Жанр: Драма
Хлебозоры. Хозяин болота.
...а
повели на поводке до самого Божьего.
- Гляди-ка, - удивлялся Володя, уже знавший историю Басмача. - Собака,
животное, а разум
есть! Это ведь надо понять, что ружья в руках, что убить можем! У него в
сознании, наверное,
отпечаталось: если ружье, значит, убивать будут. На охоте-то он не был, не знает
что почем...
В кордонной избе на Божьем оказалось, что мы пойдем на охоту не вчетвером, а
впятером. Как
раз приехал старший сын Степана Петровича, Иван - рослый, с дядю Леню, такой же
белый и
здоровый мужик. Это обстоятельство расстроило дядю Федора еще больше, так что он
даже в избе
сидеть не стал - ушел на берег и до темноты ходил там, выковыривая из-под снега
выброшенный
волнами рогульник. Меня несколько раз посылали за ним, однако дядя отмахивался,
дескать, я не
пью водки, поэтому лучше на свежем воздухе погуляю.
Тем временем мужики в избе накрыли простецкий стол, уселись, открыли
привезенный Володей
джин и начались разговоры, от которых заходилась душа. Только дядя Иван сначала
поворчал из-за
меня, дескать, зачем парнишку-то брать? Не на рябков собрались, на зверя, мало
ли что бывает... И
вообще он сразу мне не понравился, хоть и походил на дядю Леню: смотрел на меня
пристально,
оценивающе и сурово, будто хотел сказать - что за боязливое поколение пошло?
Сопляк еще, а на
медведя собрался.
Однако и он потом разговорился, отмяк, оттаял, и изредка, перехватив мой
взгляд, подмигивал,
как старому приятелю. Потом пришел озябший дядя Федор, сел к столу, но пил
только чай, кружку
за кружкой.
- Пей, пей! - весело подбадривал дядя Леня. - Если надо - еще поставим
чайник! А с утра -
мишку тормошить пойдем!
Я заметил, что дядя Федор с дядей Иваном хоть и сидели друг против друга, но
даже глаз не
подымали, словно оба виноватые. Или боялись друг друга так, что стоит им
встретиться хотя бы
взглядами, как они тут же схлестнутся и пойдет драка. Видно, это же заметил дядя
Леня, потому что
толкнул дядю плечом, подмигнул и весело бросил:
- Ничего, мужики! Завтра михайло-то вас помирит!
Потом я уже подобных мелочей не замечал. Мужики рассказывали такие страсти
про медвежью
охоту, что сами как-то сбивались, теснились за столом, а за дверью вдруг
заскулил Басмач. Наверное,
и ему стало страшно. Больше всех говорил, конечно, дядя Леня. Он орал помедвежьи,
вскидывая
руки, царапал мужиков, заворачивал им кожу с головы на лицо, и многие его случаи
кончались
трагически либо ужасными погонями зверя за охотником. Иногда волосы дыбом
поднимались и в
жарко натопленной избе мороз продирал по спине.
- Вот однажды весной иду - собака залаяла, - начинал очередной рассказ дядя
Леня. -
Думал, белка, в стволе - дробь. Гляжу - в снег лает и только подошел, с лыж
соскочил, а она уж
передо мной! А я в снегу по пояс. Куда бежать? Верите-нет, сажени в полторы
ростом. Встала эдак
вот и стоит, жмурится от света... Ну, думаю, разглядит - и хана мне!
Бывалый мичман Володя и тот присмирел, видно, что-то не сходилось с его
мечтами. И Басмач
уже выл на улице, скребся в двери лапой и чакал зубами. Лишь дядя Федор спокойно
пил чай,
кочегарил печку, чтобы согреть еще - на него напала какая-то жажда, - и изредка
выходил на
улицу.
Между тем керосин в лампе выгорал, свету убавилось и темень за окнами
становилась
непроглядной, отчего рассказы и сами рассказчики делались зловещими. Дядя Леня
разошелся
вконец. Он уже ползал по избе на четвереньках, изображая медведя, выскакивал изпод
стола, словно
из берлоги, хватал Володю в объятья и валил на пол. В самый разгар дядя Федор
стукнул кружкой по
столу и прикрикнул:
- Поврали и будет! Спать пора, вставать рано.
И завалился на нары. Мужики послушались, улеглись кто где, увернули лампу,
только дядя Леня
все еще не мог успокоиться. Он разгребал угли в печи, чтоб прикрыть трубу, потом
курил
последнюю цигарку и между делом травил очередную байку, как медведь украл в
деревне девку и
целую зиму держал у себя в берлоге. Я прижался к Володе, вдохнул вкусный и
незнакомый запах его
морского бушлата и незаметно уснул под страдания украденной медведем девки.
Проснулся я от громкой возни и крика.
- Медведь!!! - орал дядя Леня и, упершись ногой в косяк, держал дверь за
ручку. А кто-то
страшно сильный рвал ее снаружи так, что дядя Леня едва выдерживал, продолжая
кричать. Басмач
захлебывался от лая. Мужики заметались по избе, и заметались по стенам черные,
мохнатые тени.
Дядя Иван кинулся помогать держать дверь и одной рукой попробовал набросить
крючок, но не
вышло.
- Держи! - гаркнул дядя Леня и сам попытался закрючить дверь, но медведь
рванул так, что
они чуть не вылетели в сенцы. А Володя тем временем бегал по избе с ружьем,
искал патроны
нужного калибра и тоже кричал:
- Мужики, отойдите! Я его через дверь жигану!
Все это длилось мгновения Я почему-то оказался на печи с валенком в руках
(может,
подсознательно вспомнил наказ матери - при появлении медведя залезть повыше от
земли). Володя
наконец отыскал на лавке патронташ и лихорадочно заряжал ружье. В этот миг с
улицы дернули так,
что дядя Леня не выдержал и выпустил ручку из рук. Дядя Иван сунулся за дверью,
запнулся о порог
и выкатился в сенцы. Дверь распахнулась. Я вытаращил глаза. А Володя отступил к
стене, продолжая
пихать в стволы патрон, который не лез...
Но вместо медведя в избу влетел дядя Федор и тут же захлопнул дверь, ловко
набросив крюк. В
следующую секунду ее рванули так, что затрещали косяки. И раздался рев...
- От стерва! - вращая глазами, воскликнул дядя Федор. - Чуть только не
прижучил! Все
штаны испозгал! А здоровый!..
И, увидев Володю с ружьем, закричал:
- Чего копаешься! Бей через дверь!
- Погоди, давай запустим, - сказал дядя Леня и взял полено. - Пускай
погреется...
Дверь уже ходила вместе с косяками, шевелились бревна простенка. Никто не
успел сказать
слова, как дядя Леня выбил поленом крюк, раздался грохот в сенцах, затем в избу
заскочил Басмач и
за ним, на четвереньках - дядя Иван. Дверь закрылась сама собой и наступила
тишина. Лампа
мигнула и погасла. Кончился керосин...
Разбирательство и хохот продолжались до самого утра. Обижался лишь дядя
Федор, но и то
недолго.
- Ну и шутки! - поначалу возмущался он. - А если б Володька через дверь
засадил?
Но дядя Леня предусмотрел все. Прежде чем заорать - медведь! - когда дядя
Федор выскочил
на улицу по-легкому, он спрятал патронташи, оставив свой с патронами
двенадцатого калибра. А
такого ружья ни у кого не было.
Потом и дядя смеялся со всеми, хлопал Ивана по плечу, вспоминал,
захлебываясь:
- Ну и силушки в тебе! Дверь драл - чуть изба не развалилась!
- А ты-то! Ты! Вдвоем с дядей Леней удержать не могли! - хохотал Иван.
Я никогда не видел дядю Федора таким веселым, раскованным и каким-то свойски
доступным,
как открытая настежь дверь. И Басмач радовался со всеми, вилял хвостом, и клал
свою морду на
колени то к одному, то к другому, лупая на свет бельмастым глазом. Дядя Леня
смеялся меньше всех,
чаще поглядывал на возбужденных мужиков и хитровато ухмылялся в белые, почти не
видимые на
лице усы.
Под утро все-таки угомонились и поспали часа три, до рассвета, чтоб на
берлоге не дрожали руки
и ноги. Утром запрягли кобылу в сани, привязали к разводьям Басмача, чтобы не
поспел раньше и не
потревожил медведя, уселись плотно, бок о бок и поехали. Басмач рысил за санями,
не ослабляя
повода и внимания; единственный его глаз буравил спины, так что все время
хотелось оглянуться.
Кто-то однажды неловко махнул ружьем и пес в два прыжка оказался на санях,
вернее, на мужиках.
Ощерился, показывая клыки: дескать, положи ружье на место, не балуй. Дядя
замахнулся на него,
согнал, спихнул на снег, полагая, что бежать надоело, прокатиться вздумалось. Но
в другой раз
Володя уже специально повернул ружье в сторону Басмача, как тот в мгновение
оказался на санях.
Теперь он не щерился, глядел на мичмана, утробно ворчал, словно хотел сказать -
глядите, мужики,
я свою жизнь просто так не отдам. И мужики это поняли, стали извиняться перед
Басмачом за
баловство, говорить, что пошутили, кто-то сунул ему кусок домашней колбасы.
В километре от берлоги коня распрягли, привязали к саням, к сену, а сами
пошли вперед. Басмача
я вел на поводке. День был морозный, скрипел снег, трещали ветки, и дядя Леня
морщился, словно
от зубной боли, показывал кулак. Мы остановились на сосновой гриве, искрещенной
присыпанным
снегом буреломником, мужики встали полукругом за деревья, а я озирался,
приглядывая дерево, куда
бы забраться. Но дядя Леня велел мне сидеть за выворотнем и ждать сигнала, когда
спустить
Басмача. Сам он прислонил ружье к дереву, скинул полушубок и с топором, в
рубахе, куда-то пошел.
Мужики тихо переговаривались, курили, Басмач скулил и терся о ноги. Берлоги пока
было не видно:
лишь небольшая ямка между двух перекрещенных валежин, куда и Басмача-то не
спрячешь.
Малопульку я держал голыми руками и пальцы прикипали к металлу.
Дядя Леня потюкал где-то топором и скоро появился с сучковатым обрубком
березы и длинной
жердью.
- Как берлогу заломлю - спускай, - шепотом приказал он и потащил к яме
обрубок березы. Я
затаил дыхание. Дядя Леня ходил возле этой ямки, как у себя во дворе, говорил
громко и весело:
- Сейчас дадим Михаиле балалайку! Пускай играет! Говорят, он любит играть-то!
Вы, мужики,
если что, по мне не стреляйте А то был случай. Один мужик стал залом делать, а у
товарища нервы
не выдержали. Показалось, будто медведь уже вылазит... Ну и вдарил. Пипку у носа
будто ножом
отрезало... А мужик на товарища: я, говорит, в другой раз тебя не возьму, плохо
стреляешь.
Дядя Леня осторожно всадил обрубок березы в яму, в какую-то невидимую мне
отдушину,
задавил ее ногой и попробовал еще, держится ли.
- Скорей! - покрикивали мужики. - Чего копаешься? А ну, встанет?
- Так а вы на что? - посмеивался дядя Леня. - Встанет - бейте.
Я спустил Басмача. Он понюхал снег, покрутился возле выворотня и не спеша
потрусил в сторону
от берлоги.
- Басмач - вперед! - кричал ему Володя. - Взять, Басмач!
Однако Басмач нашел пень за спинами стрелков, забрался на него и лег,
свернувшись калачиком
- Во, медвежатник! - засмеялись мужики, глядя в сторону Володи. - Да он
только на
мохнашки и годится!
- Ну, в добрый час! - сказал дядя Леня и взялся за жердь. - Вставай, михайло!
Поднимайся!
Тихоокеанскому флоту твоя шкура нужна. Тут ничего не попишешь...
Он пихнул жердью в невидимый лаз берлоги. Я прицелился туда из малопульки.
Вдруг козырек снега выше жерди поднялся, и я ничего не успел сообразить, как
дядя Федор
гаркнул - огонь! - и от ружейного залпа зазвенело в ушах. Кажется, я тоже дернул
спусковой
крючок, но своего выстрела не услышал.
- Готов! - сказал дядя Леня и отставил ружье к дереву.
Все произошло так быстро и так просто, что стало обидно. Я увидел голову
медведя, которая
медленно проваливалась назад, в берлогу, и даже неразрушенный снежный козырек
становился на
свое место. Мужики повтыкали ружья в снег, сошлись у самой берлоги и закурили.
Только сейчас я
увидел, что Басмача на пне нет и вообще нигде нет. Я подошел к мужикам. От них
валил пар и
голубой табачный дым. Володя захлебывался от восхищения.
- Мои пули - меченые, мужики! Обдирать будем - смотрите! Якорек там отлит!
Слышите,
якорек - это мои пули! Я в ухо бил! В голове искать надо!
Дядя Федор встал на четвереньки, заглянул в черный лаз.
- Глубина! Целая пещера.
А дядя Леня неожиданно подтолкнул его, так что дядя сунулся в берлогу головой
и отпрянул.
- Но-но! Шутник! - сказал он и засмеялся.
- Давай, Степан, бери веревку, лезь и обвязывай его, - сказал мне дядя Леня.
- Вытаскивать
будем. Ты маленький, пролезешь.
Я взял веревку за один конец и полез в берлогу. Едва протиснувшись плечами, я
заслонил свет и
стало совсем темно. Щупая пространство впереди себя, я забрался в берлогу с
ногами, развернулся
там у самой стены, наконец наткнулся на что-то теплое, мягкое - отдернул руки.
Берлога была и в
самом деле большая, с высоким сводом; я не видел этого, а лишь ощущал.
- Ты что, заснул? - спросил снаружи чей-то голос.
- Темно, - сказал я. - Сейчас...
Я нащупал медвежью лапу, сделал петлю-удавку, затянул ее.
- Тащи!
Веревка натянулась, мужики потащили. Дядя Федор командовал - раз-два - взяли!
Я встал на
колени и, подняв руки, тронул потолок: можно было ходить, чуть согнувшись -
такая была высота.
- Ты чего там балуешься? - спросил сверху дядя Федор. - Игрушку нашел! Опусти
веревку!
Чего ты дергаешь ее?
- Я не балуюсь, - сказал я. - Берлогу смотрю.
- Ты за что привязал-то? - похоже, он наклонился к лазу.
- За лапу!
- Гляди лучше - за лапу! За корень, поди...
Остальное происходило, как во сне. Помню, что-то огромное и шерстяное мазнуло
меня по лицу,
откинуло и вдавило в стенку. А на поверхности поднялась суматоха. Кажется,
слышал, как
остервенело лаял Басмач и матерился дядя Федор. И еще помню, что в берлоге както
сразу
просветлело и я обнаружил, что лежу на медведе...
Из берлоги меня вырвал дядя Иван, поставил на ноги, осмотрел, ощупал.
- Целый?.. Ну, слава богу! Хоть все живы остались!
Мужики стояли с ружьями, в недоумении тараща глаза, а в той стороне, где мы
оставили лошадь,
гремели выстрелы.
- Мать вашу так! - ругался дядя Федор. - Поохотились, называется!
Басмач полз по снегу, за ним тащился кровавый след и зеленоватые кишки. Я
подбежал к нему,
хотел перевернуть его на бок, чтобы посмотреть, что с животом, но Басмач не дал,
вжался в снег.
- Я виноват, мужики, - признался дядя Леня. - Думал, наповал...
- А что ты? - гремел дядя Федор. - Все рты разинули, обрадовались... Еще
пацана в берлогу
загнали... Володька! - закричал он. - Брось ты его, не догонишь!
В ответ звонкий выстрел прохлестнул морозный воздух.
Дядя Леня снял рубаху, перевернул Басмача на спину, велел мне держать голову,
а сам стал
вправлять вывалившиеся из вспоротого живота кишки Басмач рвался, хрипел, так что
мне пришлось
всем телом лечь на его голову. Но вдруг он утих, перестал сопротивляться и
только утробно,
по-человечески, стонал. Дядя Леня перевязал его изорванной на полосы рубахой,
однако Басмач не
поднялся на ноги - отполз немного и закрыл глаза.
- Ну чего теперь стоять? - сердито спросил дядя Федор. - Не ночевать же
здесь? Пошли!
Отохотились.
- А медведь? - спросил я. - Бросим, что ли?
- Твой медведь уже за пять верст отсюда! Вместе с веревкой утек! - отмахнулся
дядя и
забросил ружье за плечо. - Привязал ты его, да плохо...
- Так он в берлоге лежит!
Мужики переглянулись, не поверили. Дядя Иван с ружьем наперевес сунулся к
берлоге, постоял,
прислушиваясь, и полез. Через минуту он выполз оттуда на четвереньках и вытащил
за лапу медведяпестуна,
размером с Басмача.
- Вот вам и добыча! - сказал он. - Вот вам и шкура флоту!
Володя вернулся через полчаса. Оказывается, медведица напугала кобылу, та
оторвала повод и
ушла бог весть куда. Сани теперь хоть на себе тащи... Мичман никак не мог
успокоиться, звал
мужиков в погоню, клялся, что медведица далеко с веревкой на лапе не уйдет,
запутается где-нибудь.
Тут-то и взять ее, как привязанную.
- Нельзя обеих убивать, - втолковывал ему дядя Леня. - Взяли одного и хватит.
Чтоб род
медвежий не прервался.
- Да это разве шкура? - расстраивался Володя. - Меня ребята засмеют!
Я сидел возле Басмача и мне казалось, что он умирает. Он стонал и не открывал
глаз, порой
начинал дергаться, норовя стянуть повязку с раны, и снова откидывал голову. Дядя
Леня рассказал,
как все случилось. Когда они тянули за веревку, она так резко ослабла, что
мужики упали все разом.
И в этот момент из берлоги стремительно вылетела медведица. Ружья стояли далеко,
да и времени
достать их уже не было. Мужики лежали на снегу и еще инстинктивно держались за
веревку.
Медведица на мгновение встала у берлоги, приподнялась на задних лапах. В этот
момент откуда-то и
свалился на нее Басмач. Мужики говорят, что работал непрофессионально, бросился
спереди, когда
по всем правилам собаки держат зверя, нападая сзади. Говорят, он вцепился
медведю в горло и
продержался так всего несколько секунд, пока мужики, опамятовшись, расползлись
на четвереньках
к ружьям. Потом никто ничего не видел - все лихорадочно заряжали ружья. А пока
заряжали,
медведица отмахнулась-таки от Басмача и галопом ушла в лес.
Басмач болел долго и надежды на выздоровление не было. Володя уехал на свой
Тихий океан,
забрав шкуру пестуна, потом умер безрукий дядя Саша Клейменов от неожиданно
открывшейся
раны, потом и весна пришла, а Басмач все болел. Он вставал, ходил качаясь, как
пьяный, и дышал
всегда коротко, горячо, словно запаленный. Дядя Федор сказал, что у него идет
процесс в брюшной
полости, поскольку Христолюбов вправлял ему кишки не стерильными руками Все
жалели Басмача,
в Великанах рассказывали, как он спас мужиков на берлоге, у меня спрашивали, не
поправился ли он,
однако жалостью было его не спасти. Рана на животе у него затянулась и на этом
месте выросла
огромная шишка - кила, которая дышала, когда дышал Басмач. Дядя Федор много раз
говорил, что
его надо бы пристрелить, но сам сделать это не мог. Однажды, когда я был в
школе, он позвал Турова
с ружьем и дал ему веревку.
- Отведи куда-нибудь, чтоб никто не видел...
Туров отвел Басмача на Рожоху - были холода, черемуха только набирала цвет -
поставил его
на берегу и выстрелил картечью в голову. Басмача опрокинуло выстрелом, он затих
сразу, видно,
жизнь была на волоске. Туров отнес домой ружье, взял лопату, чтобы закопать, но
когда вернулся на
берег, Басмача там не было. Он побегал по черемошнику вдоль берега, вышел на
лаптошную поляну
и заметил лишь мельканье высоко вскидываемых задних ног. Басмач удирал в лес.
Ошарашенный Туров ни от кого не скрывал, что стрелял Басмача. Несколько дней
он ходил по
деревне, хлопал себя по ляжкам и восклицал:
- Нет, вы подумайте! Это не собака - дьявол! Тут что-то не чисто. Я вам
говорю. Вот погодите,
он еще придет! Оживел, значит, придет. У него, наверное, в голове мозгов нету,
поэтому и не убьешь.
Надо бы ученым показать!
Басмач пришел через месяц, когда отцветающая черемуха пылила белым по всему
берегу, так что
по утрам казалось, что выпал снег. Он лежал на своем месте посередине двора и
грыз то ли
принесенную откуда-то, то ли найденную во дворе кость. И мы не удивились этому,
поскольку весь
месяц изо дня в день ждали его и верили, что придет. Мать заявила, что отныне
Басмача никому не
даст и со двора не выпустит и будет только стричь его, когда жарко, и кормить до
самой смерти.
Можно сказать, я вырос с Басмачом. Он провожал меня в школу, потом целый год
на работу и,
наконец, проводил в город, когда поехал учиться в техникум. И каждый раз он
встречал меня у
ворот, если я возвращался откуда-нибудь. Он не бросался на грудь, не лизался, не
молотил пыль
хвостом от радости. Он просто подходил, приподняв уши, нюхал руки и лупал
единственным,
задумчивым глазом. Второй, бельмастый, вытек после второго выстрела.
Однажды мать написала мне, что Басмача снова стреляли где-то в Полонянке:
председатель
сельсовета обязал одного охотника отстрелять всех бродячих собак, так как во
время гона кого-то
покусали. Басмача не могла обойти эта участь. Говорят, охотник стрелял его
шариком от
подшипника, экономя свинцовые пули, причем бил по лопаткам, как зверя. Но когда
я приехал на
каникулы, Басмач уже был дома, уже встречал у ворот, нюхал руки, будто определяя
про себя, свой
ли это пришел, и если свой, то с чем? Все в нем оставалось по-прежнему, вот
только дышал он
теперь коротко и часто, как мой отец после войны.
В эти же каникулы приехал Володя. Узнать его было трудно. За какие-то десять
лет он постарел,
сделался молчаливым и неулыбчивым. А главное, облысел начисто и выперли наружу
все шишки и
шрамы на его блестящей голове. Проснувшись, он сразу же насаживал фуражку и не
снимал до
вечера. Все думали, что он приехал в отпуск, но ко времени, когда вышел самый
последний срок,
Володя, смущаясь, сказал, что он уже на пенсии и может жить в Великанах, сколько
захочет.
- Ты где же это плавал так? - поразился дядя Федор. - Что за плавание такое,
что в тридцать
пять на пенсию?
- Есть такое плавание, - уклончиво проронил Володя. - Там год за два идет...
- И тихо,
смущаясь, рассмеялся. - Не глядите вы так. Подумаешь, облысел... Где я бывал,
там из медвежьей
шкуры и то волос повылез.
В то время дядя Леня Христолюбов уже вовсю лечил больных на Божьем озере.
Дядя Федор не
верил ни ему, ни в его лечение, называл великановского знахаря шарлатаном,
однако тут не
выдержал и посоветовал сходить на Божье, попросить Христолюбова, может, вылечит,
может,
вырастут волосы. А то ведь молодой еще, не женатый до сих пор. А кто за лысого
пойдет?
Говорят, он все-таки ходил к дяде Лене и будто лечился, однако волосы так и
не выросли.
Спустя год, когда я заканчивал техникум и готовился ехать по распределению в
Сибирь, узнал,
что в Басмача опять стреляли. Будто он то ли сдурел, то ли еще что, но однажды
передавил всех кур
во дворе. А куры были особенные, рябенькие, и петух настоящий, всех цветов
радуги. Эта порода
пошла у нас от кур дяди Федора и была единственная в Великанах: кругом все
больше
инкубаторские, белые, безликие. Дядя Федор стрелял его настоящей свинцовой
пулей-жаканом,
однако Басмач все равно вскочил и убежал в лес. И я ничуть не сомневался, что
пройдет срок, он
вылечится, одыбается и придет на свое место.
Однако в феврале, получив диплом, я поехал домой, чтобы повидаться с матерью,
прежде чем
отправиться в Сибирь. Дядя Федор выехал встречать меня на лошади. На нем была
новая собачья
доха, кучерские мохнашки и лохматая шапка. Сначала я ничего и не заметил, все
было так, как и
должно. Но когда он завернул меня в тулуп, усадил на сани и обернулся спиной,
погоняя коня, я
увидел шкуру Басмача. Его шкуру трудно было спутать с другими. Наверное, она
была очень теплая
из-за густой шерсти, и дядя поставил ее на спину дохи. В то время он начал
маяться позвоночником;
с возрастом контузия давала новые болезни, вытягивала из дяди остатки
здоровья...
Я погладил шкуру Басмача и прижался к ней лицом. А дядя Федор подумал, что я
соскучился и
ласкаюсь к нему. Он бросил кнут и обнял меня...
5. ХЛЕБОЗОРЫ
В начале шестидесятых вдруг загремела песня, от которой продирал озноб и
спирало дыхание. Ее
пели по радио, в кино и крутили на патефонах. Помню, когда дома никого не было,
я накручивал
пружину и ставил пластинку с этой песней, а потом стоял посередине избы и словно
вырастал под ее
слова. Перед глазами был белый черемуховый берег Рожохи, на котором лежала
"инвалидная
команда".
- Хотят ли русские войны? - спрашивалось в песне.
Даже нет, песня гремела этим вопросом на всю страну и, может быть, на весь
мир. По крайней
мере, мне казалось, что ее слышат все, и все хором отвечают на этот вопрос - не
хотят!
Почему-то сейчас ее перестали петь. Не услышишь ни по радио, ни по
вездесущему телевидению.
Тем более, не купишь пластинки. А старые все давно поломались, так как делались
из очень
хрупкого материала. А надо бы запеть ее снова! Слова-то - вот они! - запали и
живут в сердце!
Надо бы сделать ее гимном страны и записать на каких-нибудь платиновых
пластинках, чтобы она
никогда не стиралась, пока живет Россия. И я уверен, она будет жить вечно,
потому что в России
войны не хотят!
К середине шестидесятых уже мало кто ждал черемухового цвета, а потом лежал
на теплом
берегу Рожохи, молча от счастья, что вот и еще одну весну встретил.. Война к
тому времени
прибрала почти всех великановских мужиков, которых когда-то отпустила домой,
вроде как на
побывку. Война давным-давно кончилась, а военных вдов все еще прибывало. И
разница их с теми,
кто получал похоронки, была лишь единственной: эти хоронили своих мужей в родной
земле,
хоронили сами, на деревенском кладбище, среди белых берез. И была у них святая
могилка, на
которую можно сходить, когда потянет вдовья душа.
От моего отца осталось в доме несколько писем, тех, что он писал с фронта,
пока его не убили в
сорок третьем. Затем шел период полной безвестности, пока он вдруг не явился в
конце сорок пятого.
Точнее, явился не сам. Его довезли на подводе до райцентра и лишь оттуда
сообщили матери, чтобы
приехала забрать своего мужа. Мать вначале не поверила, решила, что военкомат
ошибся, однако
пошла в сельсовет. Оттуда позвонили и с горем пополам узнали, что ошибки нет,
все правильно, и
тогда мать догадалась, что отца везут домой мертвого, хоронить. Но как иначе-то!
Вот же похоронка!
И два года - ни строчки, ни хотя бы слуха, что жив.
Мать взяла подводу в леспромхозе, обрядилась в черное и поехала в район. Но
что-то все равно
подсказывало ей, подавало надежду, и она взяла с собой второй тулуп...
Он прожил дома еще девять лет, но так ничего и не рассказал о себе. Умер, и
все с ним умерло. То
детское желание, чтобы отец был хоть маленьким, но героем, чтобы он совершил на
фронте какойнибудь
маленький подвиг, постепенно отболело, отшелушилось коростой и, будто
красная, молодая
кожа, родилось новое - узнать, каким он был человеком, как любил и ненавидел,
как жил и страдал.
Что думал он, прикованный к постели, каким видел мир вокруг себя.
Жизнь отца, будто мощная речная заводь, втягивая меня, крутила по большому и
малому кругу,
но так ничего и не изведав в ней, я снова плыл своим руслом, пока опять не
ощущал сильное,
обратное течение. И прокрутился бы так, оставаясь со своими догадками и
предположениями, если
бы не случай.
В суворовское училище меня забраковала медкомиссия, однако с тем же
плоскостопием меня
призвали в армию, правда, в стройбат. Говорят, раньше и туда не брали, но над
Россией уже звучало
первое эхо войны: погибшие на фронте не родили детей, которые должны были
вырасти и пойти в
армию. Сегодня слышно и второе - нет детей тех детей. Наверное, будет и третье,
и четвертое, пока
совсем не угаснет и не затеряется на мирной земле.
Плоскостопие мне ничуть не помешало отслужить три года в самых мирных войсках
...Закладка в соц.сетях
