Жанр: Драма
Хлебозоры. Хозяин болота.
...вой, сморщился.
- Фу... И напугал же... Чего ты такой грязный? - он осмелел и глянул на
старика с
любопытством. - А самогонки у тебя не найдется, папаша? Голова трещит - труба.
- Кто такие? - сурово спросил дед Аникеев и пристукнул сучком об пол. Он
заметил, что за
большой русской печью стоит единственная раскладушка, на которой кто-то спит,
укрывшись
белым, чистым одеялом. Рядом с кроватью, на табурете, лежала аккуратно свернутая
одежда.
- Люди мы, люди, старина, - забормотал полуголый. - И душа горит у нас. Дай
самогонки, а?
Не дай пропасть похмельной смертью. Ты, может, это... хозяин этой избы? Так,
прости, гостям
должен рад быть. Чего строжишься?
- Хозяин, - отрезал Завхоз. - Говори, зачем в Алейку пожаловали?
- На какое-то болото... - тоскливо протянул полуголый, сжимая голову. -
Мелио... мелио...
орировать...
- Как это? - не понял дед Аникеев.
- Черт его знает, - сказал мужик, страдая от головной боли, - кажется,
обводнять... Дай,
старичок, мале-енечко...
- Обводнять? - ахнул Завхоз и чуть не сел на порог. - Да неужто обводнять?
- Ну... - простонал полуголый, - то ли обводнять, то ли осушать - не помню.
Что-то нам
говорили...
Он почувствовал, что старик заинтересовался и, ожив на минуту,
глубокомысленно потер лоб.
- Та-ак, - проронил мужик. - В пустыне мы чего-то осушали. Потом ездили
обводнять...
Потом опять осушали... В том году обводняли... Значит, нынче осушать будем. Ну
так налей, дед,
грамм сотню-другую, а? Захочешь - осушим, захочешь - обводним. Мы такие
ребята...
- А точнее-то знаешь? - напирал Завхоз.
- Точнее у начальника спроси. Мы люди подневольные, под хозяином ходим. Эй,
Кулешов, тут
старик пришел, - полуголый, ступая через спящих, подобрался к раскладушке. -
Говорит, самогон
есть. Купи, а?
- Чего тебе, Колесов? - сердито спросил начальник и отвернулся лицом к печке.
- Ты
угомонишься наконец? Ну, алкаши, завтра я вам дам! Капли у меня не получите.
- Старикан, грю, пришел, - мужик попытался сделать стойку "смирно", - про
работу пытает.
- Где? - Кулешов приподнялся на локте. - Зови сюда.
Никита Иваныч, стараясь не наступать на спящих, пробрался к начальнику.
Колосов терпеливо
ждал, сглатывая сухим горлом.
- Если ты наниматься, старик, то работы пока нет, - сухо сказал начальник. -
Погоди немного,
через месяц будет. Сейчас нам только повариха нужна.
И дед Аникеев вдруг растерялся. Он узнал того самого человека, что встретил
на распутье
недалеко от поселка. Дорогу еще показал тракторной колонне.
- Я это... спросить хотел, - замялся дед. - Вы, значит, болото наше обводнять
приехали?
- Почему обводнять? - Кулешов зевнул. - Наоборот. Осушать будем и торф
добывать. Ну ты
через месяц приходи - потолкуем. А может, старуху свою поварихой пришлешь?
- Я же писал... - окончательно растерялся дед Аникеев. - Зачем - торф? Зачем
добывать?
- Как зачем? - вздохнул Кулешов и, улегшись, накрылся одеялом. -
Электростанцию
построили, а топлива не хватает... Говорят, мощность набрать не может... - И
засыпая, добавил: -
Энергетический кризис... А вам потом сюда электричество проведут. Заживете...
Никита Иваныч попятился и, наступив на чью-то руку, чуть не упал на тяжело
дышащих людей.
Однако, сохранив равновесие, он развернулся и побежал к двери.
- Эх, ну и люди же зде-есь, - тоскливо протянул Колесов. - Умирать станешь -
воды не
подадут.
Дед Аникеев вылетел на улицу и остановился, вытирая взмокревший лоб. Угрюмые
бульдозеры,
опустив лопаты на землю, краснели под восходящим солнцем. Приходя в себя, он
обошел технику,
оценивающе глянул на болотоходные гусеницы и вдруг, схватив кирпич, со всей силы
трахнул им в
зубастый радиатор крайнего трактора.
7.
Потом он долго сидел у себя на крыльце, переваривая в уме все, что произошло
за последние
несколько часов. Вспоминал, как шли они с Ириной от болота, как радовался он,
посматривая на
дочь: а ну как и впрямь сбудется старая примета? Сколько же ей может не везти?
Лет пятнадцать
рисует, но ни одной картины Никита Иваныч не видел, кроме этюдов. Других
художников в
видякинских журналах печатают, статьи про них пишут (Аникеев интересовался всем,
что связано с
художниками), а про дочь хоть бы словечко. Ирина-то говорит, будто в выставках
участвует, да где
эти выставки увидишь, если в Алейке живешь? Старик и гордился дочерью, и
одновременно ощущал
какую-то ущербность: выходило-то, будто Никита Иваныч, рассказывая об Иринехудожнице,
немного привирал. Кто ее знает? В Алейке, конечно, знают, но как его дочь. А
другие люди? Если же
ты известный человек, считал дед Аникеев, то тебя везде должны знать и узнавать.
Вот и он сам
работал завхозом, так любого спроси - ответит. Не зря должность и в прозвище
перешла.
Конец дочериному невезению должен был наступить. Ишь, как у нее хорошо
журавли
получились, а про Хозяина и слов нет: озноб по коже. Глядишь, так и пойдет у нее
с рисованием, да
еще замуж выйдет!
Хорошо ему думалось, когда шли с болота в Алейку. Тут же будто о стену
ударился: ждал
обводнителей - приехали осушители.
И никак не мог охватить умом, взять в толк, почему такое случилось. Ведь как
на смех вышло,
что он сам показал дорогу этой компании на бульдозерах, сам привел их в Алейку,
посоветовав там,
на распутье, ехать по его следу.
Никита Иваныч страдал. Катерина, хлопоча по хозяйству, несколько раз окликала
его, звала в
избу, однако он сидел мертвяком.
- Всю ночь где-то черти носили, - поругивалась старуха. - Теперь сидит как
пень. Сбесился
уж совсем.
- Беда, Катя, - пробубнил дед Аникеев. - Беда пришла...
Разобраться одному в этакой заварухе было не под силу. В другой бы раз он тут
же побежал к
Ивану Видякину, но вспомнил, что вчера только у них вышла размолвка. К кому еще
пойдешь, если
населения в Алейке три с половиной мужика. И все-таки, подумав, Никита Иваныч
остановился на
Пухове. По крайней мере, с ним ругались давно и пора мириться. Подбадривая себя,
что сосед -
вовсе человек не плохой (а вывертов у кого не бывает?), дед Аникеев как был в
затертой болотной
жижей одежде, так и подался к Пухову.
Надо сказать, Пухов страдал не меньше Аникеева, причем уже давно. Пока его
избирали на
общественные должности, единственный офицер-фронтовик (с войны пришел младшим
лейтенантом) ходил по Алейке гоголем и даже деревянной ноги под собой не чуял.
Во всем
разбирался, везде поспевал, и цены, считали, ему не было. Случится кому развод
затеять - Пухов
уже здесь, как депутат сельсовета. Если не помирит мужика с бабой, то уж вещи
разделит -
обиженных нет. Или приедет из района уполномоченный какого-нибудь общества -
взносы собрать,
агитработу провести - сразу к Пухову, и уже с ним идет по дворам.
Но года полтора назад, когда леспромхоз почти уже закрылся - начальство с
конторой уехало, а
кое-какие рабочие еще оставались, - Пухова разжаловали, можно сказать, до самого
нижнего чина
- до рядового алейского жителя. Случилось это так. Однажды в Алейке прослышали,
что повсюду в
деревнях и городах создают товарищеские суды. Мероприятие, конечно, нужнейшее,
особенно для
такого поселка, как Алейка, где ни сельсовета не стало, ни участкового, ни
какого-нибудь другого
органа власти. Но жизнь-то общественная - куда ее денешь? - текла, и то пьяница
надебоширит, то
какое мелкое воровство обнаружится, то злоба между соседями из-за свиньи,
которая в чужой огород
залезла и грядки потравила. Пухов съездил в сельсовет, уточнил, верный ли слух
про суды, и недолго
думая собрал алейцев в клубе и объявил, дескать, давайте свой товарищеский суд
организуем и
председателя выберем. Кандидатуру жители Алейки не обсуждали - кого же еще, как
не Пухова?
Пухова избрали председателем, а членами трех мужиков, среди которых и Никита
Иваныч оказался.
Ждать дела долго не пришлось. Скоро в Алейке произошло ЧП: семья вербованных (и
семьей-то
трудно назвать, сошлись да живут вдвоем), Валентин и Валентина, напившись, чегото
не поделили и
разодрались. Она его ударила по голове противнем, а он ее свалил на пол, облил
ацетоном и поджег.
Валентина выскочила из избы пылающим синим факелом и понеслась вдоль улицы:
- Помогите! Заживо сгораю! Из-за него, проклятого!
Никто и сообразить толком ничего не успел, а Валентин выбежал за нею с
одеялом, сбил на
землю и потушил огонь. Потом у всего честного народа на глазах взял ее на руки и
понес в дом.
Несет, целует ее, ластится и приговаривает:
- Милая ты моя, родненькая ты моя, солнышко мое...
Нечто подобное уже случалось в этой семье. Считай, как у них выпивка, так без
приключений не
обходится. Но на сей раз товарищеский суд решил положить этому конец. Пухов
собрал заседание,
вызвал Валентина и начал судить.
- В тюрьму его, паразита! - кричала подвыпившая Валентина. - Житья от него
нету! Так и
маюсь с ним который год!
И народ, присутствующий на суде, тоже стал возмущаться, особенно женщины.
Мол, потрафь
Валентину сегодня - завтра наши мужики поджигать начнут. Кроме того, другие
обвинения
посыпались: на работе прогуливает, дрова у соседей приворовывает, в магазине
всегда без очереди
лезет. Страсти накалил еще и сам Пухов.
- Обливать человека горючим и поджигать - чистой воды фашизм, - сказал он в
обвинительной речи. - Это неслыханное преступление, за которое полагается самая
суровая кара.
И Валентина приговорили к расстрелу...
В запалке-то приговорили, а как опамятовались - уже после суда - стали
мараковать, что к
чему. Надо ведь кому-то приговор приводить в исполнение. Тут еще дед Аникеев
раздумывать начал:
а можно ли к расстрелу-то? А имеем ли право? И вообще, есть ли у председателя
бумаги, где
написано, что за штука - товарищеский суд? Валентина же, услышав приговор, вдруг
кинулась к
мужу на шею, обняла, заревела, запричитала:
- Миленький ты мой, родной мой, любимый! Да не хотела я!..
Он ее тоже обнял, плачет, прощения просит и напутствие дает:
- Ты уж по мне-то долго не убивайся. Найдешь кого - выходи замуж. Хоть
остаток жизни
хорошо проживешь.
А она:
- Не хочу - хорошо! Хочу, как было!
Едва их растащили. Пухов все-таки распорядился одному члену суда пойти домой,
взять
двустволку и привести приговор в исполнение. Исполнительный член принес ружье и
повел
Валентина за поскотину. Никита Иваныч, опомнившись наконец от гневной речи
председателя суда и
сообразив, что на его глазах происходит ужасное беззаконие, кинулся к Ивану
Видякину, человеку от
общественной жизни далекому, и с его помощью отбил несчастного от рук
"правосудия". Дед
Аникеев с Пуховым тут же вдрызг разругались, даже за грудки похватались, но их
вовремя разняли
подоспевшие по тревожному сигналу начальник милиции и прокурор.
Пухову учли его фронтовое прошлое и только разжаловали до самых низов. А так
он человек был
хороший, попроси помощи - никогда не откажет и совет иногда получше Ивана
Видякина даст. Как
ни говори, но Пухов далеко умел смотреть и в людях разбирался.
А Валентин же все-таки укокошил свою Валентину...
Пухов завтракал, сидя за столом в рубахе, кальсонах и без протеза. Старик был
бобылем и все
хозяйство вел сам.
- А-а, давненько не заглядывал, Никита Иваныч! - обрадовался Пухов. - Давай
присаживайся,
поснедаем, заодно новости расскажешь. А то я прихворнул, дома сижу...
Дед Аникеев придвинул табурет и сел, облокотясь на стол.
- Погоди-ка! - глаза Пухова озорно и испытующе блеснули. - У меня бутылочка
есть,
припрятана. Давно берегу.
Завхоз знал, что эта бутылочка - мировая, но сейчас ему было не до этого.
Хозяин пошарил
рукой за печкой, не вставая со скамейки, и вынул "Перцовку".
- Новости одни нынче, - проговорил Никита Иваныч. - Трактора видел?
- Видел. - Пухов щедро наполнил стаканы.
- Болото наше зорить приехали!
- Ну?
- Торф добывать для электростанции.
- Это хорошее дело, - одобрил Пухов. - Электрификация - наша сила.
- А болото как же? - возмутился Завхоз. - Журавли-то улетят!
- Да-а, - протянул сосед. - Куда ни кинь - везде клин. Ну, хрен с ним, давай!
Минут через пять они завеселели, раскраснелись и заговорили громко.
- Я письмо в Москву написал, жалобу, - сказал дед Аникеев. - Пока оно ходит
туда-сюда -
болото надо защищать. А то они здесь такого наворочают, потом не расхлебаешь. Я
журавлей пугать
не дам.
- И я - не дам! - согласился Пухов. - Я как член общества охраны природы - не
дам. Айда к
ихнему начальнику. Наложим запрет и точка.
- Ага, ему наложишь, - не согласился Завхоз. - Я уже с ним разговаривал... У
него глазищи
- так и жгет... Слова сказать - язык не поворачивается.
- Видали мы таких! - разошелся Пухов. - Я на фронте перед немцем не дрогнул,
а перед этим
и не моргну!
И снова несколько минут они сидели молча, уставившись на вытертую до ткани
клеенку на столе.
- Словом его не проймешь, - заверил Завхоз. - Тут другое средство нужно. Как
с врагом надо
действовать.
- Как это... как с врагом? - насторожился Пухов и, склонив голову набок,
заглянул гостю в
глаза.
- А так. Помнишь - на фронте?
- Ну! На фронте-то я помню! - оживился сосед. - Бывало, лежим мы на берегу
Волги под
самыми стенами Сталинграда...
- Во. И здесь так же, - Никита Иваныч вскочил. - Ты пока собирайся, а я пошел
за ружьем.
Ляжем у болота и не пустим. В засаде будем. Как на фронте: мы тут, а там враг.
Перестреляем всех и
баста!
Пухов секунду колебался и глаза его стремительно бегали по стенам избы.
- Давай! - рубанул он. - Кто здесь хозяева? Мы! Нам и распоряжаться!
Дед Аникеев ворвался в свою избу. Ирина спала, положив голову на обеденный
стол, а перед нею
был сотворенный ею Хозяин.
- Ох! - только и произнесла Катерина. - Конец света, истинный Бог! Приезжие
всю ночь
только с хлебом ее не жрали, Баську нашего напоили, и ты с утра выпимши. Что же
это делается,
господи.
- Беда, старуха, - полушепотом сказал Никита Иваныч, чтобы не разбудить дочь.
- Болото
зорить приехали, беда.
Он бросился к спинке кровати, за которой стояло ружье, вытащил его и метнулся
к полке.
- Чего ты? - испугалась Катерина. - Куда?
- Где патронташ? - Завхоз обшарил полку, отыскал патроны и направился к
двери. - Не дам.
Не пущу проклятых вредителей!
Ирина спала, а Хозяин, как живой, тянул к ней маленькую головку, чуть
приоткрыв
клювообразный рот с мелкими зубами...
А в Алейке тоже спали. Лишь с окраины, где жил Иван Видякин, доносился стук
топора и
курился дымок из трубы. Завхоз вернулся к Пухову. Тот уже стоял в полной форме -
китель
военного покроя с глухим воротником и медалями, защитного цвета галифе, хромовый
сапог и
полувоенная фуражка с большим козырьком. Пухов возился с протезом, подтягивал
ремни, долго
привязывал пустую штанину. Завхоз торопил. Наконец Пухов справился с деревяшкой
и бросился
искать клюку.
- Да не костыль - ружье бери! - прикрикнул Никита Иваныч.
- Оно же поломано, - сказал Пухов, звякая медалями. - Который год открыть не
могу...
- Врешь?
- Что мне врать? Что мне врать? - забормотал сосед, и глаза его забегали в
поисках клюки. -
Вон, гляди.
Глядеть было некогда. Мелиораторы могли вот-вот проснуться, завести
бульдозеры и поехать на
болото. А до него еще пешком семь верст...
- Ладно, пошли так! - распорядился Завхоз. - Только не отставай.
Они вышли на улицу и направились по дороге к болоту. Ковылявший Пухов вдруг
остановился.
- Никита, а может, и Ваньку Видякина взять? Ванька - мужик молодой, крепкий.
- Пошел ты с этим Ванькой! - разозлился дед Аникеев. - Не отставай!
- А зря, зря, - пришептывал Пухов. - У них же трактора. А это, считай, танки.
Куда мы с
тобой против танков?
- Что, кишка слаба? - на ходу спросил Завхоз, тем самым ударив его в самое
уязвимое место.
- У меня-то? - взбодрился Пухов и выгнул грудь. - Да я их!
Он потряс клюкой, и медали зазвенели. Их было четыре всего: одна "За оборону
Сталинграда" и
три значительные - "За отвагу". Но гордился Пухов больше первой медалью, и все
рассказы о
войне начинались у него со слов: "Лежим мы, значит, на берегу Волги под стенами
Сталинграда..."
Дед Аникеев наградами похвастаться не мог. Дело в том, что всю войну он
простоял на
дальневосточной границе против японцев и лишь в ее конце ходил походом через
Большой Хинган
громить Квантунскую армию, за что и получил единственную медаль.
По дороге Завхоз наставлял Пухова:
- Как пойдут - ори: "Не смейте трогать!", "Вредители!" Понял? Поворачивайте,
мол, назад!
- Да я уж знаю, что им сказать! - раззадоривался Пухов. - Я как член общества
охраны
природы имею право!
Где-то на половине пути сели отдохнуть: Пухов сильно отставал, а когда
начинал спешить -
ковырял протезом землю и шагал еще медленнее. Однако, едва они спустились на
бровку дороги, как
за спиной пулеметно застрекотали тракторные пускачи. Это означало, что
мелиораторы проснулись.
Завхоз поднял Пухова и повел дальше.
Оборону заняли недалеко от кромки болота, залегли в куче полусгнивших хлыстов
у дороги и
стали ждать.
- Эх! - вздохнул Пухов, оглядываясь на чистую ширь болота. - Лежим мы вот так
же на
берегу Волги под стенами Сталинграда - жарынь, пылюга!.. Немец прет, а нам,
значит, приказ -
"За Волгой земли нету!" А он крупным калибром ка-ак чесанет-чесанет! Осколки,
как поленья...
Гул тракторов приближался. Завхоз зарядил ружье.
- Я-то взводным командиром был, - продолжал Пухов, в который раз рассказывая
одну и ту же
историю. - А здесь кричат по цепи - ротного убило! Веришь, осколком-то как
топором -
напополам... Меня такое зло взяло, ну прямо как сейчас. Выскочил я из траншеи,
кричу: "Рота! В
атаку, за мной!" Командование, значит, на себя принял. "За Родину! - ору. - За
Сталина!" Мой
взвод поднялся, а за ним вся рота пошла. Только из окопов-то поднялись - мне
осколком по ноге....
Упал я назад в траншею, гляжу - мать моя! Ноги-то как не бывало! Кость этак вот
торчит -
бе-елая... Глянул - рядом ротный наш лежит. Вот, говорю, и отвоевались мы с
тобой...
Над дорогой сначала взвился столб пыли, сносимый ветерком, а потом из-за
поворота вырулил
первый бульдозер. Мелко задрожала земля...
- Замолчь, - приказал Никита Иваныч и, поднявшись во весь рост, взял ружье
наизготовку.
Старик Пухов тоже поднялся и подтянул к себе клюку.
- Сто-о-ой! - заорал дед Аникеев и выпалил в воздух.
- Погоди, - зашептал Пухов. - Ближе подпустим...
- Куда уж ближе! Стой, говорю!
- Не смейте трогать! - прокричал Пухов и стукнул костылем по бревну.
Трактор остановился и сразу же окутался облаком пыли. Когда пыль чуть
рассеялась, Завхоз
увидел, что из кабины выскочил начальник Кулешов и остановился, облокотившись о
бульдозерную
лопату.
- Не дам! - крикнул Никита Иваныч и зарядил ружье. - Назад! Иначе стрелю!
- Вредители! - фальцетом поддержал Пухов, и протез его отчаянно скрипнул.
Кулешов оттолкнулся от лопаты и, заложив руки за спину, двинулся к старикам.
Он шагал твердо,
поднимая сапогами стремительные облачка пыли. Расстояние сокращалось. Вывалившие
из кабин
мелиораторы встали плотным рядом впереди тракторов и замерли.
- Назад, говорю! - Завхоз выпалил в голубое чистое небо.
Пухов вздрогнул от выстрела и тоже сказал:
- Вредители...
Кулешов, не доходя пяти шагов, остановился, широко расставив ноги.
- Не смейте трогать болото, - твердо произнес Никита Иваныч. - Добром прошу -
уходите.
Начальник вдруг улыбнулся.
- Здорово, партизаны! По какому случаю залпы?
- Не дадим болото зорить, - ответил дед Аникеев. - Журавли пропадут. Езжайте
отсюда.
- Какие журавли? - спросил Кулешов. - При чем здесь твои журавли, когда мне
торф нужен?
Освободите дорогу!
- Не пущу! - Завхоз наставил ружье. - Убирайтесь!
- Болото твое? - спросил Кулешов, прищурив глаза. - Или все-таки
государственное?
- Государственное, - с честью сказал дед Аникеев.
- Тогда прочь с дороги, самозванцы! - отрубил начальник звенящим от
напряжения голосом.
Взревели моторы, и колонна тронулась к болоту.
Никита Иваныч дрогнул, и ствол ружья опустился.
- Пали, - выдохнул Пухов, протез у него подвернулся, и старик рухнул на
землю.
- Живо, живо! - поторопил начальник. - Некогда с вами, работать надо!
Завхоз, опираясь на ружье, сел рядом с упавшим товарищем.
Колонна бульдозеров проехала мимо и, развернувшись фронтом, остановилась у
кромки болота.
Никите Иванычу запорошило глаза. Он отер их кулаком, однако резь только
усилилась. Смотреть
стало больно.
Из кабин тракторов высыпали деловитые, сосредоточенные люди с теодолитами,
рейками и,
посовещавшись, направились в глубь мари. Они двоились, троились в глазах деда
Аникеева и,
казалось, на болото наступает развернутый в цепь полк.
- Из-за тебя все, - проронил Завхоз. - А кричал - я! С танками справлюсь,
глазом не
моргну...
- Чуть что - все из-за Пухова! - обиделся Пухов. - Вечно Пухов виноват! Вам
не угодишь: то
круто, то слабо.
- Пропало болото... - тихо сказал Никита Иваныч. - В одном государстве живем,
а
разобраться не можем.
- Конешно! - подхватил Пухов. - Потому что режиму никакого не стало, порядку.
- Да пошел ты отсюда со своим режимом! - дед Аникеев выматерился, щуря глаза
и пытаясь
сморгнуть сор.
- Ну и пойду! - возмутился Пухов и, резко вскочив, заковылял по дороге. - Я
под
Сталинградом хоть знал, с кем воюю. А здесь? Против кого стоять?
- Пуганая ворона куста боится! - огрызнулся Завхоз. - Вали-вали!
Пухова словно током пробило. Он замер на мгновение, ссутуля спину,
перекосился на один бок и
затем тяжело побрел в Алейку. Обида была смертельной.
А в глазах деда Аникеева вдруг просветлело: сор вышел вместе со слезой.
8.
Несколько дней Завхоз не выходил из ворот двора. Вставал рано и, надев калоши
на босую ногу, в
кальсонах и рубахе подходил к забору и, облокотившись, подолгу наблюдал за
новыми соседями.
Мелиораторы собирались на работу, завтракали, сидя за столом во дворе, хохотали,
шутили друг над
другом, молодые, довольные жизнью и уверенные в себе. Они радовались хорошей
погоде,
деревенскому воздуху, летающим пчелам (пока, правда, одного из них здорово не
покусали). Иногда
несколько мужиков бегали в одних трусах на речку купаться, ревели там бугаями и
дурачились, как
ребятишки. Их начальник Кулешов по утрам был мрачноватый и неразговорчивый, зато
вечером,
когда рабочие засыпали, он брал гитару и подолгу играл и пел, сидя на крылечке.
Надо сказать,
получалось у него хорошо, как по радио. Никита Иваныч порой даже заслушивался и
забывал, кто
играет и поет. Казачьи песни - а родом дед Аникеев был из казаков - чуть слезу
не прошибали.
"По Дону гуляет, по Дону гуляет, по Дону гуляет казак молодой..." Или: "Любо,
братцы, любо,
любо, братцы, жить. С нашим атаманом не приходится тужить..."
"Вот ведь как получается, - размышлял Никита Иваныч, слушая Кулешова, - если
подумать -
он же мне первый вражина. С землей бы смешал. А запоет - не узнать человека".
Частенько мужики, заметив Аникеева у городьбы, о чем-то тихо переговаривались
и начинали
звать:
- Эй! Дед, айда завтракать с нами! Чего стоишь?
- Папаша, у тебя медку продажного не найдется?
- Или молочка?
- Не сердись, дед, продай меду! Мы же на тебя не сердимся.
Каждый раз подавал голос тракторист по фамилии Колесов.
- У-у-у, кулачье! Зимой снега не выпросишь. Отъели рожи... На Соловки бы вас,
чертей
болотных.
Завхоз слышал все и молчал. И не чувствовал он ни злости, ни ненависти к ним,
смотрел
безразлично и даже лениво. "Ничего, вот дойдет моя жалоба до Москвы, - в такие
минуты думал
он, - и вас отсюда живенько вытурят. Драпать станете - пятки в задницу влипнут".
Уверенность в том, что губители болота уйдут из Алейки, росла в нем с каждым
днем. Он точно
рассчитал, что письмо придет в Москву через четверо суток, прикинул пару дней на
разбор жалобы и
еще один - чтобы дать твердое указание в область не трогать болото и придумать
способ, как его
сохранить. Выходило, что через семь суток должна будет наступить справедливость.
Днем Аникеев принимался за хозяйство, однако работа у него не клеилась.
Взялся проверять и
качать мед - взятка сильная, пчела едва до пасеки дотягивает, тяжелая. По
вырубкам коневник в
самый цвет вошел, тайга огнем полыхает. Набил он грузными рамками ящик, принес
под навес, где
Катерина медогонку крутила, и стал срезать запечатку. Дело нехитрое, обычно
ребятишки ее режут.
И тут маху дал: не заметил, как смахнул детку. Детка была густо насеяна, зрелая
уже - вот-вот
молодая пчела бы появилась. Считай, половину роя угробил. Бросил он нож и рамки,
присел на
корточки в угол - жалко и обидно. Катерина увидела такое дело, молча взяла
дымарь и пошла на
пасеку. В другой бы раз ругани было!..
Заметил он, будто Катерина, как в молодости, побаиваться его стала. Пришло
время магазины
ставить. Видякин уже поставил на все тридцать колодок, и Пухов тоже, а у Завхоза
на три улья - два
магазина.
- Никита, ты бы магазин-то сделал, - как-то жалостливо попросила старуха и
рот ладошкой
прикрыла.
Дед Аникеев достал с чердака кедровые заготовки и начал строгать. Сколотил
магазин, а рамка в
него не входит, малой.
- Ничего, Никитушка, - успокоила Катерина. - Тут на вершок подлиньше сделать
и как раз
будет.
Ирину тоже словно подменили. Схватится рано-рано утром и на болото чуть не
бегом. Вечером
придет и показывает отцу этюды. Журавля нарисовала, когда он к гнезду подлетает.
Чудится, как
воздух из-под его крыльев бьет, видно, как трава пригибается. А журавлята тянут
шеи к матери,
трепещут, орут. Особенно Никите Иванычу понравилась береза, разбитая грозой.
Ствол с сучьями
завис на высоком, осколистом пне, и такое ощущение, будто не дерево, а что живое
сломали: кость
торчит, белая-белая. Разбить-то ее разбило, но листья на вершине все равно
распустились! Правда, в
разгар лета они должны больше быть, а у этой березы еще весенние, нежные, с
медовой смолой. Дед
Аникеев знал это дерево. Его в первую грозу ударило. Кругом другие березы шумят
под ветром, а эта
легла и сок из пня так и застыл розоватой кашицей.
Радоваться бы надо Никите Иванычу, что медосбор хороший нынче, что пчелы
роятся роями
сильными и что туман на картинах у дочери рассеялся, однако он считал дни и
каждое утро белым
привидением висел на городьбе. Ког
...Закладка в соц.сетях
