Жанр: Драма
Хлебозоры. Хозяин болота.
... как Целицыны сироту пригрели, будто Василий на поправку
пошел. Тетка
Васеня заметила: чуть у парнишки приступ, Варвара уже возле него. Погладит
своими ручками
братца, наложит их на глаза - тому и легче. Василий тоже привязался к девчушке,
бывало, как
заболеет, так от себя не отпускает, держится за ее руку, словно утопающий за
соломину.
Однако годам к шестнадцати хворь у Василия прошла как не бывало. Тетка Васеня
купила ему
гармонь, справила сапоги и красную рубаху с шелковым пояском, и стал Василий
первым парнем в
Великанах. Где он - там уж и девки, и парни; то песни поют, то пляшут, а то визг
да хохот под
своими окнами до утра. Варвара еще маленькой считалась, на гулянки не ходила и
лишь иногда
слышала, как братец про нее частушки поет:
Никому так не досталось,
Как Варваре-сироте...
Съела окуня живого, -
Шевелится в животе!
Но когда однолеток Василия стали брать на действительную, то его все-таки
забраковали и
оставили дома к радости тетки Васени. Сам Василий погоревал немного и загулял
еще пуще. Бывало,
соберет великановских парней и ведет в Полонянку на игрище. Оттуда лишь к утру
возвращаются,
частенько у кого глаз подбит, у кого рубаха в ремешки изорвана. Поскольку
Василий был заводилой,
то и доставалось ему больше других. Случалось, разбудит Варвару и жалуется, и
просит, чтоб боевые
шишки и ссадины своей рукой погладила и боль успокоила. Однажды пришел - губы в
кровь
разбиты, рот не открывается и зубы ходуном ходят. Варвара ладошку наложила и до
утра глаз не
сомкнула: Василий же спал, но дыхание его было таким горячим, что пальчики
горели и кружилась
голова...
Самому Целицыну надоело смотреть на проказы сыночка, да и люди стали
негодовать, мол, от
действительной освободили по болезни, а он ходит козырем и дерется, как петух.
Спуску дать, так
совсем избалуется, излукавится парень и пропадет. И решили его женить. Тетка
Васеня уж и невесту
ему присмотрела - девку работящую, славную, и родители хорошие. Однако Василий
только
рассмеялся на это:
- Рано мне жениться! А невесту я и сам нашел! Вот подрастет Варюша, и женюсь
на ней!
Варвара загорелась вся, убежала, а Василий ей вслед еще пуще засмеялся:
- Побегай, побегай, коза, еще годик-другой!
А потом стал ловить ее в укромных местах, где люди и родители не видели.
Схватит за руки -
глаза у самого горят, щеки пылают и шепчет:
- Расти скорей, Варюшка! Ну, расти, милая!
Она и думать не знает что, и сказать ничего не смеет. Все себя дурнушкой
считала, в зеркало
глядеть боялась, а Василий угадывал в ней красоту, которая еще пробивалась
сквозь чертополох
сиротского детства. Угадывал и опасался, что кто-нибудь тоже разглядит ее и
уведет в одночасье.
Заметила Варвара, будто он снова заболел: на гулянки перестал ходить, гармонь
забросил и чаще
начал просить:
- Расти, Варюшка! Расти скорей, милая!
Сам держится за руку и отпустить боится. Потом и вовсе стал водить ее так по
Великанам, мимо
игрища, мимо других девок и своих друзей. Их часто видели то на берегах Рожохи в
цветущем
черемошнике, то в белом лесу на Божьем озере. Находили спящими в стогу или на
старом гумне, но
даже у самых злословных людей язык не поворачивался худое сказать. Провожали
взглядами и тихо
дивились, словно боялись их вспугнуть. И при этом еще озирались, будто желая
других
предупредить, чтоб не пугали. Шептали про себя:
- Уж росла бы скорее...
А она так и не успела вырасти. Едва минуло Варваре пятнадцать - война
началась. Мужиков и
парней позабирали на фронт, сам Целицын ушел, а Василию опять отсрочку дали,
мол, не годен по
болезни. Варвара же думала, что судьба оберегает его и дает возможность и время,
чтобы она
наконец-таки подросла хотя бы до шестнадцати. Ей тогда день за месяц казался,
месяц за год - так
тихо росла она. В сорок втором, когда уж вроде пробил долгожданный час, стало не
до женитьбы. В
Великаны похоронки шли, одна за другой, горе кругом, слезы; бабы вдовели,
сиротели дети - ор по
убитым, словно верховой пожар, кидался от избы к избе, и поднимались в небо над
Великанами
черные дымы печали.
Видно, совсем туго было на фронте в тот год: кому отсрочку давали по болезни
- всех
подобрали, подчистили, и снарядился Василий в обоз. Прощаясь с Варварой, он
держал ее за руки,
шептал захлебываясь:
- Я приду, Варюшка! Приду и поженимся! В обоз-то - не на передовой, живой
буду! Жди, как
война кончится, - приду!
Сел в сани, залихватски растянул гармонь, и лошадь, присев на задние ноги, с
места взяла в галоп
и понесла, понесла - только снег закружился. Варвара побежала следом, но в
глазах уж все
двоилось, плыло от слез; дорогу под ногами потеряла, забрела по пояс в сугробы и
остановилась.
Сани с призывниками давно уж в лесу скрылись, а она все еще слышала гармонь.
Василий играл на
морозе и не жалел голосов, хотя раньше берег, чтоб не запали на холоде и не
огрубели медные
планки...
Осталась Варвара вдвоем с теткой Васеней. У обоих и языки есть, и уши, а
ровно глухонемые
стали. Как останутся одни в избе, так молчат и даже взглядом никогда не
сойдутся. Каждая о своем
печалится, свою думу в голове мнет, словно лен в мялке - лишь костра сыплется.
Днем в белом
лесу, где они готовили ружболванку, кажется, бойчей тетки Васени да Варькисироты
и нет в
Великанах: то песни поют, то плясать вздумают, когда намерзнутся, да еще других
баб
подзадоривают, которым не до смеха и веселья. У кого от холода лицо стянет, что
рот не закрывается
и зубы наголе, у кого от горя - все одно не запоешь.
Тетка Васеня щадила свою будущую сношку. Вокруг березы снег растопчет,
поставит Варвару
так, чтоб ловчее пилить ей, чтоб не сгибаться в три погибели, и лучковую пилу не
только на себя
тянет, но и к ней подталкивает - все полегче. А белый лес резали под самый
корень, поскольку из
комлей выходили самые крепкие приклады. Так что пока свалишь березу -
накланяешься ей. И
потом, когда кололи эти самые комли, тетка Васеня за колотушку бралась, Варвару
же клинья
заставляла придерживать да чурки на попа ставить. Так на пару и работали, семьей
двойную норму
давали. Неделю колют, затем Варвара запряжет коня и вывозит ружболванку на
плотбище - это,
считай, отдых, выходной день. Начальник лесоучастка, где встретит Варвару,
обязательно похвалит,
мол, стахановцы вы с Васеней, ударники. Я бы вам, будь моя воля, по медали дал,
а то и по ордену.
От такой похвалы Варвара готова была в доску расшибиться. Степан Петрович
Христолюбов
щедрый на похвалу был и на обещания не скупился, так как больше нечем было ему
одарить
великановских баб - ни медалей, ни орденов в руках не держал. После войны,
бабоньки, говорил,
всем вам на двадцать пять лет роздых будет, освобождение от труда. Станете вы
ребятишек рожать и
внуков нянчить.
Однажды утром тетка Васеня подняться не смогла, руки мозжило и в глазах
красный огонь горел.
Наказала Варваре ружболванку вывозить и дома осталась. Варвара пришла на конный
двор и стала
кобылу запрягать. А кобыла жеребая была, едва уж в оглобли влезала. Ее бы
освободить от работы,
но конюх благословил: дескать, потерпит, матушка еще день-другой. Люди-то, вон,
терпят, и скотине
терпеть приходится. Два воза привезла Варвара на плотбище, за третьим поехала,
когда кобыла легла
на ледянке и прямо в оглоблях жеребиться начала. Хомутом горло ей перехватило,
хрипит, бьется,
глаза дикими сделались, закровянели. Варвара кое-как гужи порубила, откатила
сани, а что дальше
делать - не знает. Как назло, на ледянке ни встречного, ни поперечного. Но
видит, дело худо,
пропадает кобыла, уж и глаза тухнут, закатываются. И жеребенок, наполовину
родившийся,
пропадает - мороз жжет - спасу нет. Ведь за коня-то можно и под суд попасть. Не
за коня, так за
жеребенка...
Ухватила его Варвара и давай тянуть. Как уж тянула, откуда такие силы взялись
- не помнит. С
горем пополам опросталась кобыла, ожила немного, а на ноги встать не может. И
жеребенок -
горячий, мокрый и живой лежит на снегу, примерзает - пар столбом. Скинула
Варвара полушубок,
покрыла им жеребенка и подняла на руки. Не понеси, так околеет и пропадет живая
душа. Так они и
шли по ледянке до самых Великан: впереди Варвара с жеребенком, сзади кобыла. У
обеих уже сил
нет, ноги разъезжаются, а идут. Если Варвара упадет и отлеживается, то и кобыла
ложится; если
кобыла свалится на бок, то и Варвара рядом с ней. И добрели-таки до конного
двора. Жеребенок
только одно копытце отморозил. Мягкое оно было, желтенькое, как молодая репка.
Варвара дорогой
уж и шаль сняла, ноги жеребенку обернула, а все одно не уберегла. Правда,
копытце хоть и отболело,
и слезло, как слезает ушибленный ноготь, но потом новое отросло. Через два
месяца, весной,
жеребенок на ноги встал.
А Варвару конюх в теплой хомутовке до самого вечера отогревал, в тулуп
укутывал, горячее
питье давал. И будто отошла она, согрелась, разве что иней на волосах так и не
растаял.
Пришла Варвара домой - тетка Васеня лежнем лежит, в избе не топлено, пар изо
рта, недолго и
картошке в подполе замерзнуть. Истопила Варвара печь, нажарила драников,
накормила, напоила
будущую свекровь, но сама и поесть не смогла, уснула на полатях.
И казалось ей потом, что спала она долго, до самой весны, пока на ноги не
встала, потому что все
кругом происходило как во сне. За это время пришло тетке Васене две похоронки,
чуть ли не в один
день - на мужа и сына. Пока Варвара спала, тетка Васеня обоих оплакать успела и
к пробуждению
будущей сношки успокоилась, разве что говорливая стала, словно думать и молчать
ей стало не о
чем.
Тогда Варвару первый раз и обманули - скрыли похоронку на Василия. Даже если
бы и не
скрыли, вряд ли Варвара поверила бы. Василий-то говорил, в обозе не убивает. Да
и почему его
убить должно? Вон сколько мужиков взято, всех-то разве убьешь? К тому же Василий
- парень
битый, в драке ловкий. Какому хочешь фашисту навешает. Если бы с ним что
случилось, Варвара бы
почувствовала, сердцем услышала. Ведь тетка Васеня-то почувствовала, когда мужа
убили. Именно в
этот день утром она и слегла (высчитала потом, когда похоронку получила). Что
руки мозжило -
дело привычное, а вот что красный огонь в глазах полыхал, такого еще не было...
Варвара же,
очнувшись от болезненного сна, ничего такого не ощущала. Наоборот, весна кругом
была, черемуха
зацветала, и бабы несли с Божьего озера целые ведра березового сока.
Однако нашелся в Великанах добродетель: кто-то из женщин не стерпел и
рассказал Варваре о
похоронке. Прибежала она к тетке Васене вся в слезах, но с надеждой в глазах.
- Матушка! Люди говорят, Васю убило! Врут же, врут, матушка?!
- Знамо, врут, - подтвердила та. - Ты их не слушай. А Василий живой. Самого
убило, и
похоронка была, верно. Так что с нашего двора войной взято. Теперь Василию целый
век отпущено
жить. Война кончится - придет как миленький. Тогда и оженим вас, окрутим и
живите с богом!
- А письма? - спохватилась Варвара. - Неужто писем не было?
- Пока дак не было, - вздохнула тетка Васеня и тут же взбодрилась: - Немного
погодя и
напишет, поди, куда денется? Торопиться нам некуда, подождем! А людей не слушай,
из зависти
болтают.
Как-то раз пришла она из лесу - светится от счастья, заластилась, заворковала
с будущей
свекровкой, бросилась по хозяйству хлопотать, в руках все горит.
- Что это с тобой, Варюшка? - спросила тетка Васеня.
Варвара засмеялась, покраснела и вдруг призналась:
- Письмо от Васи получила! Какой-то человек встретился мне и подал. Васиной
рукой писано!
Поклон вам, матушка...
Тетка Васена поначалу так и обмерла - голова кругом! Едва с собой совладала и
спрашивает:
- Где письмо-то? Дай почитать? Или уж сама прочитай.
Варвара смутилась, глаз поднять стесняется.
- Не велел он показывать... Там все про любовь писано.
А сама руку на груди держит, будто там письмо спрятано. Тетка Васеня не
поверила, однако
ночью, так и не уснув ни на миг, тихонько встала и всю одежду Варвары прощупала,
каждый шовчик
проверила, под подушку рукой слазила - пусто. Присела на постели возле Варвары,
всплакнула
бесслезно и неожиданно замерла, прижимая ладонью рот: будущая сношка и во сне
улыбалась так,
что светилось во тьме ее лицо...
С тех пор и пошло - что ни неделя, Варвара письмо получает. А потом и вовсе
чуть ли не
каждый день. И сама пишет ночами на кусках старой шпалеры, пишет и прячет, чтобы
потом тайком
на почту снести. Тетка Васеня станет ее утром будить на работу - губы и язык в
химическом
карандаше. Видно, слюнила карандаш, чтобы слова крепче писались на бумаге, чтобы
Василий
наверняка прочитать смог.
Перед концом войны и потом, после Победы, начали приходить фронтовики. И
снова кто-то
пытался вразумить Варвару, дескать, убили твоего Василия. Вот же, вот, и война
кончилась,
победили наши, а если твой жених не идет, значит, сгинул. А она не верила,
смеялась и
отмахивалась:
- Довольно болтать-то! С нашего двора взято уж, так что Вася живой! Двоих
мужиков со двора и
война пожалеет, не возьмет. Отвоюет мой жених, да придет!
- Кончилась война! Кончилась! - говорила бабы и чуть не плакали.
- Что же вы меня обманываете? - сердилась Варвара. - Будто я не знаю...
А что ей было думать, Варваре? Она видела, что приходят в Великаны и
Полонянку одни битые
да калеченые мужики - однорукие, одноногие, слепые - те, кто для войны не годен.
И если не
возвращаются еще крепкие да здоровые, значит, воюют, добивают где-то фашиста
треклятого. И
многие тогда если и не думали так, то в какой-то степени обманывали себя,
надеялись, и для многих
тогда война и в самом деле не кончилась. Изредка, весной, когда расцветала
черемуха по Рожохе,
Варвара прибегала на берег и, притаившись в кустах, глядела на многочисленную в
ту пору
"инвалидную команду". Глядела и тихонько молила, чтобы и Василию тоже оторвало
бы руку или
ногу.
- Матушка! - нашептывала она потом тетке Васене. - Я ведь сильная, любую
работу умею.
Вот бы Вася калекой сделался да пришел, а? Я его прокормлю, матушка!
- Бог с тобой! - отмахивалась суеверно тетка Васеня. - Накличешь беду-то, что
мелешь
языком? Пускай здоровый приходит...
Мало-помалу она тоже начинала верить, что война еще не кончилась и
единственный сынок ее
жив. И к старости, рано одряхлев на тяжелой работе, она уже не сомневалась в
этом; перед смертью,
попросив воды, тетка Васеня вдруг спохватилась:
- Эх, табаку-то я нынче не посеяла! Каждый год по триста корней было, а
нынче... Василий
придет, и разу курнуть нечего.
Умирала она в своем уме и твердой памяти. Спокойно умирала, беседовала со
старушками до
последнего мгновения о всякой всячине, словно собиралась выйти ненадолго и скоро
вернуться
назад.
Когда на Божьем озере перестали готовить ружболванку, - а было это вскоре
после Победы, -
Варвара забеспокоилась, начала тормошить Степана Петровича, председателя
сельсовета и всех
уполномоченных, изредка наезжавших в Великаны, мол, куда, начальство, смотрите?
Война идет, а
ружболванку запретили. Вредительство! Вот напишу самому товарищу Сталину! Ее
пробовали
уговаривать, ссылаясь, что нет на Божьем хорошего леса, весь кончили, а потому в
другом месте
пилят.
- Как же нет? - возмущалась Варвара. - Кое-где колки стоят - будь здоров. Да
и одиночные
березки можно посшибать.
В одиночку она валила остатки белого леса, кряжевала его на чурки и колола,
штабелюя
ружболванку на берегу озера.
- Ничего, - подбадривала она себя. - Нынче плана на нее нет - завтра дадут. А
у меня
приклады уже готовые!
На нее махнули рукой. И только когда на Божьем появился лесник Леня
Христолюбов, едва-едва
сумел уговорить Варвару оставить последние березы на племя.
- Теперь, Варюшка, приклады на фронте не нужны, - внушал он. - Теперь другим
оружием
воюют. Атом придумали.
Заготовленная ружболванка пошла на топорища, на протезы или просто на дрова
инвалидам. А
Варвару Христолюбов оформил в лесничество и довел другой план - на черешки к
лопатам и
метлам. Она безропотно взялась за новую работу, с раннего утра до позднего
вечера не уходила из
леса. Летом еще куда ни шло, а зимой по пояс в снегу бродила, вытаскивая вязанки
тальниковых
веток и пучки осиновых жердей. Христолюбов ей коня давал - отказалась, мол,
конь-то и на другой,
тяжелой работе нужен, а я и так обойдусь. Хитрое ли дело - черешки да метелки?
Как-то раз не
выдержала, подошла к леснику с разговором.
- Что же это делается, Петрович, - зашептала. - Война кругом, а мы этакое
дело пустое
делаем? Какая же это помощь фронту? Ну, черешки к лопатам я еще понимаю.
Метелок-то столько
зачем? До метелок ли, когда война?
Христолюбов маялся и не знал, что ответить. Сказать - война давно кончилась,
так про Василия
спросит, про Василия сказать - не поверит. Однажды пытался втолковать - лишь
засмеялась,
дескать, кто убитый, на того бумага приходит. А на Василия не было, значит,
живой Подожду еще,
отвоюется и придет.
- Метелки, Варюшка, еще как понадобятся, - вздохнул Христолюбов. - Вот
загадят землю
всякими выбросами, выметать придется. Всю землю, как избу, мести.
Варвара не совсем понимала, что это за оружие - атом, оттого и не
расспрашивала, чтобы в грязь
лицом не ударить. Только головой покачала:
- По радио слыхала, будто война-то какая-то холодная стала. Теперь и
американцы на нас
пошли... И кто его только придумал, атом? Уж лучше бы ружболванку готовить, чем
метелки.
В то время у Христолюбова как раз лечился академик Чернобай. О его занятиях в
Великанах
никто не знал, кроме лесника, да и тот язык за зубами держал, помня строжайший
наказ молчать. Но
тут Христолюбова словно прорвало.
- А хочешь, Варюшка, покажу, кто придумал? - спросил он и повел ее в лес, где
Чернобай
колол дрова. - Только - молчок, никому.
Варвара исподтишка долго смотрела на академика, морщила лоб, и глаза ее
временами начинали
светиться ненавистью.
- А на вид - человек как человек, - однако спокойно проронила она. - И взгляд
хороший...
Однажды зимой, вскоре после войны, Варвара насмерть перепугала тетку Васеню и
взбаламутила
всю деревню. Ночевала она тогда в кордонной избе на Божьем - метлы там вязала,
наведывалась в
Великаны лишь за продуктами, - а тут прибежала утром и кричит на всю деревню -
Вася на
побывку пришел! Кричит, смеется, плачет - все сразу. Люди из домов
повыскакивали, стоят,
смотрят: верить - не верить? Тетка Васеня космачом из избы вылетела и только
глянула на Варвару,
как вмиг поверила, и тоже заголосила, засмеялась. В ту же минуту с народом чтото
случилось. Не
сговариваясь, все бросились на Божье. По дороге тетке Васене плохо сделалось,
подхватили ее на
руки, понесли. А Варвара объясняет:
- Вася-то знал, что я на кордоне работаю! Сразу ко мне и пришел! Мороз
этакий, а он в
сапожишках, в шинелишке. Я уж ему свои пимы отдала, на печь посадила. Всю
ноченьку и
проговорили... А уж говорит-то как хорошо! А ладный-то какой стал! А ласковый
какой!
Прибежали люди к кордонной избе, сгрудились у крыльца, но ступить через порог
боязно.
Варвара же зовет, манит - идите, идите! Тетка Васеня кое-как пришла в себя,
перекрестилась и с
воплями в избу, за ней уж и народ повалил. Встали у порога, озираются - пусто.
Разве что у печи
рубаха висит и под лавкой - солдатские кирзовые сапоги.
- Так он утром-то ушел! - смеется Варвара. - Его только на одну ночку и
отпустили! Война
же, долгая ли побывка?
Великановские вдовы онемели, ум за разум заходит. Если поблазнилось Варваре,
так откуда здесь
рубаха с сапогами? И дух в избе стоит солдатский, мужской. А Варвара взяла
рубаху, показывает
бабам, нюхает ее, к лицу прижимает.
- Васенькой пахнет! Сладенько...
Тетка Васеня тоже прильнула к рубахе и запричитала:
- Ой, соколенок ты мой ясный! Кровиночка ты моя!..
И пошла солдатская рубаха из рук в руки, от лица к лицу. Варвара тянулась за
ней, старалась
выхватить, отобрать - мое! Моего Васеньки! Будто у всех сразу разум помутился:
все смешалось -
быль и небыль, явь и сон. А над всем этим реяла горькая женская тоска...
Об этом случае больше никогда не вспоминали в Великанах, словно и не было
ничего. А Варвара
нет-нет да и заявляла вдруг, что к ней опять приходил Василий, будто побыл ночку
и с солнышком
убежал на станцию. Бабы относились к этому понимающе, старались подыграть ей,
спрашивали,
скоро ли совсем придет да как нынче с кормежкой в армии. Варвара отвечала как
по-писаному, и
наверняка к этому тоже бы привыкли в Великанах, если б однажды она не объявила,
что брюхатая и
ждет парнишку. Ходить после этого она стала не спеша, выставляя руки перед
животом, словно
защищаясь. Бабы переглядывались и гадали - от кого? Иногда поругивались, но без
злости, дескать,
кто же тот мужик, что воспользовался Варвариным горем да еще себя за Васеньку
выдал? Думалигадали,
посматривая на живот - растет, нет? - а сами соглашались: и пускай
родит! Авось придет в
себя, опомнится и жить не так одиноко станет. Роды для бабы - лучшее лекарство
от всех болезней.
Однако шел месяц за месяцем, минули все сроки, а живота не прирастало. В
который раз
обманутые вдовы постарались и это забыть, чтобы не раззадоривать свои надежды. И
если кто из
них, посмеиваясь, спрашивал про дитя, Варвара, не моргнув глазом, говорила:
- Так родила я! Расте-ет!
И ничуть в том не сомневалась. Она любила рассказывать про своих ребятишек
чужим людям,
если выходило ехать куда или идти. Она говорила, что у нее уже пятеро, называла
их по именам; ею
восхищались - такая молодая, а уже пятеро! - ее хвалили, обласкивали, - она же
гордилась и
светилась от радости. Пока кто-нибудь из слушателей не спрашивал о муже, верили
ее каждому
слову. Все было так правдиво, и так по-матерински горели ее глаза, что
завидовали ей незнакомые
вдовы, и зависть эта рождала неприязнь: а случайные мужики-попутчики
одобрительно кряхтели,
подбадривали - давай, девка, давай! Только парней рожай побольше, а то
выхлестала война и
поубавилось нашего племени.
Наверное, к ней и впрямь приходили ее неродившиеся дети. Даже нет, не
приходили, а жили
вместе с ней. Кто в Великанах не слышал, как иногда вечером она сзывает их в
избу, кормит их,
кому-то дает трепку, кого-то ласкает; потом всех укладывает спать и поет
колыбельные младшим и
старшим сулит взять с собой на работу в лес. Кто бывал в ее избе и слышал это,
тому чудились
детские голоса...
Наверное, неродившиеся дети всегда живут вместе с каждой женщиной. Они живут
с надеждой,
что придет час, и их позовут из небытия, и они полезут на свет, как первая
весенняя трава из корней,
всю зиму мертво лежащих глубоко под землей.
И если это так, то насколько же горька и безнадежна была их участь тогда,
после войны!
Ночь отступала все дальше и дальше на запад, солнце выгоняло ее остатки из
прибрежных кустов,
из ложбинок и лесных уголков; яркий свет набрал тепла и содрал с дремлющего
озера тощую
туманную дерюжку. Озябшая вода схватилась рябью, стряхивая сон, разом запели
птицы, и легко
зашелестела вверху молодая листва.
Мы с Володей сидели на пнях неподалеку от избы, и длинная тень ее на глазах
укорачивалась, по
мере того как поднималось солнце.
- Я верну ее к жизни, - с остервенелой упрямостью говорил брательник, и я
узнавал характер
дяди Федора. - Я выведу ее из обмана! Ты сам подумай! Пятнадцать лет живет на
положении
войны?!
- Пытались уже, - бормотал я. - Она же не верит, смеется...
Володя молча вырвал из кармана бумагу, протянул мне.
На бланке районного военкомата значилось, что Василий Целицын, ездовой
тылового
подразделения, пал смертью храбрых и схоронен в братской могиле на восемьдесят
четвертом
километре по Волоколамскому шоссе.
- В военкомате выхлопотал, - пояснил он, забирая бумагу. - А ее и там знают.
И тоже
обманывают, сволочи...
Я вдруг поверил, что Володе сейчас удастся то, что не удавалось никому, и,
поверив, ощутил
смутное беспокойство. Так уже было однажды, когда я подходил к отцу, лежащему на
попоне под
цветущей черемухой в окружении "инвалидной команды". Первым желанием стало
отговорить
Володю, остановить его, но я понимал, что не остановлю. Да и он, словно угадывая
мои мысли,
неожиданно и резко сказал:
- А ты не суйся, понял? Салага еще...
И направился к избе. У крыльца встал, будто поправил несуществующие волосы на
голове, и
решительно скрылся за дверью.
Тихо было в тот час на земле. В согревшемся озере отражались березы и длинные
ряды высоких
перистых облаков, под ногами неслышно текли ручейками рыжие муравьи, однако
вместо благодати
от этого покоя накатывалось предчувствие беды; какое-то нетерпение будоражило
мышцы и голову.
Я ушел в молодые березняки, но и там не смог усидеть на месте. Не теряя из виду
кордонную избу, я
прошел обходить ее по большому кругу, каждое мгновение ожидая непредсказуемого
события.
Краем глаза я заметил стремительный росчерк какой-то птицы над вершинами белого
леса, и тут же
из-под ног с треском взметнулся рябчик, однако не взвился свечкой, а, растопырив
крылья, стал
падать, словно подбитый. В тот же миг над ним возник трезубец молодого сапсана,
летящий
вертикально к земле. Я закричал, рябок в последнюю секунду увернулся и забил
крыльями по ветвям
и молодой листве. Чуть не ударившись о землю, сапсан круто взял вверх и тут же
ударил снова. На
какой-то миг в воздухе вспыхнуло серое пятно невесомого пуха, будто разрыв
зенитного снаряда, и
показалось, рябушке конец, но хищный трезубец просвистел над вершинами и
закружился, потеряв
из виду добычу. Я побежал вперед и вдруг заметил веер крохотных цыплят,
удирающих под
прикрытие старой березы. И едва тень сапсана настигла их, как рябчата словно под
землю ушли.
Прятались они молниеносно и просто: захватывали лапками прошлогоднюю листву и
переворачивались на спину, прикрываясь этой листвой, как щитом.
Пока я искал в небе сапсана, живая и здоровая рябушка прибежала откуда-то по
земле, собрала
свой выводок и теперь уводила его под крону плакучей березы. В недвижимом
воздухе кувыркался,
опадая, выбитый клювом птичий пух.
Я обернулся к избе и увидел Варвару. Она шла прямо на меня, широко размахивая
руками, и
цыганская ее шаль волочилась по земле, шурша, как з
...Закладка в соц.сетях
