Жанр: Драма
Рассказы
...в гости.
- Ах, это вы, доктор. А я было и не узнала... давно не видались... Вот
будет рад Дмитрий Аркадьевич...
- А он дома?
- Он тут недалеко, сейчас придет. Там у нас овцы пчельник поломали, так
он все там возится... Он сейчас... Пожалуйте, пожалуйте... - говорила Лидия
Павловна, и с ее лица все не сходила робкая, заискивающая улыбка.
В маленьких комнатах дачи было неуютно и темно. И почему-то все
почувствовали себя неловко, словно силой ворвались, незваные, непрошеные.
Жена доктора села на окно и задумалась, писатель принялся набивать свою
трубку. Молодой человек, длинный как жердь, ходил по комнате и в сумраке
старался рассмотреть картинки и фотографии на стенах. Только веселый доктор
не унывал. Он вызвался пойти за Перовским. Молодой человек немедленно
увязался за ним.
Они прошли унылый виноградник, осмотрели пчельник, дошли до проволочной
изгороди, за которой уже скатывался вниз зеленый косогор, но никого не было
видно. Леса, темные и мрачные, одни стояли над долиной.
- Унылое место, - сказал долговязый молодой человек, - как они могут
тут жить.
- Так и живут, - неопределенно ответил доктор и закричал громким, и
резким голосом: - Дмитрий Аркадьевич! Гоп, гоп!
Никто не отозвался. Горы молча и угрюмо смотрели сверху. Тишина ползла
из оврага. Стало жутко, как будто они на огромном кладбище звали человека,
который давно умер.
- Дмит-рий Аркадь-е-евич! - опять закричал доктор.
- Ау! - неожиданно отозвался чей-то голос, и над краем оврага, точно
из-под земли, показался Перовский, в больших сапогах и в старом рыжем
пиджаке, наброшенном на Плечи.
Он подошел быстро, видимо взволнованный неожиданным появлением людей. И
пока подходил, доктор и долговязый молодой человек, которому дорогой
рассказали историю Перовского, рассматривали его, как свободные люди
рассматривают вечного каторжника. С любопытством и состраданием.
За эти два года он очень постарел и опустился. В большой бороде и
по-прежнему буйно кудлатых волосах показалась седина. Лицо еще резче прошли
морщины. Только глаза смотрели, как раньше, остро и немного дико.
Трудно было понять, обрадовался ли Перовский гостям, но встретил он их
радушно и равнодушно. Только когда веселый доктор, знакомя с ним долговязого
молодого человека, сказал:
"Это ваш коллега, певец!.." - В глазах Перовского мелькнула искорка. Он
ласково заговорил с новым знакомым, стал расспрашивать, где он учился, и так
как оказалось, что они занимались у одного и того же старого профессора, то
разговор их стал оживленным, полным воспоминаний и имен.
На даче зажгли лампы, на столе заблестел кипящий самовар, стало уютнее.
Даже показалось, что здесь должно быть очень весело и приятно жить.
Во время чая разговор все вертелся вокруг музыки, живописи, литературы.
И писателя поразило, что Перовский ничуть не отстал, знал все новое, всем
интересовался, во взглядах был так же искренен и широк.
"Удивительный человек, - с грустью подумал писатель. - Другой на его
месте деревом стал бы... а он- на... Видно, правда, что дух человеческий
развивается совершенно свободно, несмотря ни на какие обстоятельства..."
И в голове писателя родился план рассказа на эту тему.
После чая веселый доктор стал упрашивать Перовского петь. Почему-то
всем казалось, что Перовский должен отказаться, что просьба эта будет ему
неприятна, как напоминание. Но Перовский согласился очень охотно, даже с
видом польщенным. Это была новая черточка в нем, которую с неприятным
чувством сейчас же подметил писатель.
Лидия Павловна села за старенькое, полурасстроенное пианино. Гости
уселись по стенам, и Перовский запел.
Пел он как будто по-прежнему хорошо, только немного было странно
смотреть на дикого, в больших сапогах и с всклокоченной полуседой бородой
человека, который, старательно раскрывая рот и дирижируя себе рукой, поет
бравурные блестящие арии, напоминавшие огромный освещенный театр,
декольтированных дам, мундиры, звуки оркестра и ярусы лож.
И еще немножко было смешно, когда после каждого номера, Лидия Павловна,
потирая ручки и блестя покрасневшим от наслаждения лицом, подбегала то к
одному, то к другому и спрашивала:
- Не правда ли, хорошо?.. Правда?
- Да... - принужденно соглашались гости, но им нравилось все меньше и
меньше.
Слишком кричал Перовский, слишком старался, чересчур предупредительно
пел все новое и новое.
Долговязый молодой человек смотрел в стакан, жена доктора преувеличенно
хвалила, явно, чтобы доставить удовольствие, писатель стал угрюм, веселый
доктор скучал.
Но Перовский ничего этого не замечал. Кончив одну вещь, он сейчас же
искал новую в куче нот, наваленных на пианино. Лидия Павловна садилась,
озабоченно расправляла платье, а потом подбегала спрашивать:
- Не правда ли, хорошо?
И писателю почему-то представилось, как по вечерам, когда все замолкает
кругом, горит лампа, поет он, и она восторгается, хвалит, говорит, что
равного голоса нет в мире, а он верит, оживленно размахивает руками и
неискренно спорит:
- Ну, ты льстишь мне... Хотя эта вещь действительно выходит у меня
недурно, я сам чувствую... К своему пению я могу относиться совершенно
беспристрастно.
И писателю становилось все больше и больше не по себе.
Жена доктора смотрела на Перовского, на его большую бороду, седину в
волосах, старательно раскрывающийся рот и уже не хвалила. Ей хотелось
плакать. Бог знает, о чем.
"Странно, - думал веселый доктор, - прежде его можно было слушать всю
ночь, а теперь... как будто и довольно бы".
Наконец он не выдержал и стал просить спеть и долговязого молодого
человека.
Перовский как будто удивился этому, но сейчас же сделал любезное,
интересующееся лицо и присоединился к просьбам доктора.
- Конечно, спойте, - говорил он, точно милостиво разрешал.
- Нет, право... я давно не пел... пусть лучше Дмитрий Аркадьевич
споет... Вот вы знаете Ребикова: "Слишком много цветов"?..
В голосе его звучало что-то странное, точно он боялся чего-то.
Но веселый доктор не отставал:
- Уж эти мне артисты, вечно заставляют просить... - говорил он.
Тогда долговязый молодой человек встал.
- Ну, пожалуй... Только одно что-нибудь...
Он неловко подошел к пианино, долго выбирал и наконец положил на
подставку тоненькую тетрадку. Лидия Павловна села и опять долго расправляла
платье. Молодой певец стал позади ее стула, выпрямился, стал как будто выше
на голову и запел.
Звучно и торжественно наполнил комнату его могучий прекрасный голос, и
даже легкомысленный доктор понял, почему он так упорно отказывался петь: ему
было жаль Перовского, этого конченого человека, который только и жил тем,
что считал себя великим артистом, могущим и только не хотящим потрясти мир.
Грубым и бедным казался голос Перовского в сравнении с этим глубоким
голосом, в котором властно звучала та подымающая душу и сжимающая сердце
красота, которая дается только великою любовью к своему таланту, бесконечным
трудом, не останавливающимся ни перед чем, всю душу вкладывающим в одно
неутолимое стремление.
И когда он кончил, долго молчали и с удивлением, с тайным уважением
смотрели на этого бледного долговязого молодого человека, который смирно
отошел к своему стакану и сел, не подымая глаз.
Просили петь еще, говорили с ним нежно, осторожно, точно боялись
спугнуть что-то прекрасное, нарушить свое впечатление простыми, пошлыми
словами. Но молодой человек упорно отказался и стал пить чай. О Перовском
как-то все забыли, и когда он заговорил, всех поразил его растерянный,
странный вид и тон. Он хвалил пение, но похвалы его неприятно резали слух.
- Очень, очень хорошо... - говорил он. - Великолепно... Только напрасно
вы даете такой открытый звук в заключительной фразе... Здесь надо было бы
больше блеска, знаете... Но голос у вас прекрасный... Видно, что вы еще мало
учились, конечно, но все-таки... очень хорошо.
Жалкое, маленькое чувство засквозило в этих раздерганных, неожиданных
переходах от похвал к замечаниям. Все молчали и слушали, но никто не смотрел
на него. Писатель угрюмо набивал трубку, жена доктора виновато улыбалась, и
ей опять хотелось плакать. Только доктор неожиданно рассердился и ввязался в
спор:
- Ну что вы говорите, Дмитрий Аркадьевич... По-моему, это прекрасно, и
больше ничего... Глаза Перовского беспокойно забегали.
- Я ничего не говорю... Голос, конечно, прекрасный... Я только думаю,
что следовало дать больше блеска... Вы сами согласны со мной?
- Да... может быть... - опуская глаза, сказал молодой человек
- Нет, в самом деле?.. Вы сами так думаете?.. Да? Я прав ведь?..
Голос Перовского прыгал, глаза беспокойно бегали. Было и жалко, и
досадно, и противно слушать его. И большой писатель, не вмешиваясь в
разговор, хмуро подумал:
"Боже, Боже, как он изменился... А ведь прежде как он радовался, когда
видел талант... как носился с каким-нибудь открытием... Где это все? Это не
он, это дрянь какая-то... мелкая, завистливая дрянь... Тьфу, какая гадость!"
- думал он, прислушиваясь к неестественному голосу Перовского.
А Перовский все силился что-то доказать, в чем-то оправдаться,
волновался и, видимо, страдал. Он сам чувствовал, что им владеет простая и
дрянная зависть, и боялся, чтобы его не поняли. Оттого он усиленно старался
доказать, что говорит совершенно беспристрастно, что певец сам согласен с
ним, и они прекрасно понимают друг друга. Ему никто не верил, и он
чувствовал это, с ужасом видел, что с каждым словом все больше и больше
выдает себя, и метался из стороны в сторону, как загнанный волк.
А жена доктора смотрела на него, и ей хотелось плакать.
Только маленькая Лидия Павловна ничего не замечала. Она потирала ручки,
суетилась и старалась отвлечь внимание от певца на то, что ей казалось
несравненно интереснее, на Перовского. Она вмешалась в разговор и совершенно
некстати сказала:
- У Дмитрия Аркадьевича эта вещь выходит тоже превосходно... Когда он
пел ее в концерте, было четыре биса...
Долговязый певец, выбрав минуту, встал и пошел опять бродить по
комнатам, рассматривая картинки на стенах. У одного этюда масляными красками
он долго стоял в глубоком внимании. Маленький кусочек холста весь горел
мягким, радостным весенним солнцем. Таял снег дрожащей голубоватой дымкой.
Тоненькие березки блестели наивно и чисто, как невеста. Ярко голубел клочок
весеннего неба.
- Чей это этюд? - спросил он, когда Лидия Павловна подошла к нему.
- Это одной барышни... поклонницы Дмитрия Аркадьевича... Она ему
подарила... Хорошо?
- Да, - серьезно и глубоко сказал певец.
- У нее был большой талант... Умерла она... застрелилась, говорят, что
ли...
Долговязый певец ничего не сказал. Постоял и отошел.
Стали собираться домой. Была уже ночь, и лошадей нашли только с
фонарем. Опять долговязый молодой человек взмостился на козлы, рядом с
кучером.
Перовский и Лидия Павловна долго шли за экипажем. Перовский продолжал
спорить с доктором, но уже безнадежным, упавшим голосом. Доктор не возражал.
Лидия Павловна просила заезжать еще.
- Дмитрий Аркадьевич новые ноты получит, - говорила она в темноте.
- Непременно, непременно... - отвечал из мрака невидимый доктор.
И все чувствовали, что больше не приедут.
Перовский молчал.
Тьма лежала на плоскогорьях, и туман злобно клубился в их тысячелетних
морщинах. Не успели отъехать полверсты, как хуторок совершенно растаял во
мраке, только огонек в освещенном окне еще сверкал, но и он скоро мигнул и
исчез за поворотом. Должно быть, заехали за деревья.
Михаил Петрович Арцыбашев.
Смех
Собрание сочинений в трех томах. Т. 3. М., Терра, 1994.
OCR Бычков М.Н.
За окном расстилались поля. Рыжие зеленые и черные полосы тянулись одна
рядом с другой, уходили вдаль и сливались там в тонкое кружевное марево.
Было так много света, воздуха и безбрежной пустоты, что становилось тесно в
своем собственном узком, маленьком и тяжелом теле.
Доктор стоял у окна, смотрел на поля и думал:
"Ведь вот..."
Смотрел на птиц, которые быстро и легко уносились вдаль, и думал:
"Летят!.."
Но на птиц ему было легче смотреть, чем на поля. Он сумрачно наблюдал,
как они уменьшались и таяли в голубом просторе, и утешал себя:
"Не улетите... не здесь, так в другом месте... все равно сдохнете!.."
А радостно зеленеющие поля наводили на него уже полную тоску,
томительную и безнадежную. Он знал, что это уж - вечно.
"Все это необыкновенно старо! - сердито перебивал он свои мысли. - Это
еще когда сказано: "И пусть у гробового входа... красою вечною сиять...
равнодушная природа..." Это уже даже пошло!.. Даже глупо думать об этом! Я
всегда считал себя гораздо умнее и... впрочем, все это пустяки... Да... это
совершенно все равно, что бы я ни думал... все равно: не в том дело, что я
по этому поводу подумаю".
Страдальчески морщась и подергивая головой, доктор отошел от окна и
стал тупо смотреть на белую стену.
В голове его, совершенно помимо его воли и сознания, рождались,
всплывали, как пузырьки воздуха в мутной воде, лопались и расплывались
быстро одна за другой те самые мысли, которые в последнее время стали
обычными для него. Именно в последнее время, после того как в день своего
рождения он вдруг понял, что ему уже шестьдесят пять лет и что теперь уже
наверное он скоро умрет. То нездоровье, которое он чувствовал перед тем
целых две недели, еще больше напомнило ему о неизбежной необходимости
пережить ту минуту, о которой он и раньше без замирания сердца не мог
думать.
"А ведь будет, будет... одна эта сотая секунды, когда настанет самый
перелом!.. По эту сторону секунды - жизнь, я, а по ту - уже ничего...
так-таки совершенно ничего?.. Не может быть!.. Тут какая-нибудь ошибка!..
Ведь это "чересчур" ужасно..."
А теперь он уж совершенно ясно понял, что никакой ошибки нет, что
вот-вот и начнется это.
И каждый раз, когда у него заболевала голова, грудь или желудок, когда
ноги или руки были слабее обычного, ему приходило в голову, что именно
теперь он начинает умирать. И эта мысль была очень проста, совершенно
вероятна и потому нестерпимо ужасна.
Но самое мучительное началось тогда, когда он, вообще мало и
невнимательно читавший, прочел в одной книге ту мысль, что как ни велико
разнообразие в природе, а все-таки рано или поздно комбинация должна
повториться и создать такое же существо и даже то самое положение дел. В
первую минуту ему даже стало как будто легче, но уже в следующее мгновение
он пришел в бешенство.
"Ну да... комбинация... ничто не ново под солнцем... так... я очень
хорошо знаю, что позади меня такая же вечность, как и впереди; значит, я сам
теперь - только повторная комбинация... А ведь я ровно ничего не помню о
первой комбинации... и выходит, что дело не во мне, а в комбинации!.." Как
же это?.. Ведь я чувствую, как неизмеримо важно то, что, я живу, как это
мучительно и прекрасно... ведь все, что я вижу, слышу, нюхаю даже,
существует для меня только потому, что я вижу, слышу, нюхаю... потому что у
меня есть глаза, уши, нос... Значит, я - громаден, я помещаю в себе все и
сверх того еще страдаю!.. И вдруг комбинация!.. О, черт!.. Какое мне дело до
комбинации, будь она проклята!.. Это же нестерпимо... ужасно... быть только
повторяющейся, с известным промежутком времени, комбинацией!.."
И доктор чувствовал страшную, неутолимую ненависть к тому воображаемому
человеку, который там, когда-то, будет таким, как он.
"А ведь это так и будет: повторяются же мысли человеческие, и как еще
часто повторяются... повторится, значит, и человек... а-а-а! Даже мои мысли,
мои страдания вовсе не важны, и не нужны никуда, потому что то же самое с
одинаковым успехом передумают и перечувствуют еще миллионы всяких
комбинаций... О-очень приятно, черт бы вас драл!.."
И состояние доктора ухудшалось день ото дня и, доходя по ночам до
галлюцинаций, стало уже сплошным кошмаром страдания. Снилась ему только его
смерть, похороны, внутренность могилы; иногда для разнообразия снилось, что
он погребен заживо, снились еще почему-то черти, в которых он твердо не
верил. Днем он уже постоянно думал на одну и ту же тему:
"Организм разрушается..."
Он замечал это в том, что ему тяжело взойти на лестницу больницы, что
ему приходится иногда кряхтеть, вставая или нагибаясь. От дум у него
началась бессонница, а бессонница, как ему казалось, была предсмертным
явлением.
Как раз прошлую ночь он вовсе не спал, и оттого у него в голове было
точно тяжелое и угарное похмелье.
Те мысли, которые прошли в эти часы бесцельного лежания в нагревшейся
липкой постели, под крик и смех сумасшедших в буйной палате, были так
омерзительно страшны, что доктор даже юлил и обманывал самого себя, стараясь
думать, что ничего не помнит.
Но это ему не удавалось: то одна, то другая мысль всплывала и,
казалось, очень отчетливо отпечатывалась на белой стене. В конце концов он
таки вспомнил то, чего больше всего старался не вспоминать: как
художественно ясно представился ему процесс разложения, та слизь и гниль,
которые получатся из него, представились толстые, ленивые, белые черви,
распухшие от его гноя... Он всегда боялся червей. А они будут ползать во
рту, в глазах, в носу и везде...
- Конечно, я не буду тогда ничего чувствовать! - сердито закричал
доктор - громко, на всю комнату. Голос у него был пронзительный.
Фельдшер отворил дверь, посмотрел и затворил.
"Бывает так вот: лечит, лечит, да и сам того!.." - подумал он и с
большим удовольствием, потому что ему было страшно скучно, пошел сказать
другому фельдшеру, что старший, кажется, "того".
Когда он затворял дверь, она пискливо скрипнула.
Доктор посмотрел через очки.
- Гм... в чем дело? - спросил он сердито.
Но оттого, что дверь молчала, он с раздражением подошел к ней, отворил
и пошел по коридору и по лестнице вниз, в ту палату, куда только вчера
вечером посадили нового пациента.
К нему и давно надо было сходить, но теперь он пошел вовсе не по
обязанности, а потому, что оставаться одному было уже совсем скверно.
Сумасшедший, в желтом халате и колпаке, хотя ему можно было оставаться
и в своем платье, сидел на кровати и самым рассудительным образом сморкался
в носовой платок. Доктор вошел очень осторожно, даже как будто недоверчиво,
но сумасшедший посмотрел на него весело и дружелюбно.
- А, здравствуйте! - сказал он. - Вы, кажется, старший врач?
- Здравствуйте, - ответил доктор, - я старший врач.
- Очень приятно... Садитесь, пожалуйста, - любезно пригласил
сумасшедший.
Доктор присел на стул, подумал, посмотрел на голые, выкрашенные серой
краской стены, потом на халат сумасшедшего и сказал:
- Как ваше здоровье? Спали?..
- Спал, - охотно ответил сумасшедший, - почему бы мне и не спать? Спать
следует... Я всегда очень хорошо сплю.
Доктор опять подумал.
- Да... Но, знаете, новое место... Кричат тоже у нас тут...
- Кричат? Я не слыхал... Я, к счастью, доктор, очень плохо слышу... Он
засмеялся.
- Бывает, что и не слышать - счастье... Доктор машинально ответил:
- Бывает...
Сумасшедший почесал переносину.
- Вы, доктор, курите? - спросил он.
- Нет.
- Жаль, а то бы я попросил папиросочку...
- Вам курить нельзя... знаете...
- Ах да... я все забываю... не привык еще... - опять улыбнулся
сумасшедший.
Они помолчали.
Окно было с решеткой и довольно густой, но все-таки свет так и лился в
комнату, и оттого было вовсе не мрачно, как всегда в больницах, а очень даже
радостно и уютно.
- Прекрасная комната! - благосклонно сказал доктор.
- Да, очень веселенькая комнатка... Я даже не ожидал... Я, знаете,
никогда раньше в сумасшедшем доме не бывал и представлял его себе гораздо...
совсем не таким... а тут ничего... И если недолго, то я даже... ничего... А?
Сумасшедший искательно заглянул снизу в глаза доктора, но увидел только
непроницаемо-синие стекла очков и торопливо прибавил:
- Ну да... да... Я понимаю... об этом спрашивать... Только знаете, что
я вам скажу, доктор? - вдруг оживляясь, спросил он.
- А? Что? Это интересно, - машинально проговорил доктор.
- Как только я выйду из больницы, я первым делом все ребра переломаю
тем своим благоприятелям, которые меня сюда пристроили... - с веселой злобой
сказал сумасшедший, и его довольно безобразное лицо, все в веснушках,
перекосилось.
- Ну зачем же?.. - вяло возразил доктор.
- А затем, что дураки!.. Ведь это же черт знает что такое!.. Какого
черта они полезли не в свое дело!.. Оно конечно, все равно, а все-таки на
свободе не в пример веселее...
- Мало ли чего... - вдруг сердито сказал доктор.
- Да ведь я ровно ничего дурного не делал! - робко возразил
сумасшедший.
- Ну... - неопределенно начал доктор.
- И не сделал бы! - поспешно перебил сумасшедший. - Скажите,
пожалуйста, с какой бы стати я стал делать зло кому бы то ни было? Если бы я
был дикарь или хоть Тит Титыч какой-нибудь, а то я, ей-Богу, всегда был
достаточно интеллигентным для того, чтобы не ощущать никакого удовольствия
ни от кражи, ни от убийства, ни от всего такого!..
- Больной человек... - начал доктор.
Сумасшедший скривился и тряхнул головой с досадой и скукой.
- А, Господи!.. Больной!.. Я, конечно, не стану вас уверять, что я
здоров: все равно не поверите... Но только какой же я, к черту, больной?..
- Но вы и нездоровы, - осторожно, но внушительно ответил доктор.
- Чем? - порывисто спросил сумасшедший. - У меня ничего не болит, и я
сравнительно даже в хорошем расположении духа, что для меня всегда было
редкостью... Ах, доктор, доктор... Ха!.. Как раз тогда меня посадили в
сумасшедший дом, когда я открыл эту штуку... Ха-арошую штуку, доктор!
- А... это любопытно, - поднимая брови, заметил доктор, и его острое
лицо напомнило морду заинтересованной собаки.
- Еще бы...
Сумасшедший вдруг засмеялся, встал, отошел к окну и долго молча смотрел
прямо навстречу солнцу. Доктор тоже молча смотрел ему в спину. Грязно-желтый
халат от солнца обрисовался золотой каймой.
- Я вам сейчас это скажу, - заговорил опять сумасшедший, поворачиваясь
и подходя.
И лицо у него было уже совершенно серьезное и даже как будто грустное,
но от этого оно только стало приятнее.
- Вам очень не идет смеяться, - почему-то сказал доктор.
- Разве? - заинтересовался сумасшедший. - Да я и сам это замечал... и
многие мне это говорили... Да я и не люблю смеяться...
Он засмеялся. Смех у него был сухой, деревянный.
- И смеюсь, доктор, смеюсь очень часто... Но я вам хотел не об этом...
Видите, с тех пор как я себя помню мыслящим человеком, я постоянно думал о
смерти... и очень упорно...
- Ага! - громко сказал доктор и снял очки. Глаза у него оказались
большие и такие красивые, что сумасшедший невольно замолчал.
- А вам так вот очки не идут! - сказал он.
- Э... нет... это пустяки... а вот вы об этом... думали, значит, очень
много о смерти? - заторопился доктор. - Это очень любопытно...
- Да, знаете... Я не могу вам, конечно, передать всего того, что я
передумал, и уж конечно того, что я перечувствовал... а только очень
нехорошо было!.. Я, бывало, по ночам плакал, как маленький мальчик, от
страха... Все представлял себе, как это будет... как я умру, как сгнию и как
в конце концов меня совсем не будет... Так-таки и не будет! Это очень
трудно; почти невозможно представить себе... - а все-таки... так и будет.
Доктор скомкал в руке бороду и промолчал.
- Ну, это еще ничего... то есть не то, что "ничего", а даже очень
скверно, печально, омерзительно, но... самое скверное в том, что я-то умру,
а все останется, останутся даже результаты моей жизни... ибо как бы ни был
человек мал, но есть какие-то результаты его жизни!.. Да, так вот... я,
предположим, очень и очень страдал, я воображал, что ужасно важно, что я был
честен или подлец первой степени... и что все это пойдет, так сказать,
впрок: мои страдания, мой ум, моя честность и подлость и даже моя глупость
послужат для будущего, если не для чего другого, то хоть для назидания...
вообще я, как оказывается, хоть и жил, и в великом страхе смерти ждал, но
все это вовсе не для себя - хоть и воображаю что для себя, - а для... черт
его знает для чего, потому что и потомки мои тоже ведь не для себя будут
жить... И... знаете, доктор, попалась мне одна книжка, а в книжке той мысль,
и хоть мысль была, может быть, и вовсе глупая, а меня поразила... так
поразила, что я ее на память заучил.
- Это интересно, - пробормотал доктор.
- Вот она: "Природа неотразима, ей спешить нечего, и рано или поздно
она возьмет свое. Она не знает ничего, ни добра, ни зла, она не терпит
ничего абсолютного, вечного, ничего неизменного. Человек - ее дитя... но она
мать не только человека, и у нее нет предпочтения: все, что она создает, она
создает на счет другого, одно разрушает, чтобы создать другое, и ей все
равно"...
- Так, - грустно заметил доктор, но сейчас же спохватился и, надевая
очки, строго прибавил: - Ну и что же из этого?..
Сумасшедший засмеялся, смеялся долго и довольно сердито, а когда
перестал, то возразил:
- Да ничего, так-таки и ничего... Вы видите, какая это глупая мысль,
глупая до того, что в ней вовсе нет мысли... Так - фактик есть, а мысли
нет... а факт без мысли - одна глупость... Мысль вывел я сам... Я решил, что
дело далеко не так по идее, если
...Закладка в соц.сетях
