Жанр: Драма
Хлебозоры. Хозяин болота.
... обвешана чуть ли не вся стена. По примете, счастье должно было не
переводиться в его доме.
А сколько еще всего этого оставалось в земле?
Только вот гигантских черепов и костей ему больше не попадалось. Однако это
теперь не
смущало.
- Зато сколько народу жило! - восклицал он, обращаясь к дяде Федору. -
Погоди, я еще
сосчитаю!
Дядя Федор к тому времени совсем оглох. Он не слышал, что ему говорят, и жил
как бы сам по
себе. Позвоночник его окончательно затвердел, но характер стал мягкий и даже
какой-то
нерешительный. Ко всему прочему, от военной деловитости и практичности он
шатнулся в сторону
созерцания. Он редко теперь смотрел себе под ноги - возможно, что не давал
позвоночник -
больше вперед, вдаль и ввысь. Смотрел, тихо улыбался и все время кого-то
благодарил.
- Ну, вот и спасибо, - говорил он благодушно. - Еще один день прожили. И
день-то хороший
удался.
Дядя Леня пересчитывал экспонаты своего музея, сортировал деревянные протезы,
выкопанные
из земли, стараясь угадать который его работы, а который - чужой, и успевал еще
толковать о
судьбе всего человечества; дядя Федор же глядел мимо него выцветшими белесыми
глазами и
радовался:
- Погодка-то нынче какая стоит! Воздух сладкий и дышится легко, будто в
детстве... И за это
спасибо!
Наверное, он бы еще и кланялся при этом невесть кому, да мешал негнущийся
позвоночник.
Потом что-то случилось и с самой Рожохой...
Наверное, изменилась сила течения и его направление. Великановский берег
начало стремительно
подмывать. Он валился с такой скоростью, что не успевала отступать и приживаться
на новом месте
некогда вездесущая черемуха. Наконец, упал в воду последний куст, и в земле,
видно, не осталось ни
единого корешка, чтобы дать новые побеги. Обрушилась лаптошная поляна, полетели
в воду прясла
огородов, затем и сами огороды. Река подступила к крайним избам и неожиданно
сверху донизу
оголила сруб единственного великановского колодца с самой вкусной по округе
водой. И все сразу
увидели, что пили всю жизнь из Рожохи, думая, что пьют из неведомого под землей
родника:
водоносный пласт был на одном уровне с рекой и ни у кого не возникло сомнений,
откуда поступала
вода. Скоро колодезный сруб побелел на солнце, высох и стал напоминать какой-то
диковинный
ребристый скелет.
Постепенно начали зарастать и поля. Их распахивали только вокруг бывших
деревень, а те, что
были среди лесов, сначала считали пастбищем и на целое лето пригоняли сюда скот
с центральных
усадеб, однако скороспелый осинник молниеносно стал захватывать пустующие земли
и в два года
заполонил выгоны так, что его не могли выбить и вытравить даже стада коров.
И только перестали сеять хлеб на этих полях, как пропали в наших местах и
хлебозоры. Летние
ночи сразу потемнели, а ранней осенью так и вовсе хоть глаз коли. И грозы над
Божьим озером
поутихли; иногда навалится туча, набежит от нее ветер, путая травы и вершины
густых березняков,
- кажется, вот-вот разверзнется небо, и полыхнет огонь, и ударит гром, так что
зазвенит в ушах, и
ты, словно срубленный, упадешь на колени Однако где-то в утробе тучи буркнет
несколько раз, и
она, сытая электричеством и влагой, начнет сыпать мелким, долгим дождиком, как в
предзимье.
А великановский берег все валился и валился. Вот уже и сруб колодца,
оголенный со всех сторон,
оторвался от берега, но так и не развалившись, ушел в воду и остался так стоять
нелепый и странный.
В сильный ветер поскрипывал вороток и позвякивала цепь о бадью, аккуратно, похозяйски
перевернутую на устьевом венце.
Глянешь - и подступает к сердцу целомудренный детский страх...
Однако на той стороне Рожохи, прямо напротив Великан, намывался чистый, не
тронутый
человеческой ногой песок. Цветом белый-белый, и лишь чуть зарябленный ветром,
отчего
кажущийся полосатым, если смотреть издалека. Да еще у самой воды заметны были
крестики
птичьих лапок.
Дикого окраса песок этот нарастал с каждым годом ровно настолько, насколько
обваливался
великановский берег. Стерильный песок вначале зарастал густым хвощом и
хлыстоватым тальником,
но скоро его задавливали молодые черемушники. Так что выходило, будто и они
переселились на
другую сторону.
Да не просто переселились, а, рухнув с нашего берега в Рожоху, вымокли там,
отмылись и потом
отбелились на солнце, как отбеливаются домотканые холсты.
Можно было бы сказать, что река, совершая эту ликую разрушительную работу,
ищет новое,
удобное русло, бунтует и омолаживается, чтобы стать еще краше и чище. Но все ее
подобные
устремления заканчивались всегда одинаково, и примеры тому были. Рожоха
выписывала огромную
петлю с узким перешейком-горловиной, затем пробивала ее, прорывалась и
становилась прямой,
негнущейся и скучной, как водосточная канава. А прямые реки - увы! - всегда
мутные и грязные.
Может, потому в природе и не бывает прямых рек?
Старое же русло - долгая часть жизни реки, скоро отмирало, и отмытые,
ослепительно белые
пески покрывались илом, затягивались тиной, осокой и дурным кустарником. Старица
еще некоторое
время лежала возле реки, словно потерянное ожерелье, еще поблескивала загадочно
темнеющая вода,
потом берега и вовсе заболачивались, обрастали кочками, а русло заносило вязкой
глиной. Ступишь
в воду - вода пузырится, словно испускает последний горький вздох.
Но пока было неизвестно, что на сей раз задумала Рожоха. Она подошла к самым
крыльцам изб,
дотянулась до белых лесов Божьего озера и вдруг замерла в нерешительности.
Оставалось лишь
гадать: может, постоит и уйдет в прорву по прямому руслу, не нарушив жилья, а
может, привыкнет,
приживется и будет стоять у порогов до скончания веков?
Ведь зачем-то она отстирывала весь тот берег, зачем-то выбеливала его, словно
избу к празднику?
Если весенним днем после черемуховых холодов глянуть на ту сторону с нашего
берега - от
белизны и глазам больно...
Томск - Ленинград - Вологда 1979 - 1988 гг.
ХОЗЯИН БОЛОТА
1.
В ясные лунные ночи над Алейскими болотами слышен тревожный, нарастающий
шорох. Он
начинается где-то в центре, от большого и глубокого озера, и ползет к лесистым
берегам, напоминая
утробное ворчание таежного пожара-низовика. Можно было бы сказать, что это ветер
разгоняется по
неоглядной мари и шелестит жесткой, болезненной травой, но в такие минуты под
белым лунным
светом замирает даже осиновый лист и камышовый пух со зрелым семенем застывает в
теплом,
влажном воздухе.
А когда промчится над Алейскими болотами шорох и пропадет в береговом
дурнолесье,
возникает другой звук, еще более непонятный. Будто огромный зверь крадется по
гибким топям, с
мучительным трудом выдирая ноги из густого торфяного месива. Каждый раз глухое
чавканье
приближается к берегам, но неведомый чудо-зверь, видно, не любит сухого места и
поворачивает
назад. Если в это время или хотя бы рано утром оказаться на болоте, то можно
заметить петляющую
цепочку оплывающих воронок, из которых пузырится газ, и выдранную с корнями
траву. Но чуть
запоздай - и хлябь проглотит все следы.
Как-то весной к деду Аникееву пришел человек, одетый в скрипучий кожаный плащ
и такую же
кепку с подвязанными ушами. На плече у него висел толстый короб вроде саквояжа,
а на шее -
штук пять разнокалиберных фотоаппаратов.
- Ты, говорят, знаешь, где черные журавли на болоте живут? - спросил он.
- Да знаю... - буркнул дед Аникеев. - А что тебе журавли-то?
- Снимать буду, - заявил человек, - по заданию журнала.
Дед Аникеев, по прозвищу Завхоз, молчком обулся, прихватил ружье и повел
фотографа на
болото. Если надо - чего же не показать. Пускай снимает. Птица редкостная,
слышно было, только
на Алейских болотах живет да еще в Китае.
Привел Завхоз фотографа, показал место, откуда снимать, а сам в поселок
собрался. Дело было
под вечер.
- Ты ружье-то возьми, - посоветовал он фотографу. - Обратно пойдешь -
занесешь.
- Твое ружье, дед, мне ни к чему, - гордо сказал тот. - У меня свое есть,
мирное.
И вынул из короба чудной какой-то аппарат с ружейным прикладом и длинной
трубой.
- Возьми, возьми, - настаивал дед Аникеев. - Если что жуткое почудится - хоть
пальнешь
вверх. Отпугнешь мало-мало, да и самому посмелее станет.
- Кого здесь пугать? - рассмеялся фотограф. - Животных я буду снимать, а
болотных чертей
не боюсь.
- Ну, гляди сам, - уклончиво ответил Завхоз. - Луна-то, ишь, подсолнухом
висит. Хозяин,
поди, бродить станет.
- Ладно, дед, разыгрывать-то, - добродушно сказал фотограф и щелкнул Аникеева
фотоаппаратом. - Я сказки и почище твоих знаю. Вот вернусь с болота - расскажу,
если хочешь.
Однако Завхоз не обиделся, а только покряхтел и еще раз глянул на луну.
- Тогда хоть ори, - посоветовал, - ори, если тошно станет. От крика-то не так
и страшно
будет.
Глубокой лунной ночью фотограф прибежал к деду Аникееву взмыленный,
растерзанный и
страшный. Пропал куда-то короб, кепка и два фотоаппарата. А вместе с ним - дар
речи.
К утру Завхоз отпоил его медовухой, просушил мокрую одежду и принес
растерянные на болоте
аппараты. Хорошо, луна светила - хоть иголки собирай. Фотограф, слегка заикаясь,
рассказал, что
из болота к нему выползло чудовище. Головка маленькая, змеиная, с серыми
внимательными
глазками, а тулово с хороший амбар величиной и зубьями по хребтине.
- Он был, - уверенно сказал дед Аникеев. - А снять-то ты догадался, нет? Для
науки карточка
в самый раз бы пошла, Ивану бы Видякину показали.
- Оторопь взяла, - признался фотограф, - жуть обуяла.
Так или не так было с фотографом на Алейском болоте, неизвестно. Однако эту
историю в Алейке
рассказывали, ссылаясь на то, что Завхоз врать не будет. На огромном болоте
какого только зверья и
птицы не водилось. В глубине, на узких осиновых гривках жили камышовые коты, в
непроходимых
кочкарниках гнездилась выхухоль, ближе к озеру - ондатра, на самом же озере,
бездонном и
чистом, плавали лебеди.
И черные журавли из всего множества российских болот почему-то выбрали именно
это.
Может быть, потому, что с высоты Алейское болото похоже на зоркий
человеческий глаз...
2.
"... В прошлое время, когда из Алейки еще самолеты летали, я поднимался один
раз над болотом,
- писал Завхоз. - Истинно на глаз походит! Осинничек, что по краю вырубов нарос
- чисто
реснички. А сама марь с высоты-то белая-белая. Это от травы так кажется. Белок
да и только!
Раньше, когда воды в болоте доставало, он даже голубоватым был немного, как у
ребенка. Озеро
стоит в самой середке и от этого похоже на зеницу. Его с берегов-то не увидишь,
далеко. Только с
самолета и можно. Я пацаном и не ходил к озеру ни разу. Пройти было невозможно,
топь да топь.
Наши мужики зимой туда пробирались, рыбачить. Озеро-то не замерзает - вот какая
штука! Кругом
все речки во льду, и другие озерушки тоже, а этому хоть бы что, лишь пар валит,
как из бани, но
вода-то - зубы ломит. Так вот нынешние ребятишки чуть не каждый день туда
шастают, скоро уж
на великах ездить начнут. Раньше вода держалась, но как лес вокруг повыбрали -
сохнуть стало. А
такие бора были! Сосны по двадцати метров, глянешь на макушку - шапка валится.
Сейчас на этом
месте саженцев насадили, да что толку. Осинник прет, глушит. А осина - дерево
дурное и толку с
него нету. Мне бывший директор леспромхоза Богомолов говорил, дескать, не пиши
ты, Никита
Иваныч, жалобы, не булгачь народ. Вырастут саженцы и будет тебе вода в болоте.
Успокаивал,
значит, бдительность мою тупил. Но сами посудите, товарищи: пока эта сосна-то
пробьется сквозь
осинник да вырастет? За такое время не только болото - озеро высохнет. Ведь если
подумать-то -
когда сосна поднимется, ее же спилить захотят. Зря сеяли, что ли? Оттого и пишу
жалобу!
Богомолову что, леспромхоз закрыли - он на новое место укатил, опять директором
поставили. Мы
же тут остались, ехать нам некуда. В давние времена Алейка, считай, с этого
болота кормилась. По
осени утка да гусь как поднимется - небо черно. А сколь пушнины добывали! Рыбу с
озера
волокушами перли. Теперь туда ребятишки с котелками, с удочками ходят. А что,
если и журавли
улетят? Соберутся да махнут в Китай. Им-то все равно где жить, им наша граница
вовсе не рубеж
Отечества, лишь бы хорошо было.
Ведь я что хочу предложить-то? Нельзя ли воду на болото запустить? Там
недалеко речушка есть,
маленькая и совсем почти бесполезная. Вот бы ее завернуть-то?! Канал бы прорыть
через одну
горушку и пустить на болото? И не шибко дорого станет, я все сосчитал. Пару
бульдозеров, человек
десять рабочих, взрывчатки с тонну (это чтоб зимой мерзлоту рвать), ну и труб
железобетонных
километр, а то и меньше. Разве это дорого, чтобы чудо такое спасти?"
Завхоз почуял, что дошел до самой главной мысли, и у него от нетерпения
затряслись руки. Он
бросил авторучку и стал вертеть самокрутку. Она вышла уродливой, толстой, но
Завхоз плюнул на
это, прикурил. На кухне сразу завоняло махоркой, дым потянуло в горницу, и тут
же послышался
сердитый со сна голос бабки Катерины:
- Опять куришь? Смолзавод, а не изба, истинный Бог! Ступай-ка на улку! Летом
бы хоть
пожалел, не травил...
Завхоз спорить не стал и перебрался на крыльцо. Он услышал, как под горой, на
луговине,
скрипел одинокий коростель и эхо слабо крякало на другой стороне реки. Еще гдето
далеко, в
молодых сосняках, монотонно и бесконечно трещал козодой, да Иван Видякин, как
всегда
припозднившись, тюкал топором в своем дворе. Вот и все ночные звуки в Алейке. До
утра просиди
- ничего не услышишь. "А раньше-то как шумно было да весело, - сокрушенно
подумал дед
Аникеев, - на гармонях играли, парни дрались, девки визжали..."
Однако он тут же оборвал грустные воспоминания. "Все раньше да раньше! -
передразнил он
себя. - Чего вздыхать-то? В молодости всегда кажется, что веселей жили. В
старости какое же
веселье? И дураку понятно..." Самокрутка трещала и при затяжке бралась пламенем
газета. Завхоз
мысленно перечитал написанное письмо и отметил, что он вообще слишком часто
употребляет это
слово - раньше. Чуть что, так сразу - эх, как хорошо было раньше! Вспомнилось, и
Богомолов к
таким высказываниям всегда придирался. "Ты, Никита Иваныч, будто очень тоскуешь
по старым
временам? - подозрительно спрашивал он. - Может, тебе царские времена больше по
душе были?"
- И-их, сучий потрох! - выругался Завхоз и затоптал окурок. - Ну, если такой
же станет
жалобу читать? Тоже прицепится еще...
Он вернулся в избу и сел за стол.
"На тему про болото я писал уже несколько раз во всякие организации, -
продолжал он. - И
наперед хочу сказать, что я не голосую за старые времена, потому как я -
фронтовик, имею две
медали и одну контузию. А в двадцатом партизанил и бил у нас на Востоке япошек.
Правда, мне
было тогда четырнадцать и в партизаны меня взял батя, чтобы белые не
мобилизовали. Выглядел-то
я на все восемнадцать. Так вот. Еще хочу предупредить, что за ранешное время на
болоте дичь всю
не перебили и рыбу не выловили. А то Богомолов всегда стращал, дескать, чего ты
хай подымаешь?
Сам виноват, меры не знали в добыче. Я хочу сказать - напротив. Раньше-то верная
мера была:
обеспечил себя на зиму, запасся - и хорошо. А теперь прут и прут каждый год, как
в прорву, зимой,
летом. Природа-то не поспевает..."
Завхоз снова бросил писать и развязал кисет. Опять его поволокло на проклятый
круг - раньше и
сейчас. Мысли путались и суть ускользала. Ему хотелось написать жалобу так,
чтобы все сразу
увидели Алейское болото, обрадовались ему, что оно есть на земле, и полюбили.
Для этого деду
Аникееву следовало чем-то сильно заинтересовать людей и начальников, которые
прочитают его
жалобу. Про зверье он написал, но выходило не так любопытно.
- Катерина! - позвал он старуху, внезапно осененный идеей. - Слышь, а про
чудище-то
написать или нет? Ведь старики-то, говорят, видели, и фотограф этот видел.
- Пиши, - безразлично ответила Катерина. - Только с твоей писанины толкуто...
Смешишь
людей на старости.
- Ничего, - мирно сказал Никита Иваныч. - Попомни мое слово - будет толк. Я ж
теперь в
саму Москву пишу! К Правительству.
Старуха протяжно вздохнула и затихла.
"Старые люди, что жили в Алейке еще до революции, и другие потом, особенно в
войну,
сказывали, будто видели на болоте и в озере какое-то животное, шибко уж
страшное. Голова
маленькая, ровно у коровы, а тулово огромное, с барак размером, если не больше,
и с пилой по
хребту. Сам я не видал, но сколь раз слышал, как оно ползает и чавкает хлябью. В
лунную ночь
летом всегда слышно. Сначала шорох пройдет, потом оно ходит. У нас это животное
с давних пор
зовут Хозяином. Недавно был у меня ваш столичный фотограф из журнала "Огонек",
приезжал
снимать журавлей. Вы его можете вызвать и спросить, он видал. Я, конечно, в Бога
не верую и во
всякую нечистую силу, но надо бы проверить ученым. Вдруг, правда, оно живет у
нас? Журавли-то
ведь живут! Нигде нету - у нас есть! Плохо, фотограф тот снять не успел,
разволновался маленько.
Да и все говорят: если Хозяина увидишь на болоте - оторопь берет, больно чудной
он, не
привычный глазам и нервам. Однако еще, сказывают, счастье большое выпадет тому
человеку в
жизни. Во всем удача будет".
Он подумал, что бы еще такое написать, но после Хозяина все читалось бы
неинтересно. Завхоз
еще раз попросил принять участие в судьбе Алейского болота, подписался и собрал
листочки.
"Поглядим! Еще какой толк будет! - мысленно поспорил он с женой. - Раньше-то я,
дурак, то в
район писал, то в область. А в Москве долго чухаться не станут. Враз порядок
наведут... Эх, еще бы
приписать, чтобы Богомолова наказали. Огрели бы как следует и вытурили из
директоров как
вредителя родной природы".
Потом он еще вспомнил, что забыл рассказать про карьер на окраине болота, в
котором добывали
торф. Ямищу вырыли - деревня влезет. Когда всю деловую и неделовую древесину
выбрали в
округе, Богомолов, чтобы продержать леспромхоз, еще года два добывал торф и
возил его на паузках
куда-то в колхоз на удобрение. Карьер потом залило водой - густой, вонючей,
Богомолов утопил
там бульдозер и отстал, наконец, от болота. А яма-то - вот она, стоит, и теперь
Алейское болото
хоть и похоже еще на человеческий глаз, но в уголке этого глаза будто слеза
накопилась и вот-вот
упадет...
3.
Рано утром дед Аникеев отправился к Ивану Видякину.
Перед тем как выйти на улицу, Никита Иваныч заглянул на чердак, где спала
дочь Ирина.
Подумал сначала ей дать жалобу прочитать. Ирина приехала в Алейку на пейзажи.
Гордился Завхоз
дочерью. Это надо же - художницу вырастил! Ходит теперь по селу или по лесам и
все рисует. Дед
Аникеев в живописи понимал не много, самое главное было для него, чтобы картины
выходили как
живые. Однако у Ирины поселок - родная Алейка - отчего-то напоминал пасеку,
выставленную
весной на гари: дома, как ульи, бугры какие-то, овраги, и все это в красных
сполохах, словно
коневник так буйно зацвел, что всю пасеку начисто и закрыл. Алейское же болото и
вовсе на себя не
походило: желто-серый туман и несколько хворостинок торчит. Никита Иваныч
однажды по
недомыслию спросил, почему это у дочери картины такие плохие выходят, а та
обиделась. Несмотря
на это, Завхоз дочь свою уважал и жалел. Тревожно было за нее - тридцать второй
год, а она еще не
замужем. Не берут, говорит, устарела. Несколько раз Никита Иваныч пытался узнать
причину, она
же все свое талдычит. И чудно она про жизнь рассуждает. Все у нее получается,
как на картинах:
вроде похоже, но какая-нибудь ерунда затесалась и все портит, как те сполохи.
Дай ей жалобу
прочитать - она, чего доброго, и не поймет, зачем написана.
Иван Видякин жил на другом конце Алейки. По пути к нему Завхоз мог зайти еще
и к Пухову -
одноногому старику-фронтовику - дать прочитать ночное сочинение и попросить
подписаться для
убедительности. Пухов во все времена был ярый общественник, всякие бесплатные
должности
занимал - депутата в сельсовете, внештатного рыбинспектора и однажды как-то был
товарищеским
судьей в Алейке. Короче, если все его титулы и членства приписать, то в Москве
немедленно бы
тревогу забили. Соблазнительно было деду Аникееву завернуть к соседу и
заручиться его
поддержкой, но между ними недавно случилась очередная ссора. Правда, Никита
Иваныч уже
поостыл и простил бы Пухова, да другая беда вспомнилась: Пухов обязательно бы
нашел, что еще
вписать и дописать, по мнению Завхоза, для жалобы о высыхающем болоте ненужное.
Про то, что в
леспромхозах пьют здорово и план от этого не выполняют или про слишком мягкие
законы для
всяких хулиганов и пьяниц. Одним словом, показывать ему жалобу - только время
терять. Оттого
Завхоз прямиком отправился к Видякину.
В Алейке осталось шесть дворов - старики да старухи, которым ехать некуда да
и незачем: все
свои, коренные. Леспромхозовские-то, пришлые, мужики отработали здесь и дальше
потянулись.
Один только Видякин из них остался. Развел пасеку на тридцать колодок, несколько
избушек по
тайге срубил, чтобы зимой на промысел ходить, и живет себе, везде поспевает.
Иван Видякин из всех
алейских мужиков был самым молодым - едва полсотни минуло. Мужик, считали, шибко
грамотный и просвещенный, поскольку в леспромхозе работал на самых разных
работах:
десятником, начальником участка, бухгалтером, конюхом, бракером и еще черт знает
кем. Иван знал
все на свете, выписывал много журналов, газет, а книги по пчеловодству только у
него и брали. Но
вместе с этим Иван был отчего-то хмур и сердит. Говорил мало, зато если что
скажет - в самую
точку. Любил его за это Никита Иваныч. Особенно, когда леспромхоз закрыли и
завхоза Аникеева на
пенсию отправили. Затосковал Никита Иваныч, измаялся от безделья и потянулся к
Видякину. За
компанию с ним купил две семьи пчел, но они никак не разводились. У Ивана
колодки будто на
дрожжах растут, семьи сильные, медосбор хороший. Завхозовы же пчелы то взятку не
берут, то вдруг
зимой их понос прохватит и мрут они тысячами. Тогда Иван дал ему одну колодку из
своих,
бесплатно дал, и еще пару маток, чтобы в другие ульи посадить. С той поры
наладилась пасека у деда
Аникеева. Так-то ведь, без работы, совсем жить невмоготу. Тем более, за
последние годы столько ее
было! Никита Иваныч работал завхозом, но когда написал первую жалобу, как
Богомолов губит
болото, вызвал его директор и спросил:
- Скучаешь, поди, на своей должности?
- Да тоскливо, - признался тот. - Верхонки выдал и сиди...
- Ну, чтобы не скучал, воду будешь возить, - сказал Богомолов, - в контору,
баню и клуб. Я
приказ уже написал.
После второй жалобы Завхозу поручили возить на лошади дрова к школе, детскому
саду и
сельсовету. Незаметно, а все успевал Аникеев: и хозяйством заправлять, и воду с
дровами возить.
Приплачивали, конечно, не за так. Но вмешался Видякин. "Не имеешь права, -
сказал он
Богомолову. - Либо освободи старика, либо плати ему три ставки".
И Завхоза отправили на пенсию.
Просвещенный Иван Видякин сидел на бревне и тесал заготовки для ульев. Над
головой реяли
трудолюбивые видякинские пчелы и рыжие болотные комары.
- Здорово, - сказал дед Аникеев и для затравки разговора добавил: - Слышу,
стучит кто-то
спозаранок.
Баба Видякина, Настасья, стоя на четвереньках, раздувала огонь в летней печи,
сложенной во
дворе.
Иван воткнул топор в бревно, поздоровался и стал закуривать. Завхоз с ним, за
компанию.
- Коневник нынче хорошо цветет, - сказал Видякин, - выруба да гари аж пылают.
С медом
будем.
- А-а! - для порядка протянул Никита Иваныч и выхватил из кармана жалобу. -
На-ко,
погляди. Написал вот, не вынесла душа...
Видякин неторопливо взял листочки, развернул на колене и деловито начал
читать. Самокрутка
тлела в его пальцах, а Завхоз вдруг ощутил нетерпение и какой-то душевный зуд...
Он вскочил и
забегал по двору, бесцельно останавливаясь то возле калитки на пасеку, то у
печки, где Настасья уже
ставила варить картошку. В огороде у Видякина все цвело, особенно старательные
пчелы уже
возвращались, огрузшие от первой утренней взятки, белел на высоких столбах
недорубленный лабаз
в углу двора, лежала груда оструганной клепки. Все кругом было по-хозяйски
крепко, разумно и
предусмотрительно. "Вот молодец!" - радовался дед Аникеев, проникаясь любовью к
хозяину и
уверенностью, что Видякин одобрит жалобу и подпишется.
Однако Иван прочитал письмо Завхоза и как-то подозрительно глянул на первый
листок.
- Это, значит, в Москву писано? - уточнил он.
- А куда ж еще-то писать? - дед Аникеев сел напротив Видякина и заглянул ему
в лицо.
Крепкому прямому носу было чуть тесно между глаз, зато на высоком лбу с
залысинами глубокие
складки вольно разбегались до самых волос.
- В таком виде не пойдет, - заявил Иван. - Поправить требуется.
- В котором месте поправить?
- Вот смотри. Осина, пишешь ты, бесполезное дерево. А оно еще как полезное!
Из осины спички
делают, - сказал просвещенный Видякин. - А потом, ты про Хозяина-то как пишешь?
Про
чудо-то? Так не пойдет. Подобного вида животное на земном шаре уже обнаружено. У
англичан, в
Лохнесском озере, понял? Журавлей там нету, конечно, а оно есть.
- Да ну?! - удивился Никита Иваныч. - А ведь не слыхать было!
- Надо периодическую литературу читать, - бросил Иван. - И вот это словечко -
"до
революции" - тоже выбрось. Выбрось не думая. "До революции видали животное..."
Спросят тебя:
а потом куда оно делось, после революции?.. Понял текущий момент? Ошибка это.
"Черт с ним, выброшу, - про себя согласился Никита Иваныч. - А ну, и правда,
спросят? Не
убежало же оно за границу?"
- И вообще ты про чудо выбрось совсем, - продолжал Видякин. - Это мистика.
Динозавры
давно вывелись, тем более у нас. Они от голода и отравы вымерли, яду много в
траве стало.
- Но у англичан-то есть! Сам говоришь, - не сдержался Завхоз. - Ты вспомни,
весной-то
фотограф приезжал...
- То у англичан, - Видякин полистал жалобу. - И еще убери, что ты имеешь
контузию.
Обязательно убери.
- Так имею же! - не сдавался дед Аникеев. - Голова у меня до сих пор кружится
и пятнышки в
гаазах стоят.
- И плохо, что имеешь, - спокойно сказал Видякин. - В смысле, иметь-то ты
можешь, но
писать
...Закладка в соц.сетях
