Жанр: Драма
Хлебозоры. Хозяин болота.
...хватил головы Ирины и Кулешова, прижал к
себе... В
воздухе пахло полынью и озоном.
А наутро, разбрызгивая грязь и лужи, в Алейку влетел сельсоветский "газик".
Никита Иваныч
только что заснул, потому что сверкало всю ночь, хотя гроза была далекая, и гром
так ни разу и не
ударил. Машина промчалась через весь поселок и остановилась у ворот Аникеевых.
- Хозяюшка! - позвал председатель. - Никита Иваныч требуется. Дома он?
Катерина сделала знак, мол, тише, и подошла к воротам.
- Дома, да токо задремал. Всю ноченьку маялся...
- А что так? Не заболел ли?
- Не знаю как и сказать, - Катерина оглянулась на избу. - Неспокойный какойто
стал. А
нынче-то еще сверкало всю ноченьку... По какому делу-то к Никите Иванычу?
- Письмо ему пришло, - сообщил председатель и расстегнул полевую сумку. - Аж
из Москвы,
правительственное!
- Ой! - Катерина схватилась за ворота. - Не шутите ли?
- Какие шутки, - серьезно сказал председатель. - Вчера спецсвязью доставили,
велели
вручить, под роспись.
- Так я разбужу! - спохватилась Катерина.
- Погоди... - замялся он. - Катерина...
- Васильевна.
- Он пускай спит, Катерина Васильевна, я подожду, - сказал председатель и
застегнул сумку.
- Сам проснется - тогда...
- Может, пока чайку? - захлопотала Катерина. - Я еще не варила, нынче поздно
встали, все
сверкало, сверкало...
Она провела гостя в летнюю кухню и усадила за стол. За столом председатель
вдруг стал робеть,
стесняться, видно было, что голодный, что уехал из дому не завтракамши, однако
выпил стакан чаю с
медом, а от другого отказался. И разговор поначалу никак не клеился, пока
председатель не
вспомнил о мелиораторах.
- Эти... где тут остановились? - спросил он, Катерина поняла.
- Здесь, насупротив нас и остановились, - вздохнула она.
- Что, шалят, поди? - забеспокоился председатель.
- Они ж круглый день на болоте, некогда шалить. И начальник строго держит.
- Если хулиганить будут, сразу ко мне, не стесняйтесь, - предупредил
председатель.
- Коли бумага из правительства пришла, теперь уберут их-то, - сказала
Катерина с каким-то
сожалением. - Раз в Москве про журавлей узнали - уберут... Сам-то ты не знаешь,
что там
писано?
- То-то и оно, - вздохнул председатель. - Вскрывать нельзя. Но я так
прикинул: если бы на
вашем болоте заповедник делали, то и нам бумага пришла. А нам бумаги нету. Я
вчера уж в область
звонил - тоже нету.
- Я ему, дураку, сколь раз говорила - зачем пишешь? Токо людей баламутишь. Он
же в толк-то
не берет... Из ума выживаем, что ли, на старости лет? Ну пускай, я, может, не
ладно говорю, так и
Иван же Видякин сказывал - никого не слушает. Может, ты ему совет дашь, а? -
зашептала
старуха, оглядываясь на дверь. Так и так, скажи, власти-то видней, что с болотом
делать. А он власть
послушает. Токо строго с ним не разговаривай - мягко, как с товарищем. И упаси
Бог, не поминай
ему, что торфа-то эти нынче дороже журавлей. Он от этого аж бешеный делается.
- Надо сначала узнать, что в письме написано, Екатерина Васильевна, - тоже
шепотом сказал
председатель, - тогда и говорить. Так я ему скажу, а в письме что-нибудь
наоборот...
С чердака донеслось приглушенное пение - проснулась Ирина. Песня была
протяжная, грустная
- слов не разобрать, но что-то из русских свадебных. Катерина облегченно
вздохнула.
- Кто это? - спросил председатель.
- А дочка моя, - заулыбалась Катерина. - На лето приезжает...
- Ага, знаю, знаю, - закивал председатель. - Она у вас в городе живет,
кажется, художником
работает? Слышал...
Председатель был человек молодой, но уже догадливый, сообразительный и
неплохо разбирался в
отношениях людей.
Тем временем Никита Иваныч спал в горнице и ему снился Хозяин. Он был точно
такой, как у
Ирины на полотне, и только что-то жевал, по-коровьи двигая челюстями. Будто
Никита Иваныч шел
по болоту и вдруг чуть не столкнулся с ним. И чтобы не спугнуть диковинную
зверюгу, он даже
отполз назад и спрятался за кочку. "Вот и свиделись, - думал он, не ощущая ни
страха, ни робости.
- Значит, мне теперь удача будет во всем. Ишь ты какой, стоишь! И чего тебя люди
пугаются?"
И только он так подумал, как откуда-то взялся Кулешов с уздечкой в руках.
Хозяин недовольно
мотнул головой, будто мерин, уклоняясь от узды, оскалил острые зубы.
- Тпру-у, стерва! - крикнул начальник. - Я те огрызнусь!
Он напялил узду на голову Хозяина и даже удила вставил ему в рот. Хозяин
покорно побряцал
ими и склонил голову.
- Ты что, охальник, делаешь! - заорал ему Никита Иваныч. - Ты что творишь,
вредитель
проклятый! Это что тебе, мерин, что ли?!
- А мне плевать! - сказал Кулешов и матюгнулся. - С тракторами мне
напакостили - на нем
теперь работать буду!
Тут же откуда-то появился плуг, правда, маленький, конский, и Кулешов,
поругиваясь, как
похмельный возчик на конюшне, стал надевать на Хозяина хомут, цеплять постромки
и вожжи. Тот
стоял, низко склоня головку и брякая удилами. Никита Иваныч выскочил из укрытия
и побежал к
Кулешову. Но за несколько метров от него вдруг наткнулся на что-то невидимое и
прочное, будто на
стеклянную стенку. И что интересно - рука проходила, а он сам - нет. Никита
Иваныч попробовал
толкнуть: плечом, затем грудью - стенка не поддавалась. Потом он стал бить ее
ногами, бегал вдоль
нее, стараясь отыскать дверь или дыру, просунув одну руку, пытался просунуть в
эту же щель и
другую - все бесполезно.
А между тем Кулешов запряг Хозяина в плуг и начал пахать болото. Плуг хоть и
был маленький,
но выворачивал торфа как бульдозер. Пахота шла быстро, Хозяин совсем полошадиному
напрягал и
гнул шею, когда лемех брал глубоко; Кулешов понукивал, посвистывал и иногда,
бросая ручку плуга,
вытирал подолом рубахи лицо. "Вот сволочь! - бесился за стеной Никита Иваныч. -
Что он делает!
Что делает, а?!" И здесь, на этой странной пашне появилась Ирина с этюдником в
руках. Она
деловито раскрыла свой ящик, но рисовать не стала, а, повесив его на шею как
лукошко, начала
доставать горстями зерно и разбрасывать его по торфу. Никита Иваныч сначала
изумился, но потом
закричал:
- Дура! Ну кто же здесь сеет! Что здесь вырастет-то, подумай!
Ирина с Кулешовым даже не оглянулись на крик, видно, стена звука не
пропускала. Кулешов
пахал, Ирина сеяла...
Никита Иваныч постучался еще немного и отошел. "И чего я стучусь? -
неожиданно спокойно
подумал он, наблюдая за пахарем. - Это ведь на болоте заповедник открыли! Потому
стенкой и
обнесли, чтоб никто не совался. А хитро придумали, черти! От хитро!" К тому же
Ирина запела, и
Никита Иваныч совсем успокоился.
Он и проснулся в том блаженном состоянии. Несколько минут лежал, глядя на
солнечные пятна в
горнице, и слушал, как поет Ирина. Затем не спеша выбрался из-под одеяла и пошел
в сенцы попить
воды. Сквозь сеночное окошко проглядывался сельсоветский "газик"...
Его словно ошпарили. Он выскочил на крыльцо.
- Что? Кто приехал?!
В летней кухне завозились, выглянула Катерина, за ней - председатель
сельсовета. Никита
Иваныч сбежал с крыльца и, чавкая по грязи босыми ногами, подошел к
председателю. Тот
поздоровался за руку и вынул из сумки пакет.
- Правительственное, из Москвы.
Никита Иваныч жадно хватанул воздуха, грудь расперло, почудилось, рубаха
затрещала под
мышками.
- Правительственное и должно, - однако спокойно произнес он. - Такие дела в
конюховке не
решают.
Он принял конверт, придирчиво осмотрел, подавляя желание тут же разорвать его
и глянуть, что
внутри. На конверте краснели пять сургучных печатей с четкими гербами - ну-ка,
попробуй кто
чужой вскрой! Даже председателю не положено! Даже участковому! Только адресату,
Аникееву
Никите Иванычу.
Никита Иваныч, стараясь не задеть печатей, вскрыл конверт и вынул сложенный
вдвое крепкий
глянцевый лист. Сразу видно - бумага государственная. Красный герб, красиво
тисненые буквы,
размашисто-сильные подписи...
Попятившись, он наугад примостился на чурке у забора и стал читать.
"Уважаемый товарищ Аникеев! - он сглотнул пересохшим горлом. - Мы подробно
ознакомились с содержанием Вашего письма и горячо благодарим Вас за настоящую
заботу об
охране нашей природы. Сообщаем Вам, что черные журавли действительно селятся и
живут только
на Алейском болоте. Нигде больше на территории СССР их появление не
зарегистрировано. А также
уведомляем, что этот редчайший у нас вид птиц занесен в Красную книгу. Летом с.
г. на Алейском
болоте начаты работы по его сохранению и обводнению, с целью расширения мест
гнездовий,
улучшения среды обитания и увеличения поголовья черного журавля. Только в этом
году на
строительстве ирригационной системы будет освоено 300 тыс. рублей.
С уважением..."
- Триста тыщ, - вслух повторил Никита Иваныч, осознавая, что ничего в письме
не понял,
вернее, не мог сопоставить с действительностью, а отсюда и смысл прочитанного не
доходил.
Катерина стояла, зажав ладошкой рот, председатель сосредоточенно кусал
внутреннюю часть губы
- оба смотрели настороженно.
- Давай-ка вслух, - приказал дед Аникеев и подал письмо председателю. Тот
осторожно, будто
птицу, взял правительственную бумагу, однако прежде, чем прочитать вслух,
молниеносно пробежал
ее глазами. Никита Иваныч ревниво выслушал чтение и снова ничего не понял.
- Ну что, поздравляю, Никита Иваныч! - громко сказал председатель и
заулыбался. - Как
говорят, капля камень точит.
- Все ли ладно? - спросила Катерина, глядя на мужчин.
- Успокойся, Катерина Васильевна, - председатель пожал вялую руку старика,
потом -
старухи и направился к воротам. - Лучше не бывает!
Катерина бросилась провожать.
- И угостить-то было нечем, вы уж извиняйте, - певуче заговорила она. - Не
обессудьте, коли
что не так...
- Катерина Васильевна!
За калиткой она догнала председателя и зашептала чуть не в самое ухо:
- А говорить-то теперь не станешь с ним?
- Теперь нужды нет! - громко сказал председатель и потряс кулаком. - Теперь
мы за болото и
журавлей драться будем!
Оставшись один, Никита Иваныч еще раз прочитал письмо. Лоб вспотел, потекло
между лопаток
и взяла одышка. Глаза приковались к строчке, где говорилось про обводнение.
Катерина вернулась во двор и, застав старика в таком положении, всплеснула
руками.
- Господи! Теперь-то что как истукану сидеть? Получил бумагу-то!
- Напутали, - простонал, ужасаясь Никита Иваныч. - Это же подумать надо: в
Москве - и
напутали! Не разобрались как следует, поторопились и - на тебе...
Но здесь же он вскочил, хлопнул себя по ляжкам и длинно выругался. Не в
Москве напутали! Ни
за что не могут там напутать! Вот же, черным по белому писано. Да как он мог
только подумать!..
Кулешов - вот кто все переиначил. Он, вредитель окаянный! Его послали обводнять,
доброе дело
делать, эту самую ирригационную систему строить, а он же осушать взялся!
- От балбесина! - воскликнул Никита Иваныч, устремляясь в избу и хватая
одежду. - Только и
может, что в бане париться да за Ириной ухлестывать. Ну, я те счас да-ам! Я тя
попа-арю! Такую
баню устрою! Навек запомнишь!
Старуха говорила что-то ему, махала руками, вроде задержать пыталась - он уже
ничего не
видел и не слышал. Наскоро одевшись, дед Аникеев схватил велосипед и выехал на
улицу.
Ох как мчался Никита Иваныч! Только волосы и штаны развевались да рубаха на
спине
отдувалась пузырем. Мелькали разрушенные алейские дома, куры, чьи-то старухи и
деревья.
Велосипед опасно юзил по грязи, вспарывал лывы и трясся на сучьях, норовя
сбросить седока.
- Я те покажу-у! - кричал он на всю тайгу, виляя рулем. - Я те мозги-то
разверну!
Сразу за Алейкой откуда-то вывернул аэроплан и ну тягаться с Никитой
Иванычем!
- Я т-те покажу! - орал старик аэроплану, и тот скоро отстал.
Дорога к болоту была песчаная, ночной дождь смыл тракторные следы, прибил
пыль и теперь по
этой дороге оставался один единственный след велосипеда. Правда, этот песочек
раскис, колеса
увязали, и Никита Иваныч постепенно сбавил скорость. Рыжие пауты, видно только
что
народившиеся и оттого нахальные, роем вились над головой, а бесшумные слепни,
по-предательски
залетая в рукава и под рубаху, тупо жалили тело. От медленной и трудной езды
мысли Никиты
Иваныча потекли ровнее. "Эх, дурень, - думал он, усердно вращая педали, - мужику
четвертый
десяток стучится, а ума-то нету. Сам бы должен догадаться, что сушить болото -
вред один. Ну,
перепутало его начальство, послало торф черпать, так башка-то ему, балбесу, на
что? Нет бы
поспорить с начальством, схватиться с ним, а он - обрадовался, прикатил: у меня
государственный
план! У меня задание!.. Интересно знать, кто у него начальник? Сидит, поди, там
какой-нибудь
свистоплет вроде Богомолова..."
И только Никита Иваныч вспомнил про бывшего директора леспромхоза, как сразу
стало ясно,
отчего Кулешов такой послушный. Разговор-то, видно, короткий был: вызвали и
сказали - стране
торф нужен, из Москвы указ пришел - осушить Алейское болото и добывать. Куда
денешься? Не
поедешь - другого пошлют. Кулешову-то и невдомек, что расстояние от Москвы -
ого-го! - и
пока указ тот прошел через десяток разных начальников, его и переиначили. В
настоящем-то указе
про обводнение речь шла, и про птицу, а в том, который до Кулешова дошел, - про
журавлей ни
слова не осталось. Каждый начальник маленько подправил и - упорхнула птица из
бумаги, даже не
заметили где и когда. Потому, выходит, Кулешов вроде и ни причем. "Чего доброго,
влипнет он,
дадут ему, - подумал Никита Иваныч. - Начнут виноватого искать, допытываться,
кто болото рыл.
Начальство-то все по инстанциям сидят, с положениями - отвертятся. А этот лопух
на болоте... И
пускай! Раз накладут по шеям - потом думать будет!"
Дорога сделала поворот, и Никита Иваныч очутился на краю болота. Трактора
стояли, как
солдаты в строю, приподняв над землей бурые от торфа лопаты. Прямо от их гусениц
начинались две
широченные траншеи, отрезавшие угол мари, и вкрест им тянулась третья - не
просто траншея, а
целый канал, хоть на лодке поезжай. Высокие отвалы торфа уже подсохли на солнце,
и ветерок
поднимал над ними легкую рыжеватую пыль.
Подле тракторов суетились мелиораторы, звенели ведра и железные бочки,
слышался забористый
злой мат. Кто-то, громыхая капотом, крутил рукоятку пускача, кто-то заливал в
бак солярку, таская
ее ведрами и расплескивая на землю, а ненавистный Никите Иванычу Колесов сидел
на гусенице
бульдозера и задумчиво смотрел на тугую струю топлива, вытекающую из трубки в
траншею.
Однако дед Аникеев подошел именно к нему.
- Где начальник?
Колесов обернулся, вытаращил глаза и вдруг заговорил - злорадно и с придыхом.
- Ага... Это ты, рожа кулацкая! Это ты в баки соли насыпал? А? Папаша?.. Это
ты напакостил,
старый козел?.. Но ты не волнуйся, у нас на зоне не такие штуки делали, я допер.
Ну, дедуля? Что,
очко играет?
Он схватил Никиту Иваныча за грудки и притянул к себе. Никита Иваныч не
ожидал такого
обращения и в первый момент чуть растерялся.
- Колесов! - окрикнул его Кулешов, появляясь из-за трактора. - Отпусти
старика!
- Ладно, ты!.. - огрызнулся тот, но Никиту Иваныча все-таки отпустил. - Мне
плевать, что ты
с его дочкой по кустам ходишь! Я ему сейчас морду начищу! Вот гадом буду! Век
воли не видать!
Никита Иваныч побледнел и заозирался вокруг. Взгляд остановился на кривоватом
тяжелом
стяжке. Руки сами нашли его и прочно влипли в дерево. Другие механизаторы,
услышав крики,
приближались неторопливой и валкой походкой.
- Ты кого защищаешь, начальник? - сипел и орал Колесов, показывая крепкие
белые зубы. -
Ты вредителей защищаешь! Из-за него мы сколько простояли?.. Мне один хрен! Я под
интерес не
играю! И с его дочкой не сплю!
- Замолчь! - крикнул Никита Иваныч, вскидывая стяжок. - Ушибу, фашист
проклятый!
Колесов в последнее мгновение успел пригнуться и закрыть голову руками.
Стяжок ободрал ему
пальцы, сомкнутые на макушке, просвистел перед лицами механизаторов - старика от
промаха
развернуло.
- Отец! - зычно выкрикнул Кулешов и перехватил Никиту Иваныча за руки. -
Бросай палку!
Мужики подались вперед, зароптали. Колесов запоздало отскочил в сторону и
вытаращил глаза.
- Уйди! - Никита Иваныч вывернулся из рук Кулешова. - И тебя огрею! Утяну -
век помнить
будешь!
- Чего вы с ним вошкаетесь? - раздался голос бульдозериста по фамилии Путяев.
- Хватит! В
милицию его! Ишь, раздухарился, старикан!
- А ты еще сопливый кричать на меня! - отпарировал Никита Иваныч и плюнул ему
в лицо. -
Вот теперь утрись!
Путяев вышел и встал перед стариком, подбоченясь.
- Вытирай сам, дедуля.
Никита Иваныч отпихнул его, бросил стяжок и, вытерев руки о штаны, выхватил
из кармана
бумагу.
- Вы что, гады, делаете на болоте? Вас зачем сюда послали? А?.. Вас послали
воду на болото
подвести, значит, а вы?.. - дед Аникеев потряс бумагой. - Во! Видали? Мать
вашу... Из самой
Москвы! - он сунул конверт под нос Кулешову. - Читай, дурень твердолобый! Читай,
что делать с
болотом полагается! Вот она, правда!
Механизаторы переглянулись, ничего не понимая. Голоса стихли. Кулешов
развернул письмо и
стал читать. А Никита Иваныч, пользуясь замешательством, продолжал:
- Чего головами закрутили? Чего плечами задергали? Ну-ка, заводи трактора и
ямы свои
закапывать. Хозяева нашлись, в бога душу... Чего хочу - то ворочу... Давайдавай,
шевелись! Чтоб
к вечеру все сровняли как было! А ты, гад ползучий, - он пригнулся и шагнул к
Колесову, - еще
раз про мою дочь тявкнешь - изуродую, понял? Я те зубы твои белые повышибаю. Я
контуженный,
с меня спросу не будет!
- Ладно, дед, не спекулируй своими болячками, - проронил бульдозерист Путяев
и заглянул
через плечо начальника в бумагу.
Никита Иваныч хотел ответить ему, но Кулешов в это время дочитал и свернул
письмо.
Механизаторы глядели выжидательно.
- Дошло? Дотумкал? - спросил Никита Иваныч, забирая бумагу. - Я тебя раньше
предупреждал: невозможно, чтобы из-за торфа болото зорили. Вишь, журавли-то в
почетную книгу
записаны, - голос его стал по-отечески мягким и наставительным. - Не у всякой
птицы, поди,
такая заслуга...
- В Красную книгу, - задумчиво поправил Кулешов. - Придется ехать в город...
- Поезжай, - благословил Никита Иваныч. - Еще не поздно. А своим мужикам
прикажи, чтоб
канавы заровняли и не трещали тут больше, пока птица на крыло не встанет. И так,
видно,
пораспугали с гнезд...
- Ошибка какая-то, - Кулешов дернул плечами. - Разобраться надо... Ты, отец,
дай мне
письмо...
- Не дам, - отрезал Никита Иваныч. - Ты без него разбирайся. Если кто не
поверит - пускай
приезжает сюда, я дам прочитать. И покрепче там нажимай! Дескать, вы что,
слепошарые? На кой
черт меня осушать послали?.. Учись без правительственной бумаги верх держать,
пригодится.
Требуй, чтоб у Москвы просили. Упирай, что журавль - птица важная для
государства, понял?
- Ладно, - раздумывая, проговорил Кулешов. - Обойдусь... Черт, сегодня как
назло -
воскресенье...
Никита Иваныч притянул Кулешова к себе, спросил тихо, чтобы никто не слышал:
- Я-то думал, ты парень - оторви и брось, а ты сробел как кутенок.
- Что? - не понял Кулешов.
- На твоих глазах про Ирину и про тебя такое говорят, а ты хоть бы дрогнул,
хоть бы раз
этому... - Никита Иваныч кивнул на Колесова. - Съездил бы, что ли.
- Я на работе, отец, - поморщился Кулешов и, отпрянув от старика, громко
распорядился: -
Промывайте баки, заправляйтесь и ждите меня. Да глядите, чтобы на ночь ктонибудь
возле техники
оставался.
- Ты куда, Федорыч? - спросил Колесов, выступая вперед. - Может, объяснишь
коллективу, в
чем дело? Мы не пешки, вслепую не хотим ходить. А то пошушукался со стариком и
тягу...
- А то зрячие?! - вмешался Никита Иваныч. - Птица над вами которую неделю
летает, а вы
никак зенки свои не разуете! Заведете тарахтелки и прете, как бараны.
- Ну и шустрый ты, дед! - восхитился, и, видимо, откровенно, молодой парень в
кожаной
кепке. - То с ружьем бегаешь, то с колом! И бумаженцией трясешь!.. Защитничек
природы, Дон
Кихот алейский!.. Послушать, так у тебя одного душа болит за журавлей, все
остальные дураки и
варвары. Поглядите: он - борец и созидатель, а мы половцы... Между прочим, я
давно знал, что
черные журавли в Красной книге и еще в городе выступал против добычи торфа.
Скажи, Путяев,
было?
- Было! - с готовностью подтвердил Путяев. - И я с тобой ходил за компанию.
- Нам тогда что сказали, помнишь? - напирал парень в кожаной кепке. - Мы вон
как шумели,
возмущались...
- Возмущаться все мастера! - отрезал Никита Иваныч. - Иван Видякин тоже
возмущается, а
сам на вашей кухне отирается. И ты, небось, орать-то орал, а болото копать
приехал!
- И приехал! - подхватил парень. - Ты меня, что ли, кормить будешь? Тебе,
дед, можно
дубиной размахивать, ты на пенсии.
Кулешов молча и сосредоточенно слушал перепалку, затем повернулся и зашагал к
машине.
- Куда же ты, начальничек? - встрепенулся Колесов и устремился следом. - Это
тебе не
пролезет, объяснись перед народом.
А дальше полушепотом - бу-бу-бу-бу, - Никита Иваныч не слушал, потому что
парень в кепке
лез в ораторы:
- Конечно, тебе можно партизанить. У тебя заслуги да еще и контуженный. А нас
с Путяевым
тогда отбрили и - от винта. Дескать, лодыри, бездельники, ваши отцы Магнитку
поднимали, а вы
паршивое болото осушать ехать боитесь. То есть на психику надавили... Но я не
про то хочу сказать.
Я хочу спросить: а что толку, дед, от твоей партизанщины?
- Толк у меня в кармане, - невозмутимо сказал Никита Иваныч. - Я до Москвы
дошел и
своего добился.
- Во-во, ты еще в грудь себя постучи, - вмешался Путяев. - Скажи: мы войну
прошли,
ветераны, за идею можем постоять. А вы - бараны...
- Кончай трепаться, - сказал парень в кожаной кепке.
- Ну их! Идейные борцы нашлись! То с ружьями бегают, то соли в баки
подсыпают. Пять тонн
дизтоплива угробили, только и всего.
- Как бы ни приспособились, а на первых порах помогает и ладно, - отпарировал
Никита
Иваныч. - А вы зато тычетесь как слепые котята, вместе со своим начальником.
Машина Кулешова взревела и, прыгая на колдобинах, скрылась за поворотом.
- Посмотрим еще, кто слепой был, - лениво, вдруг потеряв интерес к
красноречию, сказал
парень в кепке и подался к своему трактору.
- Посмотрим! - ответил Никита Иваныч. - Я больше ждал. Теперь немного
осталось.
"Ишь ты! Ну и Пухов! Догадался же солярку им посолить, - про себя изумился
Никита Иваныч.
- Это ведь знать надо, соображать!"
- Посмотрим, - упрямо повторил он и не спеша двинулся краем болота, повиливая
велосипедом.
11.
Возвратившись из дальних странствий, Пухов целыми днями не выходил из дома.
Он сидел возле
включенного радиоприемника, как привязанный, и если случалось сбегать во двор по
хозяйству или
нужде, прибавлял громкости и оставлял дверь открытой. Старенький батарейный
приемник "Родина"
без устали разговаривал, играл, пел три дня подряд, но однажды так и уснувший
под музыку Пухов
оставил его включенным и батареи за ночь сели намертво. Пухов покрутил ручки,
подергал клеммы
на питании и пришел в ужас: может быть, именно в этот момент передавали то, что
он так хотел
услышать.
Однако не растерявшись, он бросился к Ивану Видякину.
- Иван, выручи, дай приемник!
Видякин прищурился, глянул подозрительно.
- Что-то весело жить стал, дед. Как ни идешь мимо - у тебя песни поют.
- Скушно ж одному, - схитрил Пухов. - А радио в избе - как живой человек.
Ни слова больше не говоря, Иван вынес из дома приемник "Альпинист", тут же
поковырялся
отверткой в его потрохах, поставил новые батарейки и вручил ожившее радио
Пухову. Старик
уковылял домой и снова засел как в крепости. С "Альпинистом" было удобно: дал
громкости
немного и ходи с ним где хочешь. Правда, по-прежнему пилила музыка, говорили не
то, что надо
было, и Пухов ворчал:
- Опять кантата, в душу ее... Заведут на час, а ты слушай.
И вот на утро следующего дня Пухов включил "Альпинист" и тут же услышал
программу
передач, вернее, фразу, сказанную диктором на одном дыхании:
- Критический репортаж журналиста Стойлова "Есть ли на болоте хозяин?"
слушайте в девять
часов двадцать минут.
Пухов глянул на часы - было еще восемь - и неторопливо стал одеваться.
Вооружившись
клюкой и приемником, позванивая медалями, он вышел из ворот и направился к
Аникееву.
- А что, хозяин-то спит еще? - спросил он у Катерины, гнувшейся под
коромыслом.
- Нету в этом доме хозяина, - отчего-то сердито отозвалась Катерина. - Одна,
как проклятая...
Чуть свет схватился и на болото. А как эту бумагу получил, так совсем сдурел.
Катерина поставила ведра на крыльцо, разогнула спину.
- Вот посмотришь на тебя - человек человеком, такого и уважать не грех, -
проговорила она
грустно. - А этот? Прибежит вечером - ни кожи, ни рожи. Одежа за ночь не
просыхает...
Виданное ли дело: пожилой человек и так себя перед народом держит. А еще
уважения к себе
требует. Эх...
Пухов прибавил громкости приемнику - играла музыка, которую называли почемуто
легкой, -
и пошел к Ивану Видякину.
А Катерина села на ступеньку крыльца и заплакала. Ей вдруг стало жаль себя и
своего непутевого
старика. Есть не просит, пить не просит - отощал уж от болотной канители, нос
заострился ровно у
покойника. А тут еще Ирина расстройства добавила. Присела рядышком и по-бабьи
носом
зашвыркала. Чуть-чуть и заревели бы, на пару в голос...
Иван Видякин стоял у верстака во дворе и что-то строгал.
- Здорово живешь! - от калитки сказал Пухов.
- А, приемник принес, - работая фуганком, бросил Иван. - Сломался, что ли?
Пухов еще добавил громкости и повесил "Альпинист на плетень.
- А надобности больше не имею.
- Ну, тогда выключи, что зря питание переводить
- Погоди, выключу. Сначала послушаем, - все хитрил Пухов. - Ишь, музыка-то
какая славная
- кантата называется. И ты, Настасья, послушай. Для женского уха музыка - штука
приятная.
Видякин сел на верстак и вдруг уставился на старика так, словно ударить
захотел.
- Ты что, Иван?
- Так это ты журналиста привозил? - в упор спросил Видякин.
Скрывать не было смысла. Пухов оттого и боялся лишний раз заходить сюда,
чтобы Иван вот так
не посмотрел и все бы сразу
...Закладка в соц.сетях
