Жанр: Драма
Хлебозоры. Хозяин болота.
...а живот,
крикнул:
- Спину, отец! Не жалей!
"Да уж не пожалею! - подумал Никита Иваныч, хватая веник. - Отделаю!"
И началось избиение. Никита Иваныч хлестал веником с придыхом, будто дрова
рубил. Широкая
спина гостя уже алела и становилась деревянной. Особое удовольствие доставляло
Никите
Ивановичу бить Кулешова по плоской заднице. Задыхаясь от жары и пересиливая
головокружение,
он молотил ее с оттяжкой, изобретательно, пока ягодицы не стали как два
помидора. Гость что-то
заподозрил, и, перервав однотонное мычание, выдохнул:
- Поясницу, родимый, лопатки...
"А получай, осушитель проклятый! - твердил про себя старик. - Н-на, н-на!
Схлопотал? Ага!
Н-на, н-на, сучий ты потрох! Я тебя вылечу! Покраснеешь! Дорого тебе болото
станет! Это не
пустыня тебе, вредитель окаянный!.."
Веник уже порядком обтрепался и его охвостья секли немилосердно. Сам Никита
Иваныч бы уже
не выдержал, заорал бы давно и слетел с полка. Но гость не только терпел - еще и
радовался, дьявол
изуверский! Никита Иваныч уставал, слабели руки, горели от зноя легкие. Выдержал
он на одном
самолюбии...
- Твой черед, отец, - пролепетал Кулешов и, блаженно улыбаясь, свалился на
пол, затем на
карачках выбрался в предбанник.
Дед Аникеев распластался на полу и несколько минут лежал полумертвый.
Париться уже не было
сил. Кровь клокотала во вздувшихся венах, тупо отдаваясь в голове. "Ну и
бугаище, - ругался про
себя он. - А еще желтый, гад, будто болезный какой..."
- Помочь, отец? - через дверь спросил Кулешов. - Может, подбросить надо?
Никита Иваныч схватил веник и торопливо стал хлопать им по мокрому полу. Для
видимости.
- Не надо, - ответил он. - Сам справлюсь!
Приподнявшись на локтях, он шуганул полковша воды на каменку и снова упал на
живот, будто
гранату бросил.
- Эх-х-х! - крикнул он, снова принимаясь колотить веником пол. - Хорошо-то
как, едрит-ттвою...
В жисть такого пару не было!
Намахавшись облезлым уже веником-голиком, Никита Иваныч забросил его под
лавку и, шатаясь,
вылез в предбанник. Там, на чурбаке, стояло ведро с медовухой, и старику одного
взгляда хватило,
чтобы понять, что Кулешов умеет осушать не только болото. Сам он сидел в ярких
малиновых
пятнах по всему телу и утирал жидкий пот. Никита Иваныч опрокинул кружку
холодной черной
медовухи и выплюнул кусочек воска.
- Ух-х, - выдохнул он. - Давненько такой баньки не пробовал.
- Да-а, - подтвердил гость. - Шкуру как спичкой жжет.
- Погоди, еще не то будет, - успокоил его старик. - Курнем вот, и по второму
заходу, - он
свернул папиросу, обсыпав голые колени махоркой. - Самый вкус только по второму
заходу
бывает.
Немного отдышались, покурили.
- Слушай, Никита Иваныч, - вдруг сказал Кулешов. - Сколько тебе пенсии
платят? Рублей сто
есть?
- Есть, - соврал старик. - Даже поболее.
- Давай ко мне сторожем? Я на болоте вагончик поставлю. Платить буду хорошо,
не пожалеешь.
А охранять только ночью, с девяти до шести.
- Зачем тебе сторож на болоте? - удивился Никита Иваныч. - Там воровать
некому.
- Воровать-то не воруют пока, но пакостят, - признался Кулешов.
- Ну?! Вот так штука!
- Да-а, - отмахнулся гость. - Какой-то гад напакостил...
- А как?
- Два дня трактора завести не можем, - гость заговорил с обидой. - Глохнут и
все, хоть
убейся. Все до одного.
- То-то я думаю: чего они не гудят? - озабоченно сказал Никита Иваныч, но сам
обрадовался и
немного опешил. - Может, искры у них пропали, у тракторов-то? У меня "Дружба"
есть, так у нее
частенько...
- Какая к черту искра? - возмутился Кулешов. - Все в порядке, а не работают.
Даже пускачи
не заводятся... Мозги аж набекрень. Откровенно сказать, я сначала на тебя
подумал, - признался он.
- Проверил, а ты, говорят, из дома не выходил.
- Не выходил, - сказал Никита Иваныч. - У старухи спроси.
- Ты, случаем, не знаешь, кто это мог? А? - гость цедил медовуху сквозь зубы.
- Может, тут у
вас кроме партизан и диверсанты есть?.. Понимаешь, отец, в чем соль: за ту
стрельбу на дороге я,
естественно, докладывать не стану и в милицию не пойду. Пустяки. А за эту
пакость отвечать
придется по большому счету, у нас план. Это уже уголовщина. Скоро сюда
автоколонна придет, торф
вывозить, а его - тю-тю... Не знаешь?
- Знаю, конешно, - уверенно сказал старик, а сам ахнул про себя: во дает ктото!
Во молодец!
Только кто? Пухов? Видякин?
- Деревенский, ваш? - быстро спросил Кулешов, почесывая малиновую грудь и
ляжки.
- Наш, да только он не в деревне живет, на болоте...
- На болоте? - гость перестал чесаться. - Любопытно... Кто это?
- Хозяин. Его работа.
- А фамилия как?
- Хрен его знает, нету у него фамилии. Хозяин и есть Хозяин. Лунная ночь
будет - может, и
увидите если удачливые.
- Не понял? - гость свел брови, и ямка на подбородке проступила сильнее.
- Картину у Ирины видал? Зверюга такая нарисована?.. Он. Можешь у Ирины
спросить, она его
видала недавно.
- А, - морщась отмахнулся Кулешов. - Я серьезно спрашиваю. Пойми, отец, мне
не до шуток.
Добыча алейского торфа - дело государственное. Мы здесь не в игрушки играем. Ты
это должен
понимать как фронтовик и ветеран труда.
- Не пойму, - глухо сказал Никита Иваныч и опустил голову. - Никогда не
пойму.
- Я объясню, - начальственным тоном проговорил Кулешов. - Ваши торфа нужны
для
электростанции. Это топливо, а значит, и энергия! Ты знаешь, что сейчас везде
энергетический
кризис? Сейчас на энергии вся промышленность держится!.. А у вас здесь целый
склад топлива:
грузи и вези.
- Не склад вовсе, а болото, - отрезал Никита Иваныч. - Все равно не понимаю.
Вы торф
свезете - останется яма. Зверье уйдет, журавли улетят. А если из-за торфа хотят
такое болото
разорить, то я ни тебя, ни государство тогда не понимаю. Журавлей у нас совсем
не останется!
Понял? Выйдешь к яме, посмотришь - фють, одни лягушки плавают... Дак ведь еще
время придет
- лягушек перебьют и продадут в Китай. Они, говорят, питаются ими. А раньше,
знаешь, сколь у
нас журавлей этих было? По осени на крыло поднимутся да как закричат - душа от
тоски
разрывается. Тоска-то какая! Мягкая, тихая... От нее еще сильней человеку жить
хочется. Помню,
через Большой Хинган шли - а по осени дело было - гляжу - черныши косяком идут!
Устал, как
собака, спал на ходу, а тут как увидел - и отошел. Вдруг, думаю, наши журавли, с
нашего болота? С
моей родины летят? И так, знаешь, хорошо мне стало, так спокойно, будто письмо
из дому получил.
И японцев этих руками бы подушил, зубами бы загрыз!.. А из-за чего? Из-за птички
вроде!.. Ты-то их
хоть раз видал? Слушал?.. А про электричество мне талдычишь! Да в гробу я видал
твое
электричество!
- Вон ты как, - протянул Кулешов, и пятна с его груди переползли на лицо. -
Тебе на
государственные заботы наплевать?
- А ты на меня не ори! - огрызнулся Никита Иваныч. - Я в сторожа к тебе еще
не нанялся и не
наймусь. Ты бы башкой своей подумал, что творишь. Ты же вон какой вред делаешь!
- Ребяты-ты-ты! - пропела Катерина из огорода. - Медовушка-то у вас не
кончилась? А то
еще принесу...
- Иди ты!.. - выругался Никита Иваныч. - Чего ты нас пасешь? Паримся мы!
- Вот и ладно, вот и ладно, - закудахтала старуха. - Я за грибочками в
погребок мырну, да за
сметанкой. После баньки солененькое как раз будет!
Кулешов вдруг улыбнулся и пристально посмотрел на старика.
- Как не крути, отец, а сегодня государству нужен торф и электричество, -
сказал он голосом
судьи. - И мы с тобой тут ничего не решаем.
- А журавли, выходит, сегодня не нужны? - возмутился старик. - И коли не
нужны, так давай
их бей, хлещи к чертовой матери! Где-то за тебя решили, дурака, прислали, а ты,
как мерин в телеге,
- вези да не оглядывайся, иначе бича получишь.
- За что ты меня так, отец? - неожиданно виновато проговорил Кулешов. - Я на
работе, у меня
государственное задание. В конце концов, есть же предел... Целый день таскают
меня как
мальчишку. Днем механизаторы за глотку берут - трактора не заводятся, вечером ты
насел... А тут
еще журналиста черт принес...
Никита Иваныч вскинул голову и посмотрел на гостя с удивлением.
- Ну что так смотришь? - мирно и устало спросил Кулешов. - Это мне удивляться
надо: ох и
шустрый же ты, Никита Иваныч. И когда только успел радио на меня натравить?.. Я
в твои годы так
не смогу, да и, пожалуй, не доживу до твоих лет.
Старик еще раз изумился про себя: "Ну, кто-то дает! Ну, молодец! Я, дурак,
жалобы пишу!.."
- Ладно уж, признавайся, - вздохнул гость. - Я тебе много простил и
журналиста прощу...
Жалко, из-за него в баню опоздал.
- Я не скрываю! - рубанул Никита Иваныч. - Я натравил! Погоди, еще мою жалобу
в Москве
разберут. И попрут тебя отсюда как миленького!
- Со всех сторон обложил, - задумчиво улыбнулся Кулешов. - Да только не боюсь
я тебя,
Никита Иваныч. От твоих жалоб и журналистов урона нет. Вот какая скотина с
тракторами мне
пакость подстроила? Не дам торфа - вот уж точно попрут...
Несколько минут они сидели молча, отвернувшись друг от друга. Дед Аникеев
лихорадочно
соображал: кто? Пухов? Видякин?.. Пока дома отсиживался, кто-то из них не дремал
и вон сколько
успел сделать? Надо сегодня же разузнать точно и пойти помириться. Только б не
узнали, что он
Кулешова в бане парил и медовухой угощал...
Хлопнула западней погреба Катерина и зашуршала чувяками по картофельной
ботве, направляясь
в избу. Потом запела Ирина, отчего Кулешов насторожился и облегченно вздохнул.
Никита Иваныч
вспомнил, что собирался еще спросить Кулешова про дочь: что это за ухажерство
непонятное? И к
чему оно приведет? Однако только глянул на гостя и отвернулся. С болотом все
было ясно, а тут
пойди разберись, что к чему? Нагородишь еще чего-нибудь - Ирина обидится... Хотя
именно здесь
Никита Иваныч имел полное право взять Кулешова за грудки и спросить, как отцу
полагается. Кто
его знает, вдруг он не мужик, а кобель настоящий, которые по таким экспедициям
ездят? Раззорит
Ирину, как болото зорит, и поминай как звали...
- Ну что, отец, второй круг сделаем? - спросил Кулешов. - Парок еще есть...
Только ты в этот
раз крапивки в веник побольше завяжи. Мне так понравилось с крапивой! Жалею,
раньше не знал.
Никита Иваныч вздрогнул, выпрямился, да так и замер. Когда гость скрылся в
бане, он нехотя
встал и, прикрывая руками свой стыд, полез в картошку искать заброшенный
веник...
10.
После бани гость долго не рассиживался, однако Никите Иванычу не терпелось
скорее
спровадить его, и он, хитря, ерзал за столом, постанывал и жаловался, дескать,
упарился и не мешало
бы отдохнуть. Кулешов, пошушукавшись с Ириной, тоже порывался уйти, но и того, и
другого
удерживала Катерина.
- Откушайте вот пирога, - угощала она. - Если желаете - рыбный, желаете - с
капустой.
Или щец подлить? Хозяин у нас плохо ест последнее время, а вы кушайте, кушайте!
На него не
смотрите. Вы парень молодой, сила нужна. Медок доставайте, маслице - не
стесняйтесь. Старик, ты
давай-ка поешь. А то гость-то наш, на тебя глядючи, не смеет.
И Никита Иваныч маялся за столом не хуже, чем в бане. Напарился из-за
Кулешова до
полусмерти, теперь еще и ешь из-за него через силу. Но делать нечего: какой бы
гость не был, а по
обычаю уважать надо, и дед Аникеев терпеливо жевал пироги, заедая их щами. А
гость, надо сказать,
особенно и не стеснялся. Молотил все, что подставляли, и еще успевал подмигивать
молчаливой
Ирине. Никите Иванычу даже показалось, что он был не прочь остаться за столом и
подольше, но
Ирина поторапливала его взглядами.
Наконец Кулешов стал прощаться и, пошептавшись с Ириной, попятился к выходу.
- Мало посидели, - вздыхала Катерина. - Да вы теперь-то заходите, не
стесняйтесь.
- Спасибо, мамаша, - кланялся гость. - Всегда рад, но работа с утра до ночи,
а мы люди
подневольные.
- Да уж знамо дело, - чему-то радовалась старуха. - Все одно заходите, не
забывайте.
Едва за ним закрылась дверь, Ирина взяла материн платок, посмотрелась в
зеркало над столом и
ушла. Никита Иваныч проводил ее недовольным взглядом и тоже начал собираться.
- А ты-то, старый, куда? - осторожно спросила Катерина. - Уж ночь на дворе.
- Ты б лучше за дочкой караулила, - проворчал он. - Меня нечего сторожить.
- Ихнее дело молодое, - пропела старуха. - Пускай гуляют.
- Молодое... - ворчал Никита Иваныч. - Им уж за тридцать обоим. Знаю я как в
таких-то
годах гуляют... Вот спроворят тебе сураза - будешь нянчиться.
- Ладно уж тебе, - засмеялась Катерина. - Парень он ладный и, видно, человек
хороший,
работящий...
- Работящий, - передразнил старик и хлопнул дверью. - Волк тоже не лодырь, да
какой с
волка толк.
В избе напротив горели лампочки от аккумуляторов и сквозь окна видно было
полуголых
мелиораторов, которые тоже вытопили заброшенную соседскую баню и теперь, сидя за
столом,
что-то пили и о чем-то громко разговаривали. Обычное их веселье резко спало и
разговор, похоже,
был крутой, до ругани.
"Так вам и надо, - злорадно подумал Завхоз. - Но кто же им такую штуку
подстроил?"
Этот вопрос не давал ему покоя. Если отмести Ивана Видякина - а причина для
этого есть: не
только сам осушителям продался, но и жену свою заложил, - тогда кто "натравил"
журналиста из
газеты? Просвещенный Видякин запросто мог поехать в область, найти кого нужно,
рассказать как
надо, и дело сделано. Да какой же резон Видякину?.. Пухов, конечно, напакостить
мелиораторам мог.
Последнее время трусоватый стал и хитрит заметно. Бульдозера на болото не
пускать - у него ружье
не открывается, когда кричать - голос пропадает. В газету, в область он не
поедет: там наверняка
помнят еще, как он дебошира к расстрелу присудил, а значит, из доверия вышел. Но
что такое мог
сделать Пухов, если такая банда матерых трактористов два дня бьется и понять не
может?
Никита Иваныч тихо подошел к избе Пухова. Замка на двери не было, а в окошке
брезжил свет
керосинки. Значит, дело сделал и появился. В избу на всякий случай (вдруг Пухов
ни при чем, тогда
и мириться с ним нечего) Аникеев заходить не стал, постучал в калитку, а затем в
окно.
- Я протез уже снял, заходи, кто там? - отозвался Пухов.
Пришлось войти. Хозяин сидел возле стола, на котором были разложены
инструменты, и
ковырялся в ружье. При виде Завхоза он вскинул голову и глянул чуть свысока.
"Он!" - решил Никита Иваныч и на душе потеплело. Однако Пухов молчал и даже
не
поздоровался. "Хитрый, собака! - восхищенно подумал дед Аникеев. - Виду не
подает... Но
молодец! Надо мириться..."
- Ходил куда, что ли? - издалека начал Завхоз. - Гляжу - все замок на
двери...
- Ответ перед тобой держать я не обязанный, - гордо сказал Пухов и склонился
к ружью. -
Мое дело - ходил, не ходил...
- Да вроде обчее у нас дело. Болото одно...
Из штанины старика торчала красная, в черных коростах и мозолях, культя.
Видно, ходил много,
натрудил - притронуться больно.
- На охоту будто раненько еще, - Аникеев кивнул на ружье и улыбнулся. -
Может, с
устатку-то ко мне в баню сходишь? Пару хватит...
- Своя баня есть, - хмыкнул старик. - Обойдемся.
"Ну все! - ахнул Никита Иваныч. - Узнал, что Кулешов парился у меня и теперь
таится... Как
бы я ему не проболтался. Попробуй помирись с ним... Я же, выходит, хуже иуды...
Вот так попал
я..."
- Слыхал такое слово - конпромисс? - вдруг спросил Пухов.
- Вроде слыхал, - подтвердил Завхоз, лихорадочно соображая, где слыхал и что
это такое.
- Ты что же, конпромисс со мной хочешь? Для этого пожаловал? - Пухов отложил
ружье, чуть
не сшибив стекло керосинки. Свет в избе мигнул, и лохматые тени качнулись на
стенах.
- Я хотел спросить, чего трактора на болоте не гудят? - убито проронил Никита
Иваныч.
- А что им теперь гудеть? Все, отгудели, - Пухов дотронулся до своей культи и
отдернул руку,
болезненно сморщившись. - И конпромиссов не будет. Иди, пиши свои жалобы...
Сказано было решительно и звучало так: мол, убирайся отсюда, видеть тебя не
желаю. Никита
Иваныч взялся за скобку, но не утерпел.
- Что ты там подстроил-то? Скажи уж, не бойся.
- Скоро узнаешь, - отмахнулся Пухов, берясь за ружье. - Все скоро узнаете:
можно Пухова
напугать или нет.
- Я вгорячах тогда, - проронил Завхоз. - За сердце взяло.
- У тебя одного сердце - у всех камни лежат, - огрызнулся старик, копаясь
отверткой в замке
ружья.
- Ты уж меня это... прости, - безнадежно сказал Никита Иваныч, открывая
дверь. -
По-соседски-то что зло держать?
Пухов не ответил...
Оказавшись на улице, дед Аникеев закурил и поплелся к дому. Фонарей в Алейке,
конечно же, не
было и ходить впотьмах следовало осторожно. Большую часть домов разобрали и
вывезли, оставив
на улице нагромождение гнилых бревен, исковерканных заборов и множество досок с
торчащими
ржавыми гвоздями. Там и сям зияли ямы подполов, обвалившихся погребов и
колодцев. Среди этого
разгрома была узкая проезжая часть, тоже засыпанная изжеванным гусеницами
деревом и прочим
мусором, который белел в темноте и тем самым указывал путь. Думалось Никите
Иванычу тяжело -
представить страшно, сколько врагов сумел нажить с этим болотом, - а потому он
шагал
механически, зная, что дорожка обязательно приведет его к дому. Иногда он
останавливался и долго
стоял, озираясь и слушая мерный стук крови в ушах: ни одного другого звука не
было в тот час над
Алейкой. Даже ночные птицы молчали - небо бесшумно заволакивало тучей и гасли
остатки
Млечного Пути. И даже Иван Видякин не стучал, видно, почуял, что дело пахнет
дождем, и
угомонился. "А мужик-то он - ничего, - размышлял Никита Иваныч, прибавляя шагу.
- Только
зачем так-то, по-воровски, за журналистом ездить? Взял бы и сказал: так, мол, и
так, я против, чтобы
болото нарушали, а потому еду жаловаться в газету. Или лучше меня б позвал,
Пухова... Сошлись
бы втроем, пошли куда следует и вытурили этого начальника вместе с бандой... Все
чего-то боимся
друг друга, все тайком..."
Он остановился возле какого-то заплота, наполовину развороченного трактором,
и прежде чем
сообразить, что дальше пути нет, что он попал куда-то не в ту сторону, вдруг
подумал: "Не-ет, Иван
- мужик хитрый. И там и там выгоду ищет. Кругом чистеньким хочет быть". Он
осмотрелся, но
кроме тьмы кругом да еле различимого шевеления в небе ничего не увидел. Под
ногами шелестела
трава, попадались какие-то бревна, жерди, нагромождения из досок. А тут еще
пропал под рукой
заплот, и Никита Иваныч очутился совсем уж в непонятном месте. Показалось, будто
впереди
замаячило какое-то непонятное строение, однако через несколько шагов он уткнулся
в забор из
горбыля, попробовал идти вдоль него и снова оказался у заплота. Выругавшись про
себя, он перелез
через него и двинулся прямо. Как назло, хоть бы один огонек на всю Алейку! Трава
под ногами все
росла, росла и уже стала доставать пояса. Он сорвал горсть ее макушек, понюхал -
полынь.
Постарался вспомнить, где в поселке она растет, и тут же отмахнулся: считай, все
брошенные
огороды и дворы ею затянуло.
Минут через пять он встал. Дальше идти толку нет, видно, вдоль огородов
пошел. Развернулся
назад и усмехнулся: расскажи кому-нибудь, как в деревне своей блудил, - не
поверят, скажут,
спьяну можно и в избе заблудиться. Но ведь трезвый, а та банная медовуха давно
вылетела. Назад по
густой горькой траве почему-то он шел очень долго. И уже не попадались ни
заборы, ни завалы
бревен. Под ногами только жесткая полынь, а впереди тьма - вытянутой руки не
видать.
И вдруг ему стало страшно...
Потому что, знал он, нет таких огромных пустырей в Алейке. Куда ни пойди -
обязательно
упрешься в улицу, в лес, в реку. Или где-то будет гореть огонек, или залает
собака, закричит петух,
взмыкнет корова. Кругом же было пусто. Темно, тихо и пусто. Только беззвучно
шевелилось черное
небо...
Он побежал, раздирая густые травы. Еще год назад паханная земля почему-то
гремела как бетон и
отбивала подошвы. Он взмахивал руками, чтобы не упасть, хватался за траву и
неожиданно ощутил,
что трава уже не пахнет, что она сухая и рассыпается в пальцах, как льняная
костра. Он не помнил,
сколько времени бежал, и уже не искал ориентиров. В мозгу стучала единственная
мысль-желание:
скорее! Скорее вырваться из этого бесконечного пустыря хотя бы к тому же заплоту
или
поваленному плетню. А там будет легче найти что-нибудь живое. Теперь земля под
ногами казалась
скользкой - то ли отполированной, то ли оплавленной, и, удерживая равновесие,
Никита Иваныч
схватился за траву, но в руках почему-то оказалась свитая в спирали ржавая
проволока. Он хотел
перескочить ее, однако запутался и грузно свалился в какую-то яму. Последнее,
что мелькнуло перед
его глазами, был накренившийся телеграфный столб, очень похожий на крест...
"Что это, война? - думал он, лежа на спине и глядя на столб с обрывками
проводов. - Но
почему так тихо? Почему так темно?" Он тяжело перевалился на бок и встал. Под
ногами хрустнуло
битое стекло, громыхнуло железо. Стенки ямы были гладкими, словно обожженный
горшок.
Упираясь коленями и локтями, Никита Иваныч выбрался наружу и пошел, широко
расставляя ноги.
Он запинался о гнутые ржавые рельсы, стукался грудью о какие-то железные
бесформенные груды
- то ли исковерканные машины, то ли перевернутые вагоны - падал и, не ощущая
боли, брел
дальше. Иногда его ноги попадали во что-то мягкое, похожее на вату или пепел,
иногда ступни
выворачивало на битом кирпиче или туго-натуго спутывало проволокой. Потом он
вспомнил, что
надо кричать. Остался же кто-нибудь живой в этом мире!
- Лю-юди-и! - хрипло выкрикнул он и протяжное эхо закувыркалось между небом и
землей.
Ответа он не дождался, но вдруг увидел впереди очертания огромного
многоэтажного дома,
конусом уходящего в небо. Где-то вверху светилось единственное окошко, свет был
неяркий,
колышащийся, словно от лучины. Уже не удивляясь и не ощущая страха, Никита
Иваныч шагнул
прямо на этот диковинный дом, но в этот миг в черном небе вспыхнула
ослепительная вспышка.
Никита Иваныч увидел блестящую землю, на которой плясали косые синие тени от
исковерканного
железа, от разбитых домов и накренившихся столбов Он успел заметить и свою тень,
вытянувшуюся
до горизонта. И еще он увидел, как в одну секунду рухнул, превратившись в пыль,
многоэтажный
дом и только огонек лучины, птицей выпорхнув из окошка, мягко опустился на
землю.
Никита Иваныч зажмурился, но яркое пятно вспышки стояло перед глазами. Он
поморгал,
сдавливая веки пальцами, - не помогло. Тогда он сел на землю, боясь потерять
место, куда сел
огонек, и долго сидел, всматриваясь во тьму. Наконец светлый круг в глазах
медленно потускнел, и
он снова увидел впереди трепещущее пламя. Стараясь теперь не моргать, Никита
Иваныч осторожно
двинулся на огонек. Он шел на ощупь, выставив руки вперед и мягко ставя ногу,
словно
подкрадывался к птице. А лучина все разгоралась, разгоралась и скоро
превратилась в небольшой
костер, самый обыкновенный костер, над которым полоскался дым и роились искры.
- Кто там? Папа? - услышал он голос дочери. - Господи! Я же говорю - кто-то
кричал!
Никита Иваныч опустился на колени и ощутил под руками мягкую траву-ползунок,
которая
растет везде, даже там, где жгут костры, много ездят и ходят.
- Папа, зачем ты пришел? Тебе опять не спится?
Кулешов сидел у огня, сложив по-турецки ноги, и тихо перебирал струны гитары.
Какая-то струна
дребезжала, и он, прислушиваясь, ловил ее пальцем и не мог поймать.
- И что с тобой? Весь ободранный, грязный... Что случилось? Где ты был? Опять
на болоте?
Звякнула отложенная гитара, Кулешов встал, прошелся, разминая затекшие ноги.
- Ирина, успокойся. Мы с тобой были под бдительным оком, - сказал он. -
Родительский глаз,
так сказать, на всякий пожарный...
- Володя!
- И вообще, - продолжал Кулешов, подбоченясь и озираясь по сторонам, - у меня
с первого
дня в Алейке такое ощущение, будто кто-то невидимый за мной наблюдает. Ты
чувствуешь - вон
оттуда на нас кто-то еще смотрит. Пристальный такой взгляд, даже какой-то не
человеческий. А ну
- кыш отсюда! Пошел!
Он поднял камень и с силой запустил его во тьму. Камень ударился о что-то
мягкое, словно о
коровий бок и в тот же миг из темноты донесся приглушенный шорох.
- Что я говорил? - рассмеялся Кулешов. - Обложили со всех сторон!
- Володя, перестань. Давай отца домой уведем. С ним, кажется, плохо...
Ирина взяла его под руку. Никита Иваныч послушно встал.
- Что - перестань, Ира? - недовольно спросил Кулешов. - Я, конечно, понимаю:
родительские чувства, забота и все прочее... Но, по-моему, мы - не дети и
шпионить за нами вовсе
не обязательно, - он приблизился к Никите Иванычу. - Отец, я взрослый и
самостоятельный
человек. В трезвом уме и здравом рассудке говорю тебе: у меня к твоей дочери
самые серьезные
намерения.
Никита Иваныч слышал его, но смысл сказанного не доходил. Он смотрел Кулешову
в лицо,
улыбался и думал как раз о том, о чем ему говорили. Он не был физиономистом и
тонким
психологом, но ему казалось, что парень с таким добрым и решительным лицом не
может быть
плохим человеком. Он уже отошел немного от полубредового состояния, в котором
плутал по
ночной Алейке, и теперь, вспоминая этот привидевшийся кошмар, не мог думать о
людях иначе как
хорошо.
- Скорее, папа, сейчас дождь пойдет! - торопила Ирина. - А я так грозы боюсь.
Скорее!
- Так-то, отец, - Кулешов, прихватив гитару, взял Никиту Иваныча под другую
руку, добавил
примирительно: - Мы уж как-нибудь сами, ладно? Не заблудимся, поди, в трех
соснах-то?
Ведомый под руки Никита Иваныч прошел несколько шагов и вдруг остановился.
- Дочка, а где мы? Ну, это... в каком месте? Что-то я места не узнаю...
- Ого! - рассмеялся Кулешов, крепче сжимая руку. - Ты с кем еще вдарить
успел, отец? Вот
отчего у тебя бессонница!
- Ты не болтай, - оборвал его Никита Иваныч. - Постареешь - узнаешь отчего.
- Здесь же станция была, - пояснила Ирина. - Вон еще вагоны валяются. А
дальше там -
старый кирзавод...
- Ладно, чего вы за меня уцепились? - Никита Иваныч отобрал руки. - Сами
ходить умеете...
В это мгновение над темным горизонтом полыхнула белая вспышка, и длинные тени
расчертили
землю. Никита Иваныч инстинктивно об
...Закладка в соц.сетях
