Жанр: Драма
Рассказы
... можно так выразиться, природа вовсе не не
терпит ничего абсолютно вечного... напротив: у нее все - вечно, вечно до
приторности, до однообразия и надоедливости; но только вечны у нее не факты,
а идеи... самая суть существования... не дерево, а пейзаж, не человек, а
человечество, не влюбленный, а любовь, не гений и злодей, а гениальность и
злодейство... Понимаете вы меня?
- По... понимаю, - с усилием ответил доктор.
- Мы вот с вами сидим и мучимся мыслью о смерти... природе до нас - ни
самомалейшего дела: мы благополучно, ни на какие рассуждения не взирая,
помрем, и нас как не бывало... очень просто... но мучения наши вечны, вечна
их идея. Соломон э 1-й, который жил Бог знает когда, ужасно мучился мыслью о
смерти, Соломон э 2-й, который будет жить Бог знает когда, тоже будет ужасно
страдать по той же причине... Я в первый раз поцелуюсь с невыразимым
наслаждением, а когда у меня уже появится вечная костяная улыбочка, сладость
первого поцелуя переживут еще миллион миллионов и больше влюбленных...
совершенно с тем же чувством... Но я, кажется, повторяюсь?..
- Да-а...
- Да... ну... так вот: во всей этой пакостной мыслишке одно только
заключение, - поскольку оно касается не идеи, а факта, нас с вами, значит
это то, что природе "все равно". Понимаете, мы ей не нужны, "идею вас" она
возьмет, а что касается нас лично, то ей в высшей степени наплевать... И
это, извольте видеть, после всей той муки, которую я пережил... Ах ты,
стерва!.. Ей - все равно!.. Так мне-то не все равно!.. Плевать мне на то,
что ей все равно!.. Совсем не все равно!
Сумасшедший завизжал так громко, так пронзительно, что доктор
укоризненно, хотя и совершенно машинально, заметил:
- Ну вот... сейчас и видно...
- Что я сумасшедший?.. Это еще вопрос... да-с, вопрос... вопросик! Я,
конечно, пришел в телячье возбуждение... я закричал... и все такое... но
ведь удивительного в этом ничего нет: наоборот - удивительно, что люди,
постоянно думая о смерти, боясь ее до умопомрачения, единственно на страхе
смерти основав всю свою культуру, так прилично относятся к этому вопросу...
поговорят чинно, погрустят меланхолично, иной раз всплакнут в носовой
платочек и промолчат, займутся каждый своим делом, отнюдь не нарушая
общественной тишины... а я... я думаю, что это они - сумасшедшие или просто
дураки, если могут перед такой штукой еще приличия соблюдать!..
Доктор очень хорошо вспомнил, как ему хотелось иногда, с несвойственным
его летам и солидности ожесточением, начать биться головой о стену или
кусать подушку или рвать на себе волосы.
- Этим ничему не поможешь, - угрюмо заметил он.
Сумасшедший помолчал.
- Ну да... но ведь, когда больно, хочется кричать, и когда кричишь, то
будет легче...
- Да?
- Да...
- Гм, ну, пусть...
- Да и все-таки самому перед собой не так стыдно: все-таки я, мол, хоть
на то употребил свою свободную душу, эту самую, чтобы кричать караул!.. Не
шел, как болван, на убой... и не обманывал себя теми благоглупостями,
которыми принято себя утешать в сей беде... Удивительное дело! Человек по
натуре - лакей... ведь природа... она уж действительно вечна, ей есть смысл
думать не о факте, а об его идее, но человек - сам конечнее всякого факта, -
туда же пыжится, старается представиться, что и он чрезвычайно дорожит тоже
не фактом, а идеей... Можно ведь у нас во всю жизнь ни одного ласкового
слова никому не сказать, а людей, человечество любить, и это будет очень
великолепно, очень добродетельно в самом лучшем смысле слова... Так и видно:
притворяются людишки, хихикают перед своим всемогущим барином, который их,
как баранчиков, хлоп-хлоп! - и все у них где-то в глубине души сидит этакая
надеждишка, махонькая, с воробьиный носочек, даже меньше, совсем меньше,
потому что знает же, уверен же всякий из нас, что "оставь надежду
навсегда"... сидит эта лакейская надеждишка: ну авось, авось... ну, может...
ну, как-нибудь... и того!.. Слово "помилует" уж и вовсе не произносится,
потому уж слишком очевидно...
- Ну и что же, наконец? - с тоской спросил доктор и потер руки, точно
ему стало очень холодно.
- И наконец, то, что возненавидел я эту самую природу горше горького!..
Дни и ночи думал: да найдется же и на тебя какая управа, будь ты проклята!..
И видите, доктор, я довольно еще равнодушно отнесся к природе, вне земли,
которая... Ибо ведь ни черта в ней я не понимаю... То есть не то, что не
понимаю, но чувствовать не могу... Что такое для меня звезда, например?
Тьфу, и больше ничего!.. Она - сама по себе, я - сам по себе... слишком
дальнее, должно быть, расстояние... А вот земная природа, та самая, которой
нужно зачем-то лущить нас, как орешки, смакуя нашу идею, то есть идею нас...
Все, бывало, думаю: как же так... какое имеет право кто бы то ни был мучить
меня, потом другого, а потом миллионного и так далее до бесконечности?
Почему-то больше всего меня сладость первого поцелуя угнетала: я, мол,
поцеловал раз, один только маленький разик, и уже-тю-тю... а первый поцелуй
со всей своей прелестью так и останется, будет вечен, вечно юн и
прекрасен... да и все остальное... Ведь обидно же... высшая это обида, такая
обида, что хуже и нет!..
Доктор растерянно смотрел на него.
- Но комбинация может повториться, - совсем уже глупо пробормотал он.
- Начхать мне на эту комбинацию! - заорал сумасшедший в положительной
злобе.
И крик его был такой громкий, что после него они долго молчали.
- Как вы думаете, доктор, - опять начал сумасшедший тихо и вдумчиво, -
если бы вам вдруг доказали, что земля наша умирает... так-таки и умирает со
всеми своими потрохами, и не дальше, как этак через триста лег... "унд ганц
аккурат"... фью!.. Нам-то, современникам, до этого конечно же не дожить... а
не ощутили бы вы все-таки некоторой грусти?..
Доктор еще не успел сообразить, как сумасшедший заторопился:
- Очень многие, те, в коих холопство мысли уж в кровь въелось, которые
- как былые старые дворовые, уж не могли даже отделить своих интересов от
интересов засекавшего их барина - не могут чувствовать самих себя, очень
многие скажут, что ощутили бы... и пожалуй, и вправду... Ну, а я... я бы
так, доктор, обрадовался! - с каким-то упоением сдавленно проговорил
сумасшедший. - Так обрадовался!.. Ах, ты!.. подохнешь, значит, не будешь
тешиться вечно моей мукой, проклятой этой самой "идеей меня"! Конечно,
строго говоря, это никому ничего не докажет... а все-таки... чувство мести
хоть удовлетворится... ирония исчезнет... понимаете... вечность эта, коей во
мне нет!
- Как же, - вдруг несколько запоздало ответил доктор, - я понимаю...
И он как-то залпом продекламировал:
И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть,
И равнодушная природа
Красою вечною сиять...
Сумасшедший быстро остановился и слушал молча с тупыми глазами, а потом
залился смехом.
- Вот, вот, вот, вот, вот, вот!.. - как перепел закричал он. - Не будет
этого, не будет... не будет этой вечной красоты!.. И знаете, доктор, я... я
по профессии инженер, но очень долго занимался астрономией - это в моде,
чтобы заниматься не тем, к чему готовился всю жизнь... и вот, когда я уже
совсем измучился... совершенно случайно я наткнулся на одну ошибку. Я,
знаете, занялся солнечными пятнами, я изучал их гораздо подробнее, чем на
них останавливались до меня другие, и вот я...
В это время солнце зашло за стену противоположного здания, и в комнате
сразу померкло. И все предметы как будто отяжелели и прилипли к полу.
Сумасшедший стал на вид коренастее и грубее.
- Ну вот... в известной теории прогрессивной увеличиваемости солнечных
пятен, по которой солнце должно потухнуть без малого в четыреста миллионов
лет, я открыл ошибку... Четыреста миллионов лет!.. Вы можете, доктор,
представить себе четыреста миллионов лет?
- Н... не могу, - проговорил доктор, вставая.
- И я не могу, - засмеялся сумасшедший, - и никто этого не может,
потому что четыреста миллионов лет-это уже вечность... тогда следует просто
предпочесть вечность, как понятие более общее, а оттого и более ясное. С
четырьмястами миллионами лет все остается, как в вечности: и равнодушная
природа, и вечная красота... Четыреста миллионов лет-это насмешка... И я,
знаете, открыл, что никаких четырехсот миллионов лет не будет!
- Как не будет? - почти вскрикнул доктор.
- Да так... они рассчитывали, и очень наивно даже, что раз в такое
время солнце потухло на столько-то, то... и тут шла простая арифметика. А
между тем известно, что охлаждающийся металл или иное тело держится долго в
раскаленном виде только именно до появления первых просветов
охлажденности... ибо тут взаимонагреваемость... а уж раз появилось пятно,
этакое темненькое пятно на сверкающей самодовольной роже, то уж тут...
равновесие нарушено, пятно не только не поддерживает общую теплоту, а даже
совсем напротив: холодит... холодит-с, милое пятно!.. Холодит и растет, и
чем больше растет, тем больше и холодит... с увеличивающейся в чудовищной
прогрессии скоростью. Я думаю, что когда останется этак, примерно, четверть
солнца, со всех сторон сжатого темными пятнами, одним громадным пятном, то
оно потухнет уже в какой-нибудь год... два... И я принялся за вычисления, я
делал сплавы, однородные химически солнцу... и, знаете, милый доктор, что я
получил?
- А? - странно отозвался доктор.
- Да то, что земля погибнет от холода... при холоде какая уж красота!..
Не скоро, очень не скоро, приблизительно так через пять, шесть тысяч лет...
- Что-о! - вскинулся доктор.
- Через пять-шесть, не больше.
Доктор молчал.
- И когда я это узнал, тут-то я и начал всем рассказывать и хохотать...
- Хохотать? - спросил доктор.
- Ну да... веселиться вообще.
- Веселиться?
- Радоваться даже. А! Думаю...
- А-хи-хи-хи!.. А-хи-хи-хи! - вдруг прыснул доктор. - Хи-хи-хи!..
Сумасшедший недоверчиво замолчал, но доктор уже не обращал на него
никакого внимания, он захлебывался, приседал, плевал и сморкался, очки у
него спали, фалдочки черного сюртука тряслись, как в лихорадке, а лицо все
сморщилось точь-в-точь как резиновый "умирающий черт".
- Через... пять тысяч... лет?.. Хи-хи-хи!.. Это... прекрасно... это
о-очень хо...рошо... А-хи-хи-хи!.. Так, так... это мило!.. А-хи-хи-хи!..
Сумасшедший, глядя на него, тоже начал смеяться, сначала тихо, а потом
все громче и громче...
И так они стояли друг против друга, трясясь от злобно-радостного смеха,
пока на них обоих не надели смирительных рубашек.
1903
Михаил Петрович Арцыбашев.
Преступление доктора Лурье
Собрание сочинений в трех томах. Т. 3. М., Терра, 1994.
OCR Бычков М.Н.
Потому что во многой мудрости
много печали, и кто умножает
познания - умножает скорбь.
Екклезиаст, 18
В экстренном собрании медицинского общества я торжественно исключен из
числа членов; надо мною висит тяжкий судебный процесс; газеты переполнены
описаниями моего преступления, находятся люди, во имя гуманности взывающие к
гильотине; в бульварных иллюстрациях мои портреты помещаются как портреты
одного из величайших преступников своего времени. Подвергнутый остракизму,
всеми оставленный, в тюрьме, заклейменный именем злодея, предмет всеобщего
возмущения, я - конченый человек.
Видит Бог, что меня мало огорчает презрение общества, не пугает
каторга, еще менее трогает звание злодея и совершенно не беспокоит будущее.
Я принадлежу к числу людей, для которых нет суда, кроме суда своей
совести, которые свое счастье и свое страдание носят внутри себя. Я могу
жить один. В нужде, в изгнании или каторге я останусь тем же Жаном Лурье и
так же буду смотреть на мир, как смотрел, будучи всеми уважаемым, подающим
большие надежды молодым ученым, членом многих ученых обществ.
И сейчас так же твердо смотрят мои глаза, так же непреклонна воля, так
же ровно бьется сердце, так же ясен мой ум, И если я пришел к своему
последнему решению, то человечество повинно в этом столько же, сколько стул,
на котором я сижу в эту минуту.
Причины моего самоубийства, быть может, будут понятны немногим, но так
как ход моей мысли и глубже и сильнее моего слова и я не могу выразить даже
и сотой доли своих переживаний, то пусть имеющий уши, чтобы слышать, и мозг,
чтобы мыслить, сам проникнет в смысл страшной истины, внезапно открывшейся
предо мною, а я буду говорить только о своем пресловутом преступлении.
Вот схема его, как она запечатлена протоколом и газетами:
Я, доктор Жан Лурье, во время своего последнего путешествия по
Центральной Африке силой захватил в рабство молодого негра из племени
кафров, по имени Разу, в глубочайшей тайне привез его в Париж, поместил в
закрытой для всех, уединенной оранжерее и держал его там, в одиночном
заключении, с целью каких-то ужасных опытов. В одно прекрасное утро
несчастный негр, не вынеся утонченнейших мучений, которым подвергал его
доктор Лурье, покончил с собою, повесившись на железном переплете оранжереи.
Невозможность оставить труп в квартире и необходимость, в целях сокрытия
следов преступления, прибегнуть к помощи своего служителя Жозефа послужили к
раскрытию злодеяния, и дело стало достоянием следствия и суда.
Все это так... В интересах истины газеты должны были бы прибавить, что
этот злодей, доктор Лурье, вовсе и не старался скрыть свое преступление и
что предательство Жозефа заключалось только в том, что, внезапно увидя голый
черный труп, он поднял неистовый крик, чем привлек внимание случайных
прохожих, сообщивших об этом полицейскому сержанту. В это же время я,
перенеся бедный труп из его помещения в приемную, уже одевался, чтобы идти с
заявлением в префектуру.
Я не думал скрываться: что я сделал, то сделал... Но мне глубоко жаль
моего бедного Разу, который привязался ко мне, как собака... Я искренно
сознаю весь ужас своего преступления и сам гибну жертвой того же опыта,
которым погубил и бедного негра.
Знающим меня известно, что я посвятил свою жизнь науке, что я
неоднократно рисковал, берясь за самые сложные и опасные эксперименты, с
единственной целью - найти истину, которой думал осветить мир.
Я привил себе сифилис, чтобы доказать действительность препарата
профессора Эгье; я провел шесть месяцев в самом очаге чумы, в Голконде,
производя рискованные опыты с культурой чумных бацилл; я выдержал
мучительный искус двенадцатидневного голода; я, больной цингой и скорбутом,
зимовал на крайнем севере; я, с ружьем в руках и револьверами за поясом,
потрясаемый желтой лихорадкой, шел во главе опасной экспедиции по истокам
Нила; я доказал, что электрический ток свыше 2000 вольт так же безопасен для
человека, как дуновение ветерка, для чего спокойно занял место в кресле, на
котором нью-йоркские гуманисты пытались разрешить задачу о безболезненной
смертной казни...
Все: это, в связи с неустанной, напряженной многолетней, работой в
лабораториях, дало мне звание члена Пастеровского института, уважение
величайших ученых нашего времени и даже некоторую славу если и не
выдающегося ученого, то, во всяком случае, - человека, бескорыстно и
страстно преданного науке.
Теперь все это, конечно, забыто, и я сам вспоминаю об этом вовсе не для
того, чтобы облегчить тяжесть общественного негодования, а только затем,
чтобы стало понятно, почему именно мне было естественно прийти к своему
странному, жестокому и роковому опыту.
Человек, который столько раз жертвовал собственной жизнью ради идеи, и
жертвовал совершенно бескорыстно (ибо умри я как пораженный молнией, хотя бы
во время опыта с электрическим эшафотом, я даже не узнал бы, что вышло из
моей жертвы), имел некоторое основание, если не право, воспользоваться для
опыта и чужой жизнью, раз собственная просто была непригодна для опыта
именно такого рода.
Я не стану говорить о том, каким путем сложных изветвлений мысли я
пришел к необходимости своего опыта, и скажу только, что, посвятив все силы
и самую жизнь знанию, я, естественно, должен был задуматься наконец над
вопросом: в знании ли залог счастья человеческого, добру или злу служу я,
созидая - не разрушаю ли?
О, сколько умных, ученых, совершенно искренних и благородных людей
проводят жизнь в труднейших изысканиях, открывая все новые и новые тайны
природы и ни разу не задумываясь над тем, куда они ведут человечество,
которому служат всеми силами своей души.
Я сам, прививая себе яд ужасной болезни, не думал тогда о том, что,
сохраняя жизнь пораженным индивидуумам, подготовляю целые века страданий для
их потомства - слабоумных, калек, уродов и злодеев.
Да, ученый ищет истину только для ближайшего этапа того пути, на
котором стоит: открывая взрывчатое вещество, он не заботится о том, что его
динамит больше разорвет человеческих тел, чем скал, больше породит ненависти
и преступления, чем машинных двигателей. Ему важно сделать лишний шаг по
пути в вечную тьму, окружающую человечество, а куда ведет этот путь, что
ожидает человека в конце этой дороги, он если и думает, то лишь общими
красивыми фразами - этим непостижимым божеством человечества, во имя
которого оно миллионы лет обливается кровью и слезами.
Вначале было Слово, сказано в книге Бытия, и слово было Бог!.. Но это
было не вначале, это было всегда и есть теперь: слово движет человеческой
совестью и мыслью, словом подменяют непостижимые тайны, во имя слова идут на
смерть. И долг разума, так решил я, не создание новых слов, не утешение
словом, не обман словом, как бы прекрасно ни было оно, а разрушение слова.
Разум должен сорвать маску прекрасных слов с гнилого черепа человеческой
жизни, показать его во всем безобразии и ужасе его. Тогда, когда уничтожатся
все предрассудки, созданные обаянием хитросплетенных слов, когда обнаружится
голая истина, когда падут суеверия религиозные, моральные и философские и
когда люди поймут, что там, под звездами, нет никого, что они беззащитны,
одиноки и несчастны в самом существе своем, тогда они найдут, что им делать.
Быть может, они уничтожат свою бесполезную жизнь, быть может, они убьют себя
и других, быть может, они сольются в истинное братство одиноких, только себе
и между собою близких существ, но, что бы ни сделали они, это будет истиной
и будет лучше того нелепого кошмара, который тянется уже столько веков, как
затяжная, мучительная, безобразная и омерзительная агония.
Это понял я, и так как вся моя жизнь была посвящена неуклонному,
самоотверженному служению знанию, во имя прекрасных слов: "наука, прогресс,
свет и благо для всех", то я и выступил на борьбу со своим собственным
идолом, наиболее живучим из всех созданных словом человеческим.
Во имя этого идола разрушают созданное для блаженства человека,
великое, блаженное незнание, по камешку, по плиточке растаскивают великое
здание громадного,, непостижимого, прекрасного в своей тайне, превращая чудо
в скучную, сухую мелочь научного закона. И, обнажая пышное тело мира до его
скелета, думают, что обогащают мир человека, несут ему счастье и
спокойствие.
Я проклинаю это знание теперь. Но чтобы дойти от рабского служения до
проклятия, я должен был пройти долгий и мучительный путь. Смерть моего
бедного негра была последним связующим звеном - этот опыт, опыт, как сознаю
я сам, величайшей жестокости, был последним опытом.
Мой выбор пал на Разу совершенно случайно и по пустому, даже несколько
забавному поводу.
Это было в Африке ночью, когда наш небольшой отряд расположился
бивуаком на берегу реки, на плоской песчаной отмели, на которую мы вытащили
наши лодки.
Ночь была темная, но звездная. Звезды горели так ярко, как будто здесь
они были ближе к земле. Я сидел один на песке, прислушиваясь к загадочным и
значительным звукам ночи.
Передо мною, тускло поблескивая своей таинственной гладью, лежала река,
в которой медленно колыхались отражения звезд и темного леса на
противоположном берегу.
Воздух не двигался, и спавший жар дня еще давал себя чувствовать сухой,
размаривающей духотой. В лесу, за рекой, неумолчно и жутко подавал свои
голоса дикий лес. Изредка можно было разобрать уханье черной жабы, писк
маленького зверька, может быть, попавшего в когти ночной птицы,
подстерегающий свист змеи и рыхлое рычание голодного хищника. Но все звуки
сливались в одну чужую мне, загадочную, полную своего смысла и своих тайн
музыку. Я слушал ее с жутким, напряженным вниманием и чувствовал себя
одиноким, - окруженным какой-то враждебной, громадной и хищной жизнью. Надо
мной возвышалось залитое огнями бездонное и бескрайнее небо, и как раз над
лесом в недосягаемой вышине сливались в одну точку две звезды.
Я знал пути этих гордых и прекрасных звезд, знал заранее, что именно в
эту ночь они сблизятся, и моему холодному европейскому разуму не казалось
ничего таинственного и непонятного в этом величественном явлении ночи.
Но в этом жутком, душном мраке, в обаянии темной глади вод, голосов
леса и дыхания неведомых ночных ароматов, на гладкой отмели, в одиночестве,
эти высокие знаки вечности, в молчании начертавшие в безграничной бездне
новую форму хода времен, возбуждали во мне какую-то тихую, безнадежную
грусть и едва ощутимый бессознательный ужас перед непостижимой громадностью
вечности и бесконечности.
Я задумался о своей и чужой жизни, вспомнил все свои скитания в
напряженной погоне за тем, чтобы прочесть хотя одну букву в этой
таинственной, развернутой перед глазами человека бесконечной книге
вселенной.
И не впервые, но особенно остро и больно ущемил мое сердце вопрос:
- Полно, не напрасно ли?.. Принесло ли хоть крупицу счастья или хотя бы
спокойствия все то, что так упорно и мучительно удалось мне сделать в этот
короткий срок, который я называю своей жизнью?
Маленькая обезьянка пронзительно закричала в лесу, и невольно
представилось ее человекообразное хрупкое и бессильное тельце, внезапно
забившееся в неодолимых и безжалостных когтях какой-то темной, громадной
силы, распустившей свои черные крылья над ее крошечной, уже окончившейся
жизнью.
В эту секунду это маленькое жизнерадостное существо бьется в
бесполезных усилиях, в чувстве одного ни с чем не сравнимого предсмертного
ужаса. Темные крылья веют над нею, и горят круглые, таинственные, страшные
глаза. Они ждут, когда затихнут последние судороги горячего маленького
тельца, о котором завтра уже ничто не будет напоминать в этом вечно зеленом,
полном света и жизни лесу. Ждут, не мигая, как бы не слыша предсмертных
воплей, не видя судорог, безжалостные и загадочные, как сама смерть.
А еще за секунду перед тем, как над головой пронесся взмах зловещих
крыл, бедная маленькая обезьянка, угревшаяся в своей лазейке, мирно дышала
во сне, утомленная долгим жарким днем веселой, яркой, живой жизни.
Ее конец - один миг ужаса и страдания, быть может, даже и не понятого
ею. Прыгая в зеленых ветвях за каким-нибудь орехом или с пронзительным
визгом радостно раскачиваясь на хвосте над зеркальной гладью вод, маленькое
существо и не думало о том, что где-то, в том же лесу, в сыром и темном
дупле, слепо вращая желтыми круглыми глазами и машинально открывая и
закрывая короткий загнутый клюв, сидит ее бессмысленная, неумолимая,
неизбежная смерть.
Сразу от жизни, полной света, радости и движения, она, сквозь короткий
миг бессознательной борьбы, переходит в пустоту смерти. В ту самую черную
дыру, в которую я, доктор Лурье, в течение десятков лет своей жизни
протискиваюсь совершенно сознательно, разрываемый на части сомнениями,
надеждами, страхом и тоской. Ее великое благое незнание- милосердие природы,
которого лишен я, мыслящий и страдающий человек.
Когда-то я заменял это незнание наивной и смешной, но могучей верой в
бессмертие, в высший смысл и предназначение своей жизни, в мудрую волю
Кого-то, сильнее меня.
Я сам убил эту веру, этот спасительный щит между собой и ужасом
смертного приговора, вскрыв ее пустоту, словно ножом анатома, острием своей
мысли.
Но не уподобился ли я при этом ребенку, который ломает утешавшую его
игрушку только для того, чтобы убедиться, что в ней нет ничего, и выбросить
ее вон, вместе с нею выбросив и еще одну радость своей маленькой жизни.
Мысль моя неотступно вращалась вокруг предсмертного вопля бедной
обезьянки, давно умолкшей где-то, в по-прежнему звучащей тысячами голосов
чаще тропического леса.
Ее забавная маленькая круглая рожица, с глупыми, любопытными глазками,
казалось, стояла передо мной в темноте ночи, над гладью спящей реки. Она
смотрела на меня пытливо и жалобно, точно спрашивая о чем-то.
Почему-то мне вспомнилось, как мать моя у нас на ферме, где я бегал еще
беззаботным мальчишкой, победоносно стуча своими деревянными башмаками,
резала кур. Еще тогда я поражался, глядя на беззаботно клохтавшую курицу,
важно разыскивавшую и проглатывавшую крошечных живых червячков, когда мать с
длинным ножом в руке, подоткнув фартук, уже шла за ней из кухни. Эта курица,
разбрасывая землю лапкой и отпугивая нале
...Закладка в соц.сетях
