Жанр: Драма
Рассказы
...вук: где-то далеко долго и протяжно кричал паровоз.
На другой же день Камский был у доктора.
Высокий рыжий немец, в белом балахоне, с засученными рукавами, из
которых высовывались огромные ширококостные руки, покрытые рыжим пухом и
веснушками, серьезно и молча выслушал его.
Они были знакомы, и доктор знал, что пишет и что думает Камский. Когда,
волнуясь и спеша, Камский рисовал картину галлюцинации, он с удивлением
заметил, что не верит в то, что это была галлюцинация. Страх наполнил его
мозг шевелящимся холодом, мучительным и болезненным ощущением близкого
сумасшествия.
Серые глаза смотрели на Камского спокойно и уверенно, точно доктор, как
по коридорам разрушающегося, но хорошо знакомого ему дома, шел по всем
изгибам больной мысли; И когда Камский замолчал, он стал задавать короткие и
как бы случайные вопросы, из которых незаметно, но неуклонно стало
выясняться, что Камский давно болен и что болезнь лежит в самом характере
его мысли, направившейся в область, недоступную точному мышлению и
расплывшуюся там, потеряв точку опоры, необходимую для правильного хода
жизни.
Было похоже, как будто стальная, идеально чистая и точная счетная
машина ровно и неуклонно откладывает неотвержимую формулу.
Камский сидел на холодном кожаном кресле и чувствовал усталость и
головокружение. Растерянная мысль его, которая прежде вырвалась бы из каких
угодно тисков, слабо билась среди точных цифр, выстроенных доктором в
стройную колонну. Он думал, что доктор не прав, что работа его была именно
тою, которая должна наполнять жизнь человека, но так же ясно видел он
теперь, что болен. Наросший вдруг страх и сомнение стали бледнеть и
расплываться в том, что это было не раз, и этот рыжий спокойный человек
знает все эти явления, как самую обыкновенную и несложную историю. Это была
галлюцинация его больного мозга, но это не пугало, а, напротив, успокаивало
Камского. Что-то, чего не могло принять существо его, уходило прочь, и все
становилось просто и ясно: какая-то частица механизма попортилась и работает
неправильно.
Красные сочные губы доктора продолжали говорить.
- Вы страшно переутомлены своей напряженной и однообразно направленной
мыслью.. Вам, следует на время оставить работу и ехать куда-нибудь на чистый
воздух, солнце и покой.
- Значит, это была обыкновенная галлюцинация? - задумчиво переспросил
Камский.
- О, да! - произнес доктор так, что у него вышло похоже на немецкое "о,
йя". - И чего вы хотите? Мысль, постоянно посылаемая в пустоту, должна же
чем-нибудь питаться. Она питается воображением и перегружает его до странных
снов и болезненных видений.
- Снов? - -повторил Камский раздумчиво. Доктор посмотрел на Камского
так уверенно, и широкие кисти его рыжих рук лежали на белых коленях так
спокойно, что Камский почувствовал к нему полное, немного детское доверие и
рассказал свой сон, совершивший переворот в его настроениях.
И это доктор выслушал, не выказывая особого интереса. Видно было, что
ему известны и не такие кошмары и что суть и происхождение этого странного
сна для негр имеют короткий и определенный смысл.
- Йя, - сказал он, помолчав, - это совершенно понятно. Болезнь идет,
прогрессируя, как всякая болезнь. Сначала головные боли, потом сны, потом
галлюцинации зрения, потом слуховые и так далее. Это, если хотите, шаблон,
но... - В глазах доктора мелькнуло что-то живое, как будто ему пришло в
голову нечто, что ему хотелось сказать и чего нельзя было высказывать.
Легкая борьба выразилась на его лице, и доктор сдержанно и негромко, как бы
немного в сторону, спросил: - Однако скажите мне, почему вы, придавая такое
значение своему сну, не верите в материализованного духа? Это, если хотите,
нелогично.
Разнообразные чувства возникли в Камском, и некоторое время он молчал,
чтобы овладеть ими. Прежде всего его уязвил тон доктора, в котором, как
ящерица в траве, скользнула насмешка; потом он подумал, что доктор чего-то
не понимает, но чего именно, сразу не мог решить. По внешности доктор прав,
и он не имеет никакого основания считать явление галлюцинацией. Но он
никогда не верил в возможность сношений с загробным миром. Тайные силы могли
воздействовать на душу человека, но не мертвецы вставать из могил. И в то же
время Камский понимал, что ставить пределы беспредельной возможности он не
может.
- Это совсем другое, - пробормотал Камский, поморщившись и глядя в
сторону.
Душевные колебания были мучительны и раздражали его, но из самых глубин
существа подымался какой-то неодолимый протест, стихийно выталкивающий
всякую мысль о признании призрака. Это было и понятно и не понятно
одновременно, и Камский разрешил болезненную комбинацию несовместимого тем,
что сказал себе:
- Что я ему стану объяснять?.. Все равно не поймет!
Но доктор уже сам овладел собой, и на его здоровом рыжем лице явилось
прежнее выражение уверенности и спокойствия.
- Прежде всего вы сами должны бороться со своей болезнью. В сущности
говоря, вы напрасно так испугались своего видения. Этим испугом вы только
придали ему силу, которой оно не должно было иметь, если бы вы отнеслись с
известным самообладанием. Что такое галлюцинация? Продукт собственного
воображения... Испугаться галлюцинации - все равно, что испугаться
собственной тени. Надо не пугаться, а бороться... На вашем месте я бы
заговорил со своим призраком, и именно о том, что, очевидно, составляет
скрытую причину его возникновения... Тогда произойдет что-нибудь из двух:
или спокойствие ваше, так сказать, механическим путем уничтожит
галлюцинацию, или ваше воображение не даст вам ответа, и тогда призрак
развеется, как дым, потеряв пищу, необходимую для его существования.
Когда Камский уходил, доктор проводил его до дверей и, на мгновение
опять изменяя своему ледяному спокойствию, сказал:
- Вот ваша мистика!.. Это яд, способный производить ужасные разрушения
в человеческой психике... Вы не хотите ждать, пока наука, в которую вы же
сами верите, откроет вам точным путем тайны жизни и смерти, и предпочитаете
строить не подлежащие никакому критерию гипотезы, только расстраивающие
мозг.
Странная сложность мыслей была результатом визита к доктору.
Окончательно убежденный, что сделался жертвой болезни, Камский вдруг начал
ловить себя на смутных предположениях. Казалось, какая-то невидимая сила,
неотступно боролась в нем с инстинктивным отталкивающим протестом, и душа
Камского металась среди борющихся стихий как былинка во мраке бури.
Галлюцинация повторилась в тот же вечер.
Точно так же в наступившей кристально-чуткой тишине пронеслось нечто,
волнующее сердце непонятной тревогой, и вне определенного момента перед
Камским уже сидел его умерший друг.
- Итак, ты не веришь в то, что я не галлюцинация, не бред твоего
расстроенного воображения, - говорил призрак, и голос его был так слаб и
глух, как будто приходил издалека, сквозь запертые двери. - Ты, такой смелый
и умный человек, хочешь лечиться от истины, которая составляет мечту всего
человечества, в которую ты всегда инстинктивно верил и которая сама приходит
к тебе!.. Неужели ты не понимаешь всего ужаса своей слабости?..
Крепко сжав руки, чтобы не поддаться ужасу и дрожи, Камский,
выпрямившись, сидел на своем месте и широко открытыми глазами смотрел на
призрак. В его горящем мозгу в хаотически-безумном вихре проносились тысячи
мыслей.
- Вот ты даже и веришь, что я не бред, - отвечая его мыслям, тихо
говорил призрак. - Глубины твоего ума чувствуют близость великой тайны...
Что же стоит между нами? Ты веришь в верховную силу и загробную жизнь,
отчего же ты не веришь, что я пришел оттуда?
- Потому, что ты и действительно мираж, - молча отвечал Камский, с
невероятным усилием овладевая слабеющей мыслью. - Это глупо... выходец из
загробного мира в пиджаке... воплощение лишенного плоти... Детский вздор!
- Друг, - сказал призрак, и нечеловеческая грусть прозвучала в его
тихом голосе, - а что если то, что ты всегда считал нелепостью, и есть
правда?.. Ведь всякая гипотеза о загробном мире, как бы она прекрасна и
сложна ни была, так же висит в воздухе, как и самая детская фантазия
библейского пророка... Что бы ни предположил твой ум, он может ошибиться, а
то, что тобой отвергнуто, может оказаться истиной...
"Это я сам говорю!" - подумал Камский.
- Вот ты не веришь уже и тому, что слышишь, - ответил призрак, и голос
его стал еще глуше и тоскливее. - Но если ты не веришь своим ушам, если ты
не поверишь тому, что говорит тебе друг, перешагнувший грань между жизнью и
смертью, чему же и зачем ты будешь верить?.. Если нельзя поверить даже
голосу из-за могилы, то какою же праздною потерей жизненных сил является
тогда всякая мысль о Боге, о загробной жизни! Зачем тогда убивать себя
неразрешимыми загадками?.. Оставь, если так, эту тайну будущему и сделайся
таким же плоским и земным, как и все...
- Я не верю тебе потому, что все-таки не могу знать, пришелец ли ты с
того света или бред, - бледнея от мучительных судорог в висках, возразил
Камский громко. - Докажи, что ты пришел оттуда, скажи... Существует ли
загробная жизнь?
- Ты же видишь меня, - тонко; улыбаясь, сказал призрак.
- Но ты, может быть, бред! - со странным раздражением крикнул Камский.
- Слушай же, - раздался тихий голос, - то, что люди называют душой,
есть особая, стоящая за пределами человеческого восприятия материя, которая
вырабатывается организмом. По смерти организма она отделяется от уже
ненужного трупа, предназначенного простому разложению, и свободно витает в
пространстве.
Голос призрака начал становиться все глуше и тише.
- Мы окружаем вас, живем с вами одним содроганием... Проходят века, и
каждая душа пребывает на земле, пока не пройдет все, что явилось следствием
ее земного бытия... И то, что вносит в жизнь творческое начало, доставляет
ей великое, непередаваемое наслаждение; то, что разрушает жизнь, причиняет
неведомые вам муки...
- Но почему же эти муки и наслаждения? Не все ли равно?.. - сказал
Камский, усиливаясь поймать какую-то мысль, неуловимо скользящую по краю
сознания.
- Потому, что творчество вечно, а разрушение уходит во тьму и в этом -
залог вечной жизни... Когда зло теряет свои корни, и последствия его уходят
из мира, и уже ничего не остается от бывшей жизни души, она сама вторично
умирает, растворяется в вечности, тьме и безмолвии... Будет миг, когда живая
жизнь, преисполненная великого творчества, сольется с теми душами, земная
жизнь которых положила ему начало, и тогда живой и загробный миры станут
воедино и жизнь вечную... И тогда...
- Ты бред! - вскрикнул Камский, вскакивая в неизъяснимом волнении, - ты
говоришь то, что я уже слышал, думал, чувствовал и забыл... Ты - моя мечта!
Ты не говоришь мне ничего нового, ты только повторяешь мною забытое!
- А если это и есть правда? - со скорбью возразил призрак.
Но со странным жестоким облегчением Камский увидел, что призрак
бледнеет, и сквозь него уже виднеется спинка кожаного кресла.
- Ага, ты исчезаешь, ты не выдерживаешь здоровой мысли! - сказал он,
отступая в бессознательном страхе.
- Нет, я ухожу, потому что бессилен бороться с твоим неверием... Я не
могу... Я теперь вижу, что он был прав, что...
Камский сделал усилие, чтобы стряхнуть тяжелый туман, надвигающийся на
глаза и мозг.
- ...что если и мертвые встанут из гробов - не поверят...
Произнес ли это тихий голос, или подсказала собственная смятенная
мысль, но в комнате никого не было, и только мокрый лоб и томительная дрожь
во всем теле говорили о только что пережитом страшном потрясении.
В эту же ночь Камский проснулся от странного ощущения: он вдруг
почувствовал, что с ним происходит что-то особенное. Было темно и ничего не
видно, но Камский ощутил, что руки и ноги его приняли огромные размеры.
Пальцы рук лежали на простыне толстые, как бревна, ноги стягивали одеяло,
как две горы, внезапно поднявшиеся на кровати.
"Новый припадок! - подумал Камский и вдруг почувствовал страшное
облегчение. - Если я теперь галлюцинирую, то, значит, и то было такой же
галлюцинацией".
Голова его горела. Он встал и, с трудом шаря огромными руками и
переступая горообразными ногами, качаясь и страдая, зажег свечу, оделся и
вышел из квартиры, повинуясь неодолимому влечению, на воздух.
Глубокая ночь сторожила город. Была оттепель, и в мокром тротуаре, как
в разбитом темном зеркале, изломанно отражались черные фигуры редких
прохожих. Над заборами уныло размахивали голые ветки. Ветер шумел порывисто,
мрачно гудя по железным крышам и бросая холодные брызги в лицо. Где-то за
темными крышами то падало, то поднималось слабое, дрожащее зарево далекого
пожара и снизу освещало нависшие тучи, при неверном свете его похожие на
поспешно проползающие красно-коричневые брюхи каких-то неведомых гадов.
И оттого темная пустота вверху казалась населенной странно-огромной
жизнью, и в то же время все было пусто, мертво и нигде на необъятном
просторе неба и земли не было ничего, кроме пустоты и мрака.
Камский шел, глядя вверх,, чувствовал себя придавленным к земле тяжелым
и неизмеримо малым.
Через три дня он уехал в Крым. Галлюцинации не повторялись. Только
однажды, выйдя на балкон дачи, с которого виднелось голубое и нежное, как
дымка, море, вершины темных кипарисов и белый, похожий на крыло птицы,
парус, он вдруг почувствовал знакомое странное волнение. Чутко забилось
сердце в совершенно неподвижном теле. Но яркий свет солнца освещал
по-прежнему только радостное море, кипарисы и парус. С моря потянул влажный
ветер и приветливо залепетал краями парусиновой маркизы. Больше Камский
никогда ничего не видел и, чувствуя себя совершенно здоровым, вернулся в
Петербург к прежней работе.
Михаил Петрович Арцыбашев.
Рассказ об одной пощечине
Собрание сочинений в трех томах. Т. 3. М., Терра, 1994.
OCR Бычков М.Н.
Большая светлая луна выглянула из-за черной, растрепанной крыши сарая и
сначала как будто осмотрела двор, а потом, убедившись, что ничего страшного
нет, стала круглиться, вылезать и села на самой крыше, круглая, желтая,
улыбающаяся.
На дворе сразу побелело, и под заборами и сараями легли черные
таинственные тени. Стало прохладно, легко и свежо. Наконец кончился жаркий,
томительный день, и в первый раз вздохнулось всей грудью.
На огороде, спускающемся к реке, капуста стала как серебряная, и под
каждым кочном притаилась маленькая круглая тень; а за огородом заблестел в
воде широкий лунный столб, и на тысячу голосов зазвенели лягушки, точно с
ними приключилась и невесть какая радость.
С улицы уже доносились пискливые звуки гармоники, голоса и смех девок.
На нашем столе, поставленном прямо во дворе, перед крыльцом, голубыми
искорками заблестели стаканы и самовар, во весь свой продавленный бок
постарался отразить круглое лицо луны; это, впрочем, плохо удалось, и вместо
сияющей круглой рожи получилось подобие длинного желтого лимона.
Протянув усталые от дневного шатания по болотам ноги, я, доктор Зайцев
и учитель Милин сидели за столом, а наш охотник - как гордо называл его
доктор - захудалый мещанинишко Иван Ферапонтов, по уличному прозванию -
Дыня, в длинном черном засаленном сюртуке, сам непомерно длинный и худой,
стоял в сторонке и почтительно держал в обеих руках стакан чаю.
Все охотничьи впечатления дня были уже исчерпаны и воспоминания
иссякли, а уходить на сеновал спать все еще не хотелось: уж очень была
хороша ночь, и луна что-то бередила в душе.
Хозяина нашего не было дома - он уехал на ночь в поле, - а прислуживала
нам его жена, высокая худая баба с красивыми злыми черными глазами и
подвязанной щекой.
- Что, Малаша, зубы болят? - спросил, придя в благодушное настроение,
доктор.
Красивая Маланья злобно сверкнула черными глазами, рывком схватила со
стола самовар и унесла в темные сени.
Дыня почтительно, но не без ехидства, хихикнул в стороне.
- Зубы! - загадочно пробормотал.
- Злющая баба! - сообщил нам доктор, почему-то игриво подмигнув, точно
в этом заключалось что-то пикантное. - И скажите мне, пожалуйста, почему это
чем женщина красивее, тем она и злее... Добрые женщины всегда бывают
курносыми, рыхлыми, бесцветными... а вот в такой шельме всегда сто чертей
сидит!
Доктор не то сокрушенно, не то глубокомысленно покачал головой и
вздохнул.
Я невольно вспомнил красивую жену доктора, но промолчал.
- Это верно, что в каждой бабе черт сидит! - отозвался длинный Дыня,
по-своему восприняв изречение доктора.
Маланья шмыгнула мимо нас и скрылась за ворота.
- Муж побил! - совершенно неожиданно проговорил Дыня и засмеялся от
удовольствия.
- Разве муж бьет ее? - с удивлением переспросил тихий Милин.
- А почему - нет? - в свою очередь, удивился Дыня. - Бабу ежели не
бить... - Он выразительно присвистнул и засмеялся. - Бабу бить необходимо! -
помолчав, прибавил он веско и с несокрушимой уверенностью.
- Да за что же он ее бьет... такую красивую? - тихо сказал Милин.
- Красивую!.. - с негодованием фыркнул Дыня. - Может, за то и бьет, что
красивая!
После этого загадочного объяснения все примолкли.
Луна лезла прямо на стол, что-то тревожила и будила в душе. Черные злые
глаза красивой бабы, которую муж бьет за то, что она красива, беспокойно
стояли перед нами. Стало грустно и жаль чего-то.
Черный сеттер доктора, Укроп, неожиданно вылез из-под стола, потянулся
на всех четырех лапах, помахал хвостом, ни к кому, собственно, не обращаясь,
и, подняв узкую морду с большими блестящими глазами, долго смотрел на луну.
Потом, вздохнув, свернулся клубочком прямо на дорожке, в пыли, спрятал морду
в лапы и затих.
- Вот вы говорите, что женщину не бить нельзя... - вдруг начал доктор,
- а почему?
- Известно почему, - от себя негодующе прибавил Дыня.
Милин кротко пожал плечами.
- Ну, что за вопрос, Николай Федорыч... Бить женщину... это уж,
по-моему...
- Что, по-вашему?..
- Нет, это уж вы Бог знает что! - протянул Милин как будто даже
несколько обиженно. - Во-первых, женщина слабее вас, а во-вторых... ну, это
- понятно!..
- Ничего мне не понятно!.. Я ведь и не говорю, что женщину надо
непременно бить, - с нетерпением перебил доктор. - Зря бить никого не
следует... Но ведь есть такие случаи, когда нельзя не бить... Если, скажем,
хулиган на вас нападет, вы что же, ему реверансы делать будете, что ли?
- Так то хулиган!
- Ну, а если и не хулиган, а так просто кто-нибудь заедет вам в
физиономию, так вы будете справляться, не слабее ли он вас?
- Это совсем другое дело!
- Странное дело! - не слушая, продолжал доктор. - А разве хулиган не
может оказаться слабее вас в десять раз? Да иная баба сто очков вперед
другому хулигану даст!.. Так на этом основании надо сложить руки: лупи, мол,
в свое удовольствие, потому что ты слабее меня...
- Ну, что вы, ей-Богу! То хулиган, а то женщина... И сами вы прекрасно
понимаете эту разницу, а только так, нарочно спорите!.. - возмутился Милин,
и при луне отчетливо было видно его болезненно-удивленное лицо.
- Нет, не понимаю!.. Вообразите, что не понимаю!.. Что, вы не видали
разве женщин вздорных, грубых, злых, сварливых, которые лезут вам в нос и
уши, отравляют жизнь, расстраивают нервы и здоровье?.. Женщина! Если ты
женщина и требуешь к себе какого-то особого рыцарского отношения, так и
держи себя рыцарской дамой. Будь женщиной такой, чтобы иного отношения,
кроме самого рыцарского, и не понадобилось!.. Слабее!.. Ну и помни, что ты
слабее, и не лезь... Помни, что тебя щадят, так это именно только щадя твою
слабость, из великодушия сильного, а не...
- Это другой вопрос, - перебил Милин, начиная горячиться, - а бить
женщину, бить существо, которое гораздо слабее и не может ответить тем же,
гадко и омерзительно. И я уверен, что хоть вы и спорите, а у вас у самого
рука не подымется на женщину... Бить женщину!.. Тьфу, мерзость!.. Разве вы
могли бы уважать мужчину, который бьет женщину?
Доктор язвительно усмехнулся.
- А меня вы уважаете?
Милин воззрился на него.
- Что за вопрос?
Доктор скривился еще язвительнее.
- Нет, вы ответьте!
- Ну, конечно... Я уверен, что...
- И совершенно напрасно уверены! - со странным полусмешком возразил
доктор. - Придется мне, значит, лишиться вашего уважения!..
- Разве вы... - неловко начал Милин.
- Да-с... Я единственный раз в жизни побил человека, и этот человек
была женщина!
Милин растерянно развел руками, что-то хотел сказать, но издал только
неопределенный слабый звук, точно пискнул.
Всем стало неловко.
Луна поднялась выше. Теперь она была маленькая и белая. На улице
по-прежнему раздавались звуки гармоники, голоса и смех. На самом краю
деревни кто-то, должно быть, пьяный пронзительно и дико закричал. Черный
Укроп заворочался и чихнул, не то от пыли, не то от лунного света, который
лез ему прямо в морду.
- Вы вот как будто сконфузились за меня, - опять заговорил доктор, - а
я вам скажу, что единственное, что я испытываю, когда вспоминаю этот случай,
так это жгучее удовольствие!.. И именно потому, что это не была какая-нибудь
там символическая пощечина, а самая настоящая затрещина: с ног слетела!..
Дыня засмеялся.
Милин недоумевающе пожал плечами.
- Н-не пон-нимаю! - гадливо протянул он и низко нагнулся к стакану с
совершенно холодным чаем. Доктор помолчал.
- Мне все-таки не хочется лишиться вашего уважения, - полуехидно,
полуискренно проговорил он, - а потому я лучше расскажу вам, как все это
вышло...
Милин выжидательно воззрился на него.
- Видите ли, я должен оговориться, что это было очень давно, еще во
времена моего студенчества, когда жизнь проклятая еще не приучила меня не
возмущаться ничем. Конечно, теперь ничего подобного со мной быть не может,
но думаю, что это вовсе не делает мне чести! Доктор вздохнул и как будто
призадумался на мгновение. Глядя на его толстое, обрюзгшее лицо, я невольно
подумал: "Да, теперь тебя вряд ли чем проймешь!"
- Ну, так вот-с... Было это летом, когда я перешел на третий курс. По
рекомендации одной этакой благотворительной дамы получил я урок у профессора
Н.. заниматься с его дочерью по...
- Н.? - быстро переспросил Милин. - Это тот самый, который...
- Вот именно-с... "тот самый, который"... - с ударением повторил
доктор. - Вот именно, да!.. Ну-с, урок был во всех отношениях завидный:
вознаграждение прекрасное, местность, в которой было имение профессора,
самая живописная, а кроме того, и сам профессор был авторитетом не только
для нас, студентов... Имя его гремело даже за границей, и хотя он уже давно
нигде не читал по особым обстоятельствам, но это, конечно, только окружало
его известным ореолом в глазах тогдашней молодежи. Вся интеллигентная Россия
относилась к нему с величайшим уважением, и он этого заслуживал: помимо
того, что это был замечательный ученый, он проявил себя смелым и честным
гражданином, а тогда это ценилось высоко!.. Мне завидовали все товарищи, и,
ей-Богу, я испытывал некоторую гордость, точно был не случайно приглашенным
репетитором, а и в самом деле чем-то близким к великому человеку. Поэтому
вам, конечно, понятно, что ехал я с замиранием сердца, готовый к полному
преклонению, и весь внутренне подбирался, мечтая показать профессору, что я
достоин его выбора, хотя выбора, собственно, никакого и не было!..
Приехал я поздно вечером. Меня встретил сам профессор, отвел во
флигель, где была приготовлена для меня прекрасная комната, позаботился о
том, чтобы мне дали ужинать и чаю, немного поговорил со мною об
университете, и все так просто и ласково, что мне даже немного неловко
стало: чувствовал же я, не мог не чувствовать, что в сравнении с ним я -
мальчишка и щенок, полное ничтожество и больше ничего!.. И стыдно мне стало,
что я собирался поражать его своими блестящими качествами, которых у меня не
было!.. Теперь я уже, конечно, и охладел, и огрубел, но тогда был у меня еще
искренний энтузиазм, умел я ценить человеческий гений.
Милин сочувственно и значительно кивнул головой.
- Ну, одним словом, когда он ушел, пожелав мне спокойной ночи, я был в
большом волнении, очарован и восхищен, даже тронут, и все думал о том, что
вот именно таким и должен быть настоящий большой человек: простым,
деликатным и ровным со всеми, потому что ему нечего бояться и некому
завидовать. И в самом деле, было в нем что-то обаятельное: высокий седой
старик, с совершенно молодыми блестящими глазами и такой добродушно-милой
иронической улыбкой, что никак нельзя было понять, считается ли он со своим
собеседником серьезно или смотрит на него, как на ребенка... И это не
обижало, а напротив, трогало, как трогает, например, когда большая, сильная,
добрая собака, с такой, знаете, умной, серьезной мордой, позволяет себя
трепать за уши какому-нибудь длинноухому легкомысленному щенку... Может
быть, сравнение неподходящее, но...
Доктор немного запутался, но Милин выручил его, опять сочувственно
кивнул головой.
- Я, знаете, был тогда немного застенчив, как все вообще самолюбивые
юноши, но с профессором почувствовал себя сразу так легко и просто, что даже
странно мне показалось: да полно, мол, тот ли это, который
...Закладка в соц.сетях
