Жанр: Драма
Рассказы
...и особо... потому что... да, доктор, я бы хотел попросить, нельзя ли
каждый день теплую ванну?.. Мне почему-то перестали делать, а мне от них
было лучше и вот моему товарищу, - он показал на римлянина, - они тоже очень
помогают... доктор...
Доктор пристально и терпеливо смотрел на него круглыми блестящими
очками, как бы ожидая, чем он кончит. Потом быстро повернулся и покатился к
новому больному.
Остановленный на полуслове полуразвалившийся человек тоскливо
заметался, и судорога беспомощного отчаяния исказила его ужасное лицо. Он
все еще что-то говорил и двигал обрубковатыми руками, точно силясь уцепиться
за что-то.
- Новый? А, да... - сказал доктор, останавливаясь перед сидящим
больным. - Разденьтесь.
Новый больной продолжал неподвижно сидеть.
Сиделка двинулась к нему. Он повернул к ней свою железную шею и
взглянул прямо в глаза блестящим грозным взглядом.
- Это лишнее! - сказал он резко и громко. Доктор пожал плечами.
- Надо же осмотреть, - сказал он.
- Не надо, - так же громко и резко возразил больной.
Круглые блестящие очки изумленно блеснули. В группе белых фигур
произошло какое-то движение.
- Вы, значит, не хотите лечиться? - спросил доктор.
- Нет.
- Но вы больны, - все выше и выше подымая плечи, сказал доктор.
- Знаю.
- И не хотите лечиться?
- Нет.
Доктор развел руками. Белые фигуры шевелились растерянно и недоуменно.
В этой растерянности было что-то глупое, как у людей, уверенно шедших по
совершенно правильному пути и вдруг неожиданно треснувшихся лбами о внезапно
выросшую преграду.
- Но вы больны! - вразумительно и совершенно бестолково повторил
доктор.
- Да.
- Вы умрете!
- Я все равно умру, как и вы... - резко ответил больной.
- Чего же вы хотите?
- Может быть, бессмертия, может быть - просто счастья, - с неуловимой
иронией, в которой было что-то страшное, ответил больной.
Доктор высоко поднял брови, плечи, очки, надулся и превратился в
какой-то белый шар.
- Но это невозможно... Надеюсь, это вы понимаете все-таки?
- Понимаю, и именно потому ничего не хочу. Оставьте меня в покое, - уже
с гневом сказал странный человек, и негнущаяся железная шея его налилась
синими жилами.
Доктор отодвинулся.
- Тогда зачем же вы поступили в больницу? - упавшим голосом спросил он.
- Меня посадили насильно. Это было выше моей воли. Но вы не
беспокойтесь... долго я вас обременять не буду. Не имею никакого желания. До
свиданья... Вы мне надоели!
Доктор и все белые фигуры зашумели, взметнулись, как листья осенью. И
вдруг вся белая толпа повалила прочь из палаты, размахивая руками и
возмущенно оглядываясь. Высокая дверь с шумом захлопнулась, и в палате
настала тишина.
Новый больной все так же сидел на своей кровати. Остальные издали
смотрели на него с удивлением, но он уже не обращал на них никакого
внимания, точно они сразу потеряли для него всякий интерес.
Наконец римлянин засмеялся.
- Это мне нравится! - сказал он. - Красивый жест!.. Вы - стоик!
Новый больной не ответил.
- Что ж, если вам так хочется умереть, то конечно... - продолжал
римлянин, снисходительно улыбаясь. - Но я не понимаю, к чему так
торопиться... это всегда успеется.
- Вы не понимаете! - язвительно заметил четвертый больной. - Ну а я вот
понимаю... Конечно, лучше сразу смерть, чем это бесконечное мучительное
ожидание...
- В жизни все-таки много и хорошего! - раздумчиво перебил римлянин.
- Что?.. Ванны, завтраки и ногти?.. - еще язвительнее возразил
четвертый больной.
- Не только это...
- Ну, глупые книги и цветы, которые завтра завянут?
Гордая и жестокая складка мелькнула между прекрасными бровями.
- Да. Это красиво. И это лучше бесполезного нытья, которое мы слышим
тысячи веков именно от тех людей, которые не умеют в своей жизни создать ни
одного красивого момента, которые живут, как скоты - тупым и пошлым стадом,
которые не знают ни вдохновения, ни экстаза, ни веры, которые дорожат только
своим драгоценным брюхом, которые ноют, гнусят, проклинают жизнь и все живут
и живут, пока сама смерть с отвращением не уберет их в помойную яму...
Он гордо кивнул головой и отвернулся, закрыв прекрасные глаза, будто
ему не хотелось смотреть на тусклую, жалкую, бессмысленную картину, которую
он видел перед собой.
Четвертый больной шевелил дрожащими губами, усиливаясь найти слова. И
вдруг заплакал неожиданно, жалко и беспомощно.
Мальчик испуганно прижался к старику.
- Вот оно... - глухо, но растерянно сказал старик. - Вот оно... без
веры-то... что делается... а?
Он беспомощно зашевелил бородой и развел руками, не находя слов,
позабыв те, что говорил при этом ужасном последнем плаче.
Долго было молчание. Римлянин лежал с закрытыми глазами, и меж бровями
его все не сходила жестокая гордая складка. Мальчик испуганно переводил
глаза с одного лица на другое. Тихий плач, жалкий, как у обиженного ребенка,
с чуть слышными причитаниями и всхлипываниями, слышался из-под одеяла на
четвертой постели.
Старик наконец зашевелился. Он растерянно и как бы виновато посмотрел
на всех и нерешительно спросил:
- А что насчет мальчонки-то говорили, а?
Римлянин открыл прекрасные глаза.
- Они говорили, что мальчик выздоровеет, - сказал он и
добродушно-иронически улыбнулся.
Старик всплеснул руками.
- Боже ты мой!.. Вот... Наука-то, а?
Новый больной неожиданно громко и нагло захохотал.
В палате было темно. Только в углу на железном крюке тускло светился
закопченный ночник и от него жуткие тени ходили по стенам. За окнами горели
далекие огни другого дома, но между ними и окнами палаты стояла черная
непроницаемая тьма.
Все спали. На каждой кровати чернели скорчившиеся неподвижные тела.
Четвертый больной тяжко и нудно храпел, и казалось, его храп, как зловоние,
наполняет воздух. Старик кашлял во сне, и в его старчески дряхлом
покашливании нельзя было узнать того торжественного глухого голоса, который
звучал днем. Точно этого громадного, со сверлящими, как бурава, глазами, с
огромными рабочими руками и торжественным голосом старика подменили и
положили на его кровать дряхлого, страдающего, хлипкого старикашку. Ровно и
трудно дышал римлянин, слабо стонал во сне маленький мальчик. И все эти
звуки сочетались в странную, жуткую мелодию никому не слышного жалкого
страдания.
Только новый больной все так же сидел, неподвижно чернея в сумраке.
Также напряженно белела его голая негнущаяся шея и также блестели немигающие
глаза.
Днем он все время молчал и, казалось, уже не слушал никого. От завтрака
и лекарств, которые прислали доктора, он отказался. Ему предлагали лечь, он
не отвечал. Наконец его оставили в покое, и весь день вся палата была
подавлена его безмолвным присутствием, точно нечто громадное, непостижимое и
зловещее вошло в комнату и придавило всякую жизнь.
Он сидел в глубоком молчании и неподвижности камня. Но если бы
кто-нибудь в эту ночь раскрыл его голову и взглянул на мозг, он отпрянул бы
в ужасе.
В узкой костяной коробке, наполненной жидким непонятным веществом, в
горении которого тайно и непостижимо совершается жизнь, диким хаосом
крутились какие-то образы, как бы озаренные зловещим огнем близкого пожара.
Все - солнце, человечество, крутящаяся в неведомом законе цветущая
земля, образы нежных и прекрасных женщин, величавые купола храмов и пагод,
вершины гордых пирамид, музыка любви, нежная ласка весенних вечеров и
очарование лунных ночей и радость солнечных утр, величие звездного мира,
борьба народов, темное сладострастие, нагота сплетающихся в невыразимом
наслаждении тел, ряды статуй и книг, громы войн, бури океанов и
микроскопическая жизнь неведомых телец, болезни, радости, счастье и горе,
жизнь и смерть, прошедшее, настоящее и будущее, мечта о далеком светлом рае
и образ великого непостижимого Бога, - все в бешеном вихре крутилось в этом
маленьком мозгу человеческом, наполняло его хаосом, расширяло хрупкие
костяные стенки до пределов бесконечности, и вся вселенная, сдавленная и
опоясанная мыслью одного человека, как острым стержнем, пронзалась насквозь:
- Отказываюсь!.. Вне воли моей - отказываюсь!
И в мертвом молчании, в хаосе беззвучной борьбы, где дух гордый и
непреклонный вздымался, как скала над бурей океана, сидела эта неподвижная
человеческая фигура всю ночь. И до самого рассвета, когда побелели стены и
синий холод нового дня встал в палате, все так же блестели неумолимые глаза
и ни на йоту не погнулась железная шея.
На рассвете же больной встал, стремительно и твердо прошел к стене,
снял ночник, спокойно облил керосином свое белье, волосы и халат, со звоном
отбросил стекло и слабым желтым огоньком поджег себя.
Огненным столбом, в черном дыму клубами бешено закрутившимся к потолку,
вспыхнул живой факел и зловещим багровым светом безумно ярко осветил всю
палату, заблестевшие окна, смятенные, кричащие и мятущиеся человеческие
фигурки с жалкими, полными ужаса и отчаяния лицами.
Михаил Петрович Арцыбашев.
Старая история
Собрание сочинений в трех томах. Т. 3. М., Терра, 1994.
OCR Бычков М.Н.
В конце концов дачникам было скучно. Все это был народ, который много
говорил о том, что любит природу, восхищался морскими далями, закатом и
облаками на таинственной вершине угрюмого мыса, но почти все приехали из
больших городов, где природу видели только на картинах и слишком привыкли
думать о ней, как о чем-то волшебном, что может совершенно изменить жизнь и
дать какие-то особенные, невероятные удовольствия. И потому, хотя все было
действительно красиво - и облака на мысе таинственны, и море голубо, и волны
нежны и говорливы, и солнце ярко, - все это казалось однообразным. Хотелось
чего-то необыкновенного... какой-то особенной любви, поэтичной, красочной, в
которой растворились бы тело и душа, как растворяются они, когда совершенно
нагой лежишь на горячем прибрежном песке, в убаюкивающей ванне солнечных
лучей, видишь только небо да море, а у ног тихонько звенит совсем прозрачная
смеющаяся волна, такая маленькая и кроткая, точно серебряная рыбка,
плескающаяся на солнце.
А этого ничего не было. Природа, как всегда, была прекрасна, а жизнь
ленива и скучна. Правда, утром, когда ходили купаться и ныряли в голубой
волне, было весело, но все-таки чего-то не хватало.
Женщины в пестрых костюмах, сверкая голыми руками, отплывали в море и
лежали на воде, точно отдаваясь горячему солнцу. Мужчины с высокого помоста
прыгали в воду, ныряли и фыркали, как тюлени. И те, и другие издали
поглядывали друг на друга. Мужчины волновались, когда видели над волной
круглые розовые руки или неожиданно сквозь щели купальни замечали
неосторожное нагое и стройное, мгновенно исчезающее тело. А женщины смеялись
звонко и нервно, чувствуя на себе жадные взгляды.
Но потом те и другие одевались и выходили на набережную, одетые,
притворяющиеся, что под платьями нет ни наготы, ни желания. Они здоровались,
с любезным оживлением болтали о пустяках и расходились обедать.
Набережная пустела, и бесполезно жгло ее белые камни далекое солнце.
Только на обрыве, над морем, сидели одинокие девушки с книгами, и нельзя
было понять, как могут они читать, когда солнце так горит, и небо такое
голубое, и море такое большое. Иногда они устало опускали книгу на колени и
долго задумчиво смотрели в растопленную солнцем морскую даль, где чуть
мерещились пароходы, плывущие, казалось, в какую-то далекую счастливую
страну. А потом потягивались, закинув руки за голову и выгибаясь стройным,
гибким телом.
Вечером, когда над морем стояла белая луна, вокруг нее небо было теплое
и дальний мыс таял в прозрачной дымке, на обрыве начиналась особенная,
таинственная жизнь. То тут, то там раздавались голоса и странно громки были
только женские. Мужчины бурчали так тихо, что можно было подумать, будто там
одни женщины. И оттого казалось, что они говорят и просят о чем-то таком,
чего нельзя сказать громко. А в звонком и лукаво наивном смехе женщин
отчетливо слышалось:
- Знаю, чего тебе хочется от меня... Может быть, догадайся, я сама хочу
того же... Но я не скажу этого, нет, не скажу...
Это были счастливые, которые уже нашли то, чего им было нужно от этой
солнечной и лунной природы, от моря и теплой южной ночи. А остальные, в
смутном ожидании какого-то счастья, ходили по набережной, слушали
разухабистый военный оркестр, в котором, казалось, было слишком много
барабанов, смеялись повторяющимся остротам и ужинали на поплавках. Им было
скучно и обидно, точно кто-то обманул их.
На том поплавке, который был ближе к музыке, каждый вечер ужинала одна
и та же компания случайных курортных знакомых: веселый доктор, в белой
панаме, с женой - молодой и бледной дамой; известный писатель, большой и
басистый мужчина, с огромной швейцарской трубкой в зубах; больной чахоткой
студент и тоненькая, большеглазая, как будто бы вся голубая девушка, которую
днем постоянно видели с красками, примостившуюся где-нибудь у розовых
камней, облизываемых белой пеной.
Это была дружная компания интеллигентных, неглупых людей. Благодаря
тому, что среди них был известный писатель, многие с любопытством и завистью
поглядывали на их столик и прислушивались к их разговорам. Поэтому писатель
говорил преувеличенно громко и важно дымил своей трубкой.
Должно быть, потому, что среди них была молоденькая, еще не любившая,
но готовая полюбить девушка, такая хорошенькая в своей синей юбке и белой
рубашке с синими полосками, разговор постоянно вертелся около любви.
Каждый говорил о ней по-своему. Доктор отрицал, как счастливый человек,
и когда он высмеивал мнимую поэзию чувства, намекая, что не в поэзии тут
дело, жена его улыбалась и поглядывала на мужа влюбленными, лукавыми
глазами. Писатель, пуская клубы дыма и щеголяя наблюдательностью, вдавался в
тонкости психологии, говорил так хорошо, как будто писал рассказ, но никак
нельзя было понять, во что он сам верит. Больной студент, иронически
покашливая, подпускал пессимизма, и его болезненные колкости, пылающий
румянец на острых скулах и беспричинная злость говорили ясно, как хочется
ему ласки и любви вот такой милой, нежной и чистой девушки. А она слушала
внимательно, серьезно поворачиваясь к тому, кто говорил, казалось,
прислушивалась к чему-то в глубине своей тонкой, целомудренно пытливой души.
- Что вы мне говорите, - злился чахоточный студент, точно боялся, как
бы их речи не вскружили светловолосой и темноглазой головки,
прислушивающейся к каждому слову и бледнеющей от волнения. - - Любовь...
Разбираться в том, есть ли это просто грубый половой инстинкт или какое-то
сложное чувство... шестое чувство... - болезненно покривился он, - я не
буду. Любовь есть факт, а все остальное в высокой степени второстепенно... Я
знаю только то, что в любви нет ничего облагораживающего, как вы говорите,
а, напротив, она унижает и обесцвечивает человека.
Он заметил, как темные глаза испуганно-повернулись к нему, и продолжал,
возвышая надорванный голос:
- Говорят, человек, купивший фарфоровый сервиз, потерял свободу, а тут
не сервиз... Вы чужую жизнь берете. И вечно должны вы помнить, что каждое
ваше слово, каждый ваш шаг отражаются на другом, и притом - на человеке,
которого вы любите, который вам дорог... Это ведь ужасно... Вы не хотите, не
можете и не имеете права огорчить, сделать несчастным, испортить чужую
жизнь... А потому мало-помалу приучаетесь казаться веселым, когда вам
скучно, работать, когда вам не хочется, дорожить своей жизнью, когда вам
нужно поставить ее на карту... Самое натуральное рабство... Говорят, что
любовь есть предпочтение одного перед всеми...
- Зачем же перед всеми? - игриво перебил веселый доктор и переглянулся
с женой таинственным, говорящим взглядом, от которого она покраснела и
притворно погрозила ему пальцем.
Студент покосился на них, подумал, что это пошло, и брезгливо заметил,
как будто вскользь:
- Несчастная любовь - страдание, а чересчур счастливая - пошлость...
Любовь же умеренная, как теплая вода, ни то ни се... и не любовь вовсе...
Так, значит, если правда, что любовь есть предпочтение одного перед всеми,
то ведь это-кастрация... Человек отказывается от всего, что может быть
лучшего, надевает шоры, становится дураком, факиром, который удовлетворен
созерцанием своего пупка и не видит, как мимо проходит каждый день новая
красота, целый хоровод новых возможностей счастья и радости... Да, может
быть, когда-нибудь и додумаются до форм истинно свободной любви, но теперь -
увы! - -единственная форма свободы в половых отношениях, извините за
выражение, проституция.
Писатель, щурясь от дыма, с высоты своего огромного роста посмотрел на
его бледное озлобленное лицо и подумал:
"Бедняга... А ведь он, кроме дешевых публичных домов, ничего не видел в
своей жизни... Так и умрет, не увидев, и будет думать, что прав".
Веселый доктор, которому надоели отвлеченные рассуждения, сказал:
- Во многом вы, конечно, правы... Мужчина и женщина слишком не похожи
друг на друга и ожидать, что они придут к соглашению без тяжких взаимных
уступок, нелепо... Да и вообще... каких только трагических коллизий не
создает эта самая любовь... Вот, например, здесь, недалеко на хуторе, живет
один мой хороший приятель, некто Перовский...
- Перовский?.. А, да... - оживившись, отозвался писатель. - Это
действительно драма...
И, почему-то повернувшись прямо к девушке, он красиво и интересно
рассказал длинную историю.
Этот Перовский еще студентом сошелся с женщиной гораздо старше его. Ему
было лет двадцать пять, а ей под сорок, но она была очень хороша. В прелести
увядающей женщины есть что-то невыразимо обаятельное, напоминающее осеннюю
астру. Трогает красота, которая сегодня так красочна и привлекательна, а
завтра осыплется, как осенний цветок. И в сознании своей последней красы она
становится особенно нежна, дорожит каждой лаской, отдается полно и
бесстыдно, как могут отдаваться только умирающие, для которых уже не
существует завтрашний день. И чем моложе мужчина, чем сильнее в нем запрос
сладострастия, тем ярче чувствует он эту прелесть. Оттого постоянно явление,
что очень молодые мужчины отдают свою первую любовь женщинам известного
возраста.
- Может быть, еще и потому, - говорил писатель, - что в любви такой
женщины всегда есть оттенок материнства, который так трогает и
привязывает... У этого Перовского был когда-то большой голос. Ему прочили
карьеру первого русского баритона... Я помню, как еще в университете барышни
толпой бегали за ним... А эта Лидия Павловна бредила его славой... Она
аккомпанировала ему, ухаживала за ним, берегла его голос, баловала...
создала вокруг него целый культ. Казалось, она готова была на смерть ради
того только, чтобы он имел маленький лишний успех. И надо признаться, что он
ей многим был обязан. Но годы брали свое. Из прелестной женщины она
мало-помалу превращалась в увядшую, немного-таки комичную старуху... Как-то
уже и странно, и больно было видеть их вместе: он - совсем молодой,
захватывающий своим пением и всей своей широкой, богато одаренной натурой,
постоянно окруженный влюбленными девушками, а она - незаметная, комичная,
старающаяся притираньями и фальшивыми зубами продлить неудержимо уходящую
молодость... Над ними стали посмеиваться. Перовский, конечно, не мог этого
не видеть, и страдал. Да он и сам, вероятно, уже тяготился этой
противоестественной связью, томился и мечтал о новом, ярком, молодом
чувстве. Но у него, к несчастью, была глубокая, благодарная, жаждущая
подвига душа. Он не мог забыть прошлого, не мог принести ее в жертву,
страдал и кончил тем, что в жертву принес себя. Он стал уверять и ее, и себя
в мишурности всякой карьеры и уехал сюда, в какой-то хутор... Просто
спрятался от людей и от жизни, которая слишком мучительно тянула его к
себе... Теперь, конечно, все пропало... Он побледнел, потускнел... живут они
в своем хуторке, почти ни с кем не знаются, сажают виноград, копают
грядки... Жизнь кончена... А какая это могла быть красочная, живая,
интересная жизнь...
Девушка в белой рубашке с синими полосками, вся бледная от волнения и
жалости, смотрела прямо в рот писателю темными скорбными глазами. И чувствуя
этот трогательный, печальный взгляд, писатель рассказал эту историю, эту
драму, незаметную и страшную, так торжественно и грустно, как будто читал
чье-то скорбное и святое житие. И веяние печали тихо проносилось над ними.
Даже веселый доктор, давно знавший эту историю и никогда не придававший ей
значения, приуныл, а жена его побледнела, и тайный страх тенью лег на ее
молодое счастливое лицо. Когда писатель кончил и принялся набивать свою
трубку, долго молчали. Слышно было, как за обрывом шумит море, где-то
плещутся весла и несмело запевает молодой голос.
А потом начали спорить. Писатель горячо доказывал, что в этой жертве
есть настоящая красота; студент озлобленно, как личного врага, высмеивал
человека, который из-за какой-то старой бабы отказался от жизни, а веселый
доктор начал ругать эту женщину, которая приняла жертву и не сумела уйти
вовремя.
- Но ведь и она не виновата... - робко заметила его жена.
- Мало ли чего, не виновата... Так, значит, губить человека?
Доктор стал спорить уже с женой, увлекся и так нетактично, уже ни к
селу ни к городу, намекнул, что свой своему поневоле - брат, что молодая
женщина обиделась и чуть не заплакала. От ее зазвеневшего слезами голоса
всем стало неловко, и больной студент, ссылаясь на сырость, предложил идти
по домам.
Было, впрочем, и в самом деле уже поздно. Музыка давно замолкла,
городок затих, набережная опустела, и только редкие огоньки в дальних дачах
говорили о том, что еще не все спят.
Белая луна стояла над черной горой и внимательно смотрела в темную
бухту; так же таинственно и холодно, как смотрела она, когда еще не было
здесь веселого дачного городка и вечное море одно нарушало тишину, плескаясь
о дикие камни.
Писатель и больной студент пошли вместе. Шли медленно, часто
останавливаясь и продолжая спорить. И еще долго в молчании лунной ночи было
слышно, как писатель громовым голосом, очевидно горячась, оттого что
доказывает то, во что и сам не верит, спорил с иронически покашливающим
студентом. Они стояли на набережной, освещенной луной, чернели двумя резкими
тенями и заглушали громкими голосами нежную, звенящую музыку бухты, тихо
поплескивающей в своих каменных берегах.
Как все веселые люди, не выносящие скуки, доктор считал своим долгом
заботиться о развлечении знакомых. Он устраивал поездки к дальнему мысу, в
лазоревых гротах которого, в прозрачной до дна воде, казалось, еще жили
прекрасные нагие русалки с загадочными зелеными глазами. Потом организовал
длинные путешествия в экипажах и пешком в горы, придумывал зажигать сухую
траву на вершинах, и постоянно его белая панама озабоченно рыскала в толпе
по набережной в поисках нового интересного "номера", как он выражался. Но
все это быстро надоело. Скоро даже самые слова "лодка" и "горы" наводили
ленивую скуку. Тогда веселый доктор решил, что пора разнообразить общество,
и вспомнил о Перовском. Ему показалось, что это будет очень интересно, а в
его веселую легкомысленную голову как-то не пришла мысль, что это немножко
жестоко: показывать для увеселения скучающих приятелей человека, который
только тем и любопытен, что в жизни его была тяжелая и печальная драма.
Не пришло, впрочем, это в голову и писателю. Когда доктор поведал ему о
своем намерении вытащить Перовского, он оживленно посмотрел сквозь вечные
клубы дыма и сказал одобрительно добродушным басом:
- Что ж, это любопытно... Непременно приведите его.
И через несколько дней веселый доктор привел на поплавок какого-то
высокого бородатого человека в больших сапогах и синей рубахе.
- Позвольте вас познакомить... Мой хороший приятель, Дмитрий Аркадьевич
Перовский, - сказал он торжественным тоном шарлатана, показывающего какую-то
достопримечательность.
Писатель поздоровался с Перовским как старый знакомый, радушно,
по-приятельски. Жена доктора мило улыбнулась, и в ее преувеличенной
ласковости было заметно желание приласкать несчастного человека. А в темных
глазах девушки появилось то испуганное выражение, которое бывает у очень
добрых и молодых людей, когда им показывают человека, которому уже недолго
осталось жить.
Должно быть, Перовский почувствовал, что на него смотрят как-то
особенно. По его красивому бородатому лицу с немного сумрачными глазами и
резкими морщинами в уголках рта мелькнуло беспокойное выражение. Он сел и
сейчас же схватился за предложенный стакан чаю и, опустив глаза, принялся
перебирать пальцами по краям блюдечка.
- Давнехонько мы с вами не видались, - сказал писатель.
Перовский поднял глаза и сейчас же опустил их.
- Да, давно... - неловко ответил он.
- Ну, как поживает Лидия Павловна? - опять спросил писатель и по своей
привычке прищурился от дыма.
Но тоненькой девушке, испуганно следившей за всеми, показалось, что он
и прищурился, и спросил нарочно. Ей стало стыдно за него. Жаль Перовского
...Закладка в соц.сетях
