Жанр: Драма
Хлебозоры. Хозяин болота.
...же повестка! А мне нету! Наверно, сам пойду и спрошу...
- Сиди! - отрезал Христолюбов. - Вояка...
- Беги, Степан Петрович, - вдруг тихо взмолилась Дарьюшка. - Скажем, в лесу
где-то... Ведь
за тобой приехали.
Христолюбов взглянул на нее и молча сел на кряж. Валентина Глушакова
торопливо уходила по
ледянке к Великанам; с неба, посверкивая на солнце, нескончаемо падала колкая,
морозная игла.
- Может, и правда, пересидишь где, - робко поддержала эвакуированная хохлушка
Олеся. -
Не век же начальству ждать, уедет.
Степан Петрович усадил Кольку Турова рядом, дал кисет.
- Кури... - оглядел нескладную фигуру парнишки в телогрейке, подпоясанной
веревкой. -
Сам-то не ходи за повесткой. Там не забудут, нынче каждый мужик на счету... Ты
вот что, Николай
Васильевич: если придется - бригадиром тут останешься. Ты у меня стахановец...
Бабам в лесу
обязательно бригадир нужен, мужик, понял?
Колькины быки наконец притащились к пряжовке, развернулись и встали у кучи
бревен. Колька
скосил глаза на их худые бока, плюнул в снег, сворачивая самокрутку.
- Если придется - куда денешься...
- Да смотри, не обижай, - проронил Степан Петрович и встал. - Давайте,
бабоньки, погрузим,
и поеду я. Давайте, родимые...
Женщины взялись за слеги, встали шеренгой вдоль мерзлой лесины, навалились,
но без прежней
удали; что-то сковывало движения и пар изо ртов рвался вразнобой, сливаясь над
головами в одно
густое облако. Бревно закатилось на слеги, пошло легче, быстрее.
- Шевелись, бабоньки! - прикрикнул Христолюбов, упираясь в комель. - Да
стяжки-то
бросайте - руками, руками-и!
Кряж пошел в гору, со скрипом лег на самый верх воза. Вздрогнул и шатнулся
мерин, припадая
на задние ноги. Следующая лесина оказалась еще толще, а воз - выше, так что
почти на руках
поднимали. Наконец закатили последний кряж, и женщины попадали на снег, переводя
дух. Зыбкая
морозная игла сыпалась на их лица и таяла, еще не коснувшись кожи.
Степан Петрович отдышался, утер шапкой лицо и подозвал Кольку.
- Ты, стахановец, быков своих не грузи, - сказал свистящим шепотом. - Две
нормы сделал,
хватит. Лучше подволакивай сюда хлысты и начинай строить эстакаду.
- Так запретил же тот... который в прошлый раз... - замялся Колька. - Весь
лес на плотбище.
А то план...
- Планов еще много будет, Никола, - пробурчал Христолюбов. - А бабам хватит
пупы рвать.
Пожалеть надо... Кому жалеть-то их?
- Это так, - подтвердил Колька и закричал на мерина, пытающегося расшевелить
подсанки с
грузом. Мерин был старый, опытный, знал - постой еще немного и примерзнут
полозья так, что не
оторвать. А потом либо бич вдоль хребта, либо женщинам упираться.
- Завозни с обеих сторон сделаешь, - наставлял Христолюбов. - В настил
вершинки пускай,
они легче. Да гляди, чтоб дыр не было, а то быки ноги переломают. И за ледянкой
смотри. После
каждого снега посылай деда Овчинникова, пускай поливает. Задует ледянку -
пропадете.
- Да что я, Петрович? - нахмурился Колька и с опаской спросил: - Думаешь,
заберут? Так
отстоим, если что...
- Ладно, сынок, - Христолюбов взял вожжи. - Оставайтесь, бабоньки, поехал
я...
Конь не взял сразу. Ломанулся в оглоблях, всхрапнул, налег, приседая,
заскрипела сыромятина
гужей, перекосило дугу - сани все-таки примерзли.
- Ну, ну! - бодрил Степан, упираясь плечом в бревно. - Взяли, ну!
Женщины спохватились, бросились помогать. Толкали воз сзади, тянули за
передок, стучали
слегами по полозьям, чтоб отбить их от земли и тронуть с места подсанки.
- Ты же конь, ну! - уже орал Христолюбов, дергая вожжи. - Конь же ты, мерин!
Мерин упал на колени, и в то же мгновение со скрипом оторвались полозья. Воз
покатился,
набирая разгон. Степан Петрович перехватил вожжи в одну руку, а другой стирал
выступавшую
капельками кровь с побитой о щепастый комель небритой щеки.
Женщины в кургузых одежинах стояли со стяжками в руках и смотрели в его
широкую спину.
Ледянка шла по квартальной просеке до самой Рожохи. Узкая, как раз по ширине
полозьев дорога
соединяла лесосеки с плотбищем, где лес маркировали и увязывали в маты
черемуховыми вязками.
После каждого снегопада ледянку поливали водой. Конюх Овчинников, здоровый,
приземистый
старик из сосланных кулаков, запрягал быков, ставил на сани две бочки с водой и
открывал в них
заслонки. Вода постепенно вытекала в колеи, схватывалась на морозе, и следом уже
катили на конях
и быках возчики - парнишки-подлетыши вроде Кольки Турова или его, Степана,
сыновья -
Мишка, Васька, Аркашка, либо допризывники, собранные с округи на работу и
военное обучение, да
старики из соседних колхозов. Не будь этой ледянки - горел бы план синим огнем,
а вместе с ним и
начальник лесоучастка Христолюбов. Умри, но больше трех кубометров на оставшихся
после
конской мобилизации клячах за раз не привезешь. Правда, быки тянули и по пять,
тянули, пока не
ложились. А ледянка спасала. Тот же Колька Туров по четыре нормы вывозил, если
быки дюжили.
Вот бы еще к ледянке эстакаду, чтобы бабам грузить полегче было, и тогда можно
смело одних
оставлять. До весны доживут, а там, может, и война на убыль пойдет...
Христолюбов шел рядом с возом и думал, что зря все-таки не построил эстакаду
с осени.
Побоялся нарушить запрет, могли с проверкой приехать на лесосеки.
Великановскую кондовую сосну сплавляли до самого моря, там грузили на корабли
и везли в
Америку и Англию. Так что каждый заготовленный кубик брали на учет, в лесу - и
бревна лишнего
не возьмешь. Но бабы-то надсаживаются! Тяжело им, как только терпят... Можно на
лесосеку
конюха Овчинникова послать - старик еще крепкий, не изболелся. И бригадиром
можно поставить,
но беда - на кого коней и быков оставишь? На парнишек ненадежно - ума еще
маловато, на
стариков - толку нет. А весной на тех же конях и быках пахать, сено убирать,
хлеб возить. Не будет
тяги - пропало дело. Вся жизнь и надежда - бабы да лошади... Вот какая нынче в
Великанах тяга
осталась...
Ледянка пошла на спуск. Мерин затрусил, высоко поднимая голову, глухо и
опасно
запоскрипывали бревна. Тяжелые подсанки уже подгоняли, толкали вперед коня, а он
инстинктивно
пытался затормозить ход и вылезал из хомута.
- Пусти, пусти! - прикрикнул Степан. - Эх, дурень, не привык?
Веревочная шлея резала круп, прогибала хребет седелка и не держали
обледеневшие копыта.
Наконец мерин ударил в галоп, чуть не выпрыгивая из оглобель. Заекала селезенка.
- Эх, бабоньки мои...
"Дарьюшку обещал в маркировщицы перевести, - вспомнил он. - Пора уже, а то
упадет
где-нибудь... Если что - успею, поди, приказ написать. Только куда бы Катерину
поставить? Не
одыбалась еще как следует, ветром качает... На ружболванку далековато, не
набегаешься дитя
кормить. Чего доброго, молоко перегорит... На сплотку еще рано, надорвется. Со
стариками послать,
пускай черемуху рубит?"
Пока он размышлял, мерин спустил воз и теперь, набрякнув мышцами, тащил его в
гору.
Упирался, гремел копытами о ледянку и с отвисшей губы тянулась, замерзала в
сосульку хрустальная
слюна. Подсанки задергались, словно по песку, - что-то мешало. Степан забежал
вперед, взял под
уздцы - н-но! Но, милый!.. Так и есть, опять Колькины быки ледянку изгадили.
Теперь либо
заливать водой, либо сдалбливать. А то кони так и будут мучаться на подъеме...
Степан выдернул топор из бревна на возу и, понукнув коня, принялся очищать
колею.
- Эх, бабоньки мои...
"Пускай черемуху рубит, - решил он. - Месяц как-нибудь там протянет, а как
Дарьюшка родит,
я Катерину снова в маркировщицы. Глядишь, и еще месяцок парнишку грудью
покормит..."
Он всадил топор в снег и сел, провожая взглядом кругляши бревен на возу.
Придет он сейчас в
контору, поговорят, поговорят с ним, а потом усадят в кошеву и повезут в район.
И все его планы
кувырком. Пришлют нового начальника лесопункта - человека со стороны, поскольку
в Великанах
некого ставить, и тот повернет, как захочет. Ему-то будет что, надо план давать.
А рожать бабам во
время войны будто бы и не положено. По крайней мере, уполномоченный Петровский
так в прошлый
раз и сказал. Интересно, кого на сей раз прислали? По-Колькиному, выходит,
приехал не
Петровский. У того ноги целые и медалей нет. Скорее всего, фронтовик какой-то,
наверняка мужик
крутой, нервный. Сгоряча посадит в кошеву и повезет. И останутся одни что бабы,
что ребятишки...
Парнишка у Катерины родился крепенький, на подбородке ямка, волосенки
беленькие - одним
словом, вылитый Степан. Вот только имя Катерина дала ему - В.асилий: так звали
ее мужа,
погибшего еще в сорок первом. Даже до передовой не успел доехать Василий...
На великановских лесосеках работало две бригады, и как-то само собой
получилось с начала
войны, что на Божье озеро, где готовили ружболванку, шли вдовы, а на лесоповал -
солдатки. Одно
время даже примета среди женщин была: поработаешь с вдовой - сама овдовеешь.
Как-то раз
напарница Валентины Глушаковой приболела, не вышла на работу, и ее пришлось
подменить
женщиной с Божьего озера. Говорили ей бабы - не ходи с той, лучше уж день-другой
в одиночку
лес покряжуй; так нет, не послушала, мол, я же временно, ничего не будет. Да еще
и Степан
Петрович настоял - план срывался. Утром Валентина еще в солдатках ходила, а
вечером похоронка
пришла... Но чем дольше была война, тем все худела и худела бабья бригада на
лесоповале, и
наоборот, участок ружболванки креп и пополнялся. Текли бабы на Божье озеро -
капля по капле. А
потом все посмешались и примета забылась. Не верила и не знала примет эта
война...
- Эй, бабоньки мои...
Степан срубил бычьи лепешки с дороги, отгреб их валенком на обочину и побежал
догонять воз.
Впереди был опасный раскат, как бы мерин лес не опрокинул. В прошлом году на
этом раскате
полонянский парнишка-возчик перевернулся. Один бык, сломав ярмо, успел
отскочить, а другой под
бревно попал - хребет сломало. И горе, с одной стороны, и радость: Христолюбов
быка прирезал и
отправил мясо на Божье озеро, где кроме женщин работали подростки-допризывники
со всей округи.
Днем в лесу с лучками да топорами - в снегу по пояс, от льда одежда шуршит и
колом становится,
вечером занятия военобуча. Бегают с деревянными ружьями, ползают, гранаты кидают
или
маршируют по ледянке - ать-два, ать-два. Намаялись парнишки, изголодались: одни
рты да носы на
лицах. Кормежка худая, больше орех-рогульник варят по ночам и едят. А бык-то
пудов на тридцать
был, считай, до весны хоть помаленьку, но попадало мясцо. Прошлый год все-таки
терпеть можно
было, картошка уродилась, капуста; нынешний как пережить, голодный? Войне же
конца и краю
нет...
И опять Степан стал думать о Дарьюшке. Надо, надо переводить на легкую
работу. Успеть бы
приказ написать. Не дай бог, приспичит и родит на снегу. Конечно, бабы рядом,
помогут, да ведь
ребенку-то как бы худо не сделать. Маркировщицей на плотбище ей хорошо будет: и
легко, и изба,
вот она, рядом... Дарьюшка стеснялась подходить к нему на людях, даже глаз не
поднимала, когда
Христолюбов рядом был, еще и полушалок на брови натянет. Но чуть выпадет момент,
когда никого
нет, ткнется лицом в грудь и дышит боязливо, и всхлипывает бесслезно. "Если
парнишка будет -
Степой назовем, - шепчет. - А отчеством пусть по мужу - Павлович... Ты уж не
обессудь,
Степан. Только б парнишка был..."
Вспомнилось Степану пасмурное, холодное утро на Рожохе, широкий разлив,
подтопленные
остатки черемуховых кустов по берегам и маты, плывущие вниз. Избушки-каморки
дымятся на
матах, и дымы эти сливаются над рекой, тянутся к облакам. "Дай работу полегше, -
просила
Дарьюшка. - Поставь маркировщицей, а, Степан?.." - "Нету легкой работы,
Дарьюшка, нету пока.
Ты уж потерпи, потерпи..." - тоже просил Христолюбов.
Своих, нажитых с Катериной Савельевной, ребятишек у Степана Петровича было
девять. Четверо
воевали... Вернее, теперь воевали двое - старший Иван да третий по счету
Александр. Пятеро дома
оставались, пока дома, поскольку Мишка с Васькой жили на Божьем озере в лагерном
положении,
бегали с деревянными ружьями и маршировали по ледянке. Самому младшему третий
год пошел.
Лазает он по избе и тараканов лупит старой подошвой: "Бей, фасыстов! Бей
захваттиков!" Мать с
ним замучилась: то окно сковородником выстеклит, то последнее пшено по снегу
рассыплет - будто
хлеб сеет. Или сбежит из дому босым и два часа кряду носится на морозе. До
войны, бывало, как
вывалится на улицу весь белоголовый христолюбовский выводок - только и слышно:
Митька
подрался, Васька, шестилетний, за Рожоху уплыл, Ванька колхозным коням хвосты
отрезал, Аркашка
чуть пожар не устроил. Степан тогда бригадиром в колхозе работал; это в войну
начальником
поставили, когда последнего мужика, годного руководить, на фронт взяли, а его по
возрасту
оставили - пять на десяти минуло...
Мужики до войны приходили к Степану, жаловались на его ребятишек, дескать,
уйми ты свою
ораву, житья нет. И муж Катерины, Василий, приходил, колхозный счетовод,
говорил, будто Мишка
его парнишек сосульки учил глодать. Будто они без Мишки не научатся. Перед самой
войной оба
мальчишки Катерины умерли от скарлатины. Василий сам не свой стал от горя, на
Степана озлился:
мол, у тебя вон сколько и все живы, ни одна болезнь не берет. Так потом и на
фронт ушел,
озлившимся... И Кольки Турова отец приходил - кладовщик, когда Мишка с Аркашкой
в
колхозный склад залезли и четыре сыромятных гужа украли, чтоб бичи себе сделать
и щелкать. И
Дарьюшкин муж-тракторист приходил - трубку от мотора открутили на поджигсамопал.
Остался теперь Степан Петрович один за всех в Великанах. За счетовода, за
кладовщика, за
возчика, поскольку последний трактор давно стоял сломанным.
Ледянка кончалась, и в просвете визиры уже виднелось плотбище. Горы сосновых
кряжей ярко
желтели на заснеженной Рожохе, угловато торчали пятитысячные маты на речном,
затопляемом
откосе, а рядом суетились женщины с крючьями в руках, катали гулко звенящие
бревна,
перекликались - бойся! Раз-два-взяли!.. Горели костры, возле которых грелись и
махали
головешками маленькие ребятишки. Христолюбов остановил мерина на склоне берега,
чтобы легче
сгружать лес, развязал веревку. От штабеля, заметив Степана Петровича, побежала
Катерина,
замахала рукой.
Степан подобрал стяжок и начал сваливать бревна. Женщины стояли поодаль,
уперевшись
крючьями в землю, тихо переговаривались и смотрели в его сторону.
- Степан, Степан! Уполномоченный приехал, - торопливо заговорила Катерина. -
Нас
вызывал...
- Знаю, Катя, - перебил Христолюбов. - Ты вот что, ты с завтрашнего дня
ступай-ка
черемушник рубить. Все к дому поближе...
Катерина прижала к груди киянку и узкую стамеску - инструменты маркировщика,
в
растерянных глазах копилась надежда.
- Не обижайся, Катя, - вздохнул Степан. - Я ж тебя временно ставил...
- На черемухе пайка маленькая, - пожаловалась Катерина. - А нас, едоков-то...
Не
протянем...
- Пайка лесорубная останется, - заверил Христолюбов. - Как-нибудь, Катерина.
Как-нибудь...
И пошел с плотбища в гору, к засыпанным под окна великановским избам. Контора
была
недалеко, но Степан Петрович свернул на другую улицу и направился к избе
Валентины
Глушаковой. Призывник Михаил, несмотря на мороз, в одной рубахе метал сено под
крышу стайка.
- Ухожу я! - похвастался он, работая вилами. - Весной мамке некогда будет
сметать,
останется под дождь, погниет...
Сама Валентина стояла у плиты, жарила картофельные напополам с тертым орехомрогульником
драники и беззвучно плакала. Слезы падали с ее красною лица и шипели на
раскаленной чугунине.
Степан молча достал бумагу, карандаш, пристроившись у печки, написал записку.
- Пошли парня на Божье, - сказал он тихо и виновато. - Пускай дадут пять
фунтов муки и
оковалок мяса. Сахару нету, так полфунта конфет дадут. Постряпай там что...
Проводи, как
полагается.
- Ой, спасибо тебе, Петрович! - оживилась, заплакала в голос Валентина. -
Горюю,
проводить-то по-людски нечем...
- Не мне спасибо, - проронил Степан. - Парнишкам с военобуча. Харчи-то
ихние... Вот как
живем мы, Валентина в одном месте отрываем, к другому пришиваeм... Да ничего, не
век же этой
войне...
Валентина спрятала записку, схватила телогрейку. В избу зашел
раскрасневшийся, сияющий
Михаил.
- Ты, мамка, не забудь: корова у нас сразу после рождества отелится. Смотри,
не прокарауль,
сарай-то холодный, не успел перебрать...
- Не забуду, сынок, не забуду!
- Потом напишешь мне на фронт.
- Напишу. - Она спохватилась: - Петрович, ты на проводины-то приходи! Нынче
вечером, как
бабы с работы вернутся.
- Ладно, - пообещал Степан, держась за дверную скобу. - Если не заберут -
приду...
Христолюбов зашел в контору, где было натоплено, душно и сине от махорочного
дыма.
"Фронтовика прислали, - в последний раз подумал он, открывая двери. - Чтоб
устыдить
покрепче..."
В комнате, где была бухгалтерия, нарядная и одновременно "кабинет" Степана
Петровича, за
длинным непокрытым столом с лавками сидел Андрей Катков, парень лет тридцати,
родом из
соседней Полонянки. Был он в гимнастерке, без ремня и погон, на груди -
пригоршня медалей, в
углу - черные, облупленные костыли.
- Андрюха?! - Степан сорвал шапку и хлопнул ею по столу. - А где
уполномоченный-то?
Катков, держась за стенку, выбрался из-за стола, пожал Степану руку и сел на
скамейку, под окно.
Не улыбнулся, не обрадовался - виделись еще до войны! - боднул головой воздух и
насупился.
- Мне передали, аж из области приехал, - продолжал Христолюбов. - Думаю,
Петровский не
одолел меня, так в область нажаловался...
- Я уполномоченный, - хмуро проронил Андрей. - Петровский на фронте...
Степан сел верхом на лавку, присвистнул, разглядывая Каткова.
- Значит, ты... Один приехал или с милиционером? Петровский грозился и
милицию привезти.
- Один...
- Та-ак, - протянул Христолюбив. - Ну, а линию какую поведешь? Эстакады
разрешишь
строить? Или опять запрет? Опять бабам пупы рвать?
- Линия у нас одна: стране нужен лес, - Катков тряхнул головой, будто
забрасывая свисающие
волосы. Но забрасывать было нечего. На стриженной под машинку голове Андрея
виднелось
несколько проплешин от недавно заживших ран. Катков исподлобья глянул на
Степана, отвернулся.
- Ты когда стареть будешь? Сколь помню - все такой же...
- А белой масти люди не седеют, - улыбнулся Христолюбов. - Поседеют, так не
видать все
равно... Петровский тебе про меня все доложил?
- Доложил, - бросил Андрей. - Да и без доклада все ясно. На всю округу
гремишь, Степан
Петрович. Думал, в верхах только про тебя говорят, а сюда приехал - твое имя с
уст не сходит.
- А как же, один ведь остался, да и ростом я высокий, не спрячешься, издалека
видать... Линия,
говоришь, одна? Значит, приехал из партии исключать? С работы снимать? Ну,
давай, действуй по
закону. Я ничего не скрываю. За быка пытать будешь?
- За быка и жеребенка, - поправил Катков. - И еще кой за что...
- Ну-ну, давай, - усмехнулся Степан. - Петровский тот сразу кулаком по столу
начинал
стучать. В это вот место, - показал на столе. - Глянь, там не треснуло? А то как
даст - лампа
тухнет. Здоровый мужик...
- Хватит, Степан Петрович! - не поднимая головы, оборвал Андрей. - Больно
говорливый
стал...
- Это я от радости, товарищ уполномоченный, - засмеялся Степан. - Шел сюда -
думал, все,
с ребятишками попрощаться не успею. А тут вон какая неожиданность - земляк! От
души отлегло...
- Ничего, я сейчас положу на твою душу, - сурово проговорил Андрей и дернул
головой,
хватаясь за затылок. - Согласно акту в прошлом году у тебя бык хребет сломал?
- Было дело, - согласился Степан Петрович. - Прирезали.
- А нынче что? Опять хребет сломался?
- Нет, нынче ногу сломал. Бык-то квелый был, доходной, кости ослабли...
- И у жеребенка ослабли? - Катков глянул в упор,
- У какого жеребенка? - приподнялся Степан. - Среди коней падежа не было.
Пойди
пересчитай: все по книге.
- Ты его в книгу и не вносил! Целый год в лесу прятал!
Христолюбов пересел на угол и отвернулся к окну.
- Овчинников на меня доказал? Ну и нашел кого слушать...
- Ты что, Степан Петрович, дурака-то валяешь? - чуть сбавив тон, сказал
Катков. - Привык
Петровскому хитрить, но мне-то не надо. Я тебя знаю... Ну давай всю тягловую
силу под нож
пустим, поедим к чертовой матери, а потом? Видали руководителя такого! А на чем
лес вывозить,
пахать на чем?
- Великаны два плана дают каждый год! - отрезал Христолюбов - А как - не твое
дело. Вон
лес на Рожохе, вон акт сдачи хлеба. И ты, Андрюха, на меня не ори, молодой еще,
хоть и на фронте
был. Виноват по закону - арестуй, только не ори. Иначе я с тобой разговаривать
не буду.
У Каткова нервно блеснули глаза, раздулись крылья носа, однако он стерпел,
резким движением
взял костыли и встал, обвиснув на них так, что плечи выперли на одном уровне с
головой. Левая нога
его была согнута в колене, подтянута ремешком и обмотана старой клетчатой шалью.
- Нич-чего, будешь говорить, - сдерживаясь, проговорил Катков. - И за все
ответишь. За
быков, за жеребенка, и за...
- Послушай, Андрей, - перебил Христолюбов. - Ведь война же, война. Людей вон
как
калечит, а что уж там скотина... Ничего, выдюжим, если все как одна семья. Быки
- дело наживное.
Лучше уж их, одного-другого, под нож, чем парнишек. Ты на передовой бывал,
видел, какое нынче
пополнение идет. А теперь на Божье сходи, глянь, откуда оно берется... Парнишкам
по семнадцать,
на фронт собираются, а любого соплей перешибешь. Какие из них бойцы? Постреляют,
как рябков...
Вот оно где вредительство, Андрей. А ты вцепился - я быка зарезал... Комиссия
парнишкам была,
взвешивать стали - больше сорока редко кто тянет... Это ты хоть понимаешь?
Катков медленно распрямился, отставил костыли и сел за стол. Тихо зазвенели
медали на
широковатой гимнастерке. "Проняло, - решил про себя Степан. - Еще бы сам глянул,
так до пяток
достало".
- Военобучу норму бы убавить, - попросил он. - Похлопотал бы... Парнишки едва
справляются, а им силу надо копить, на фронт. И кормежку бы добавить. Остальным
- ладно,
перетерпят, все-таки дома остаются. Ребятишкам - воевать.
Андрей замолчал надолго, лишь изредка поднимал глаза, шарил ими по пустому
столу, вскользь
пробегая по лицу Степана, и снова упирался в свои руки. Христолюбов тоже умолк,
вспомнив
военобуч на Божьем озере. Как ни говори, парнишки растут, им питание крепкое
нужно, да где его
взять? Военобуч стоял на довольствии у лесопункта, допризывники питались в
столовой, и Степан
Петрович старался отдать туда лишний кусок сала, пуд картошки: все-таки
ребятишки не дома
живут, в казарме. Дома-то, глядишь, что от коровенки перепадет, от огорода, а
здесь неоткуда ждать.
Разве что орех в озере добывать, да после работы и полевых занятий они с ног
валятся; лед же
толщиной около метра... Однако сколько не подбрасывал лишних продуктов на Божье,
все жалобы
были - в плошках хоть бы жиринка плавала. Капуста как попало сваренная, хорошо
еще картоха
попадается. Как-то раз допризывники вернулись с работы, сели ужинать и кто-то не
выдержал,
спросил у поварихи про сало. Та возмутилась, дескать, где сало-то взять? Не
видите, война кругом,
голод. Этому бы радовались. И только она выглянула в раздаточное окошко, как
кто-то (попробуй
разберись кто, когда в столовой темень) влепил ей в физиономию разваренным
капустным кочаном.
Хорошо влепил, метко, словно гранату в амбразуру бросил - только брызги
полетели. Да и
промазать было мудрено: поварихино лицо едва в окошко умещалось...
Повариха закричала и кликнула на помощь Топоркова - лейтенанта, не взятого по
здоровью на
фронт и присланного в Великаны обучать допризывников. Лейтенант вывел парнишек
на улицу,
положил на снег и заставил ползать. Дисциплину воспитывал так. Парнишки,
успевшие взмокреть в
жаркой столовой, но не поесть, распахивали пустыми животами снег и почти тонули
в нем.
Христолюбов, застав такую картину, попросил Топоркова вернуть ребятишек в
столовую, мол,
завтра в шесть на работу, а они еще не кормлены и одежда мокрая. Лейтенант на
дыбы - я тебе не
подчиняюсь! Тогда Степан Петрович взял за шиворот крайнего допризывника,
поставил на ноги,
потом второго, третьего; остальные сами повскакивали. И велел в столовую идти.
Топорков рвал и
метал, за пустую кобуру хватался.
- Да я тебя!.. За срыв военной подготовки!..
Христолюбов вошел в столовую, а повариха к нему, замучали, кричит, ироды!
Варишь, варишь
им и не угодишь. Все им, дармоедам, мало. За всю жизнь Степан Петрович ни разу
на свою жену
руки не поднял, и словом-то редко обижал. Если уж припрет совсем - матюгнется в
сердцах и
уйдет. Но тут захотелось ему ударить - не жену, бабу чужую, вдову, да так, чтоб
с ног долой, чтоб
уползла в угол и выла там, хлебала кровь. Едва сдержался, скрипнул зубами.
- Ладно... Варить не будешь. С завтрашнего дня на ружболванку и пойдешь,
лучок возьми лес
валить.
Баба вмиг ошалела, чуть не в ноги бросилась.
- За что, Степан Петрович? За что снимать-то? Что я такого сделала?
- Ты не баба, не женщина... Ты... - Христолюбов выматерился. - Чтоб духу
возле ребятишек
не было!
В глаза она ему ничего не сказала, зато потом с Топорковым вместе такую
жалобу сочинили, что
Петровский два дня ходил по Великанам, людей опрашивал и оставил Христолюбова до
первого
замечания. Однако едва он уехал, Степан Петрович пришел ночью на конбазу,
разбудил
Овчинникова, дал ему нож и показал самого доходного быка. Конюх нож бросил,
замотал головой:
- Нет, Петрович, уволь. Я на такие дела не согласный. Тебе простят, ты
партийный, а меня
заметут на старости лет.
И пошел в хомутовку досыпать.
Христолюбов сам зарезал быка, перешиб ему ногу ломом и отвез на Божье озеро.
Поварихой он
назначил Варвару Коренькову - та недавно переболела шибко, слабая была, куда ее
в лес посылать?
Вручил он Варваре безмен, лист бумаги и карандаш, чтобы отвешивала и все
записывала, сколько в
котел положено. И чтобы потом за каждый фунт отчиталась. Месяца не прошло - еще
одна жалоба
на Христолюбова поступила...
Катков отряхнулся от дум, болезненно сморщился, удобнее ставя раненую ногу.
- И еще
...Закладка в соц.сетях
