- Слезай... а то! - прохрипел оборванец, и узкое лезвие ножа мелькнуло
под животом лошади. Она тревожно храпела, инстинктом чувствуя то, чего еще
не понимал маркиз.
- Это черт знает что такое! - возмущенно воскликнул маркиз и опять
невольно оглянулся.
Тени и красные полосы света тянулись по дороге, и по-прежнему никого не
было видно на ней.
Внезапная мысль осенила маркиза: он быстро выхватил свое портмоне и
швырнул его оборванцу. Кошелек ударился в грудь и отскочил на дорогу.
- Слезай! - в четвертый раз повторил оборванец, даже не взглянув на
деньги.
Тогда, с быстротой молнии, маркиз рванул лошадь и ударил ее хлыстом.
Она взвилась на дыбы, оборванец исчез в облаке пыли, и маркизу показалось,
что он со страшной быстротой понесся вперед... но сейчас же что-то странное
случилось с ним: жесткая земля ударила его в грудь, руки, обдираясь в кровь,
проехали по шоссе, и, оглушенный падением, весь в пыли, маркиз очутился на
краю шоссейной канавы.
Как кошка, повинуясь только неизъяснимому животному инстинкту, он в ту
же секунду вскочил на ноги и схватился за поводья упавшей лошади.
Прелестное животное билось поперек шоссе, тщетно стараясь подняться,
царапая землю и скользя передними ногами. Ее умные черные глаза смотрели
почти с человеческим выражением ужаса и боли.
Сначала маркиз ничего не понял, но в следующую минуту увидел из-под
живота лошади расплывающуюся по белой пыли шоссе тяжелую, темную лужу крови.
Лошадь заржала пронзительно и страшно, поднялась на передние ноги, села, как
собака, задрожала всем телом и стала валиться на бок.
Через секунду ее прекрасная умная морда вытянулась в пыли на тонкой
вытянутой шее и задние ноги мучительно задергались.
"Убил!" - мелькнуло в голове маркиза, и вдруг, сам не зная почему,
повинуясь неодолимому чувству ужаса и полной беззащитности, он изо всех сил
побежал вдоль шоссе.
- Помогите!..
Он слышал сзади другой хриплый крик и топот ног. Шляпа его свалилась
при падении, ветер трепал волосы, сердце колотилось, слюна наполняла рот,
что-то красное туманило глаза, но он все бежал, прыгая, спотыкаясь, хрипя и
крича тонким, полным смертельного ужаса голосом.
- Помогите!..
Сажени на четыре сзади, в облаке пыли, стремительно несся за ним
оборванец, размахивая ножом и широко бросая своими короткими кривыми ногами.
"Упаду", - в смертельной тоске, выпучив глаза и не оглядываясь, думал
маркиз.
Проклятое шоссе было пусто и бесконечно. Казалось, никто и никогда не
показывался на нем. Далеко, страшно далеко, на самом горизонте, краснела
крыша фермы.
Сзади раздавался все тот же крик и топот становился все ближе и ближе.
Маркизу уже казалось, что он слышит хриплое дыхание настигающего человека.
Как раз посередине спины, между лопатками, ясно чувствовалось место, где
ударит нож.
Маркиз споткнулся, едва не упал, и понесся еще быстрее.
Он сам слышал, как хрипело и клокотало у него в груди.
И вдруг упал...
Тяжелое тело, с запахом пота и грязи, с размаху налетело на него,
сплелось с ним в один клубок и прокатилось в пыли. Лезвие ножа блеснуло у
него перед глазами, и маркиз инстинктивно зажмурился.
Но в ту же минуту почувствовал себя свободным.
- Вставай! - проговорил над ним задыхающийся голос.
Маркиз открыл глаза, увидел оборванца, горы, шоссе и вскочил на ноги
снова.
Но он уже совсем не был похож на того изящного маркиза Паоли, который
презрительно улыбался на суде, который, казалось, когда-то, страшно давно,
стоял на крыльце своей виллы, не спеша застегивая перчатку и чувствуя, что
им любуется весь мир.
Он был весь в пыли, красный, потный и грязный... По лицу его стекала
кровь, обильно смешиваясь с пылью и струйками грязи сползая на подбородок.
Костюм был разорван, волосы взлохмачены, перчатки лопнули, и на коленях
белых брюк были кровь и грязь. Дышал он судорожно, со свистом, открывая рот,
как рыба на песке. Ноги у него дрожали и подгибались. Глаза маркиза были
мутны и дики, рот полон пыли.
Оборванец стоял перед ним, тоже всклокоченный и грязный, широко
расставив ноги, трудно переводя дух и опустив нож.
С минуту они молчали и смотрели друг на друга, как бы не понимая, что
случилось, что вдруг поставило их - блестящего маркиза и мрачного босяка -
как равных, лицом к лицу.
- Я бы мог убить тебя, как собаку... - хрипло заговорил оборванец,
задыхаясь, - но я дал обет... Ну, бери!
Он пошарил за пазухой и подал маркизу такой же длинный и блестящий нож.
Маркиз дико посмотрел на нож. Ему казалось, что или он сам сошел с ума,
или имеет дело с сумасшедшим.
- Ну, бери же... а то! - оборванец сделал угрожающее движение.
Маркиз машинально взял нож и, не спуская глаз, смотрел на оборванца.
- Слушай, ты... - продолжал оборванец, глядя исподлобья, мрачно и
торжественно. - Когда ты сидел в тюрьме, я... я из Фарнези... Луиджи
Чекки... я... у нас читали в газетах... что ты сделал... Все говорили, что
тебя оправдают, что для вас закон не писан и вы можете делать над другими
все, что захотите!.. И я дал себе слово, что, если тебя выпустят, я сам
найду тебя, чего бы мне это ни стоило, и буду биться с тобою... не на
шпажонках ваших дворянских, а на равных ножах... Биться насмерть,
понимаешь?.. Один из нас должен лечь, и это будешь ты, убийца... подлец!..
Маркиз, казалось, не понимал. Он нелепо держал нож перед собою, и глаза
его с тоскою смотрели вдоль шоссе.
- Ну, понял?.. Защищайся!.. Я бы мог просто убить тебя, и, видит Бог,
Мадонна простила бы мне!.. Но я предлагаю тебе поединок... Защищайся!
Что-то похожее на презрительное недоумение, напомнившее прежнего Паоли,
мелькнуло в глазах маркиза.
- Поединок?.. Ты - мне?.. Негодяй!.. С каких это пор маркизы стали
драться со всякой рванью!.. Пошел прочь!.. Я прикажу тебя сгноить в
тюрьме... Ты знаешь, что я родственник папы!.. Тебя повесят!..
Оборванец вдруг захохотал и присвистнул, глумясь.
- Хо-хо!.. Кто ты?.. Знаю!.. Ты - убийца женщин, аристократ, паразит,
грязная сволочь, которая думает, что ей все позволено. Грязная, подлая
тварь, высасывающая кровь рабочих, тварь, которую я дал обет моей Мадонне
уничтожить... вот!.. А, суд тебя оправдал?.. А, в Риме нет над тобой суда?..
Ну, так он здесь!.. Тем хуже для тебя!.. Защищайся!..
Маркиз еще раз оглянулся кругом. - Пусто и холодно белело шоссе, тени
ночи уже сползли с гор, и облака окрасились темной кровью. Отчаяние сжало
его сердце. Он посмотрел на нож, потом на оборванца и с решимостью
безнадежности сжал холодную рукоятку.
- Ну? - хрипло и воинственно крикнул оборванец.
Маркиз остро взглянул на него.
Оборванец был ниже его на голову, но шире в плечах и крепко стоял на
своих коротких, согнутых ногах. Он втянул голову в плечи, выставил локоть
левой руки и весь сжался, как перед прыжком.
Маркиз сцепил зубы и весь покрылся восковой бледностью. Нож ходил в его
руке.
- Готово?
Маркиз машинально кивнул головой.
Тогда оборванец крадучись, как-то боком, стал подходить к нему. Его
острые глазки, как два гвоздя, смотрели прямо в глаза маркизу, поверх
разорванного локтя синей грязной блузы.
"Я сильнее его!" - вдруг мелькнуло в мозгу маркиза.
Надежда шевельнулась в нем: он вспомнил уроки бокса, гимнастические
упражнения, фехтование... Да, за ним, в этом бою, было девяносто шансов
победы... Если бы только этот мерзавец не так верил в свое право!.. Образ
убитой графини Юлии мелькнул перед маркизом. Ее огромные, полные
предсмертного ужаса и мольбы глаза встали перед ним, и холодный пот выступил
на его бледном, исцарапанном во время падения лбу.
"О, проклятая! - подумал он с судорогой невероятной злобы. - Из-за
такой... я погибаю!.."
Вся его жизнь, веселая, блестящая, полная наслаждений и привилегий,
прошла перед ним. И он должен погибнуть?.. Отчаянная ненависть, та
ненависть, с которой кусается змея, которой наступили на хвост, неудержимо
сдавила ему глотку.
Он еще раз оглянулся, понял, что единственное спасение заключается в
его собственной смелости и ловкости, и вдруг, изогнувшись, как кошка,
стремительно бросился на оборванца.
Но тот, видимо, ожидал этого и отскочил в сторону с ловкостью,
непостижимой в его неуклюжем коротконогом теле. Нож маркиза скользнул в
воздухе, и он сам едва не упал, только каким-то чудом ускользнув, в свою
очередь, от ножа оборванца, разорвавшего ему плечо костюма.
"Нет, надо хладнокровнее... так я сам напорюсь!" - бессознательно
мелькнуло у него в голове.
Они расскочились и опять тихо, подкрадываясь, как два зверя, стали
подходить.
Глаза их, казалось, слились в одно, и никакая сила не могла бы их
разъединить. Вся жизнь ушла в этот острый, видящий каждое движение
противника, подстерегающий каждую его мысль, взгляд.
Внезапно оборванец скользнул куда-то вниз, под руку маркиза, но маркиз
быстро подставил колено и почувствовал, как что-то мокро хрястнуло. В ту же
секунду он ударил сверху и с невероятной животной злобной радостью ощутил,
как нож вонзился во что-то мягкое.
- Попал!..
Стон и бешеное ругательство были ответом, и они снова расскочились в
разные стороны.
Нос оборванца был разбит, и кровь текла в рот. Плечо синей блузы быстро
намокало чем-то темным.
"Ага!" - мелькнуло в голове маркиза, и он почувствовал себя сильнее и
ловчее.
Это был прилив бодрости и веры в себя. Огромное преимущество его -
боксера, гимнаста и фехтовальщика - было слишком очевидно. Нужно было только
не терять хладнокровия, и участь оборванца была решена.
Должно быть, и оборванец понял это. Он страшно не побледнел, а как-то
посерел, оскалил зубы и смотрел дико, как з
...Закладка в соц.сетях
