Жанр: Драма
Чаттертон
...веренность, с какой эта
реалистичная
сцена была вписана в более
отвлеченный фон. Лицо ребенка по-прежнему оставалось неразличимым, но здание, как теперь
казалось, словно кружилось вокруг него; оно походило на некий водоворот, грозивший поглотить
его.
— Я, право же, предпочитаю поздний стиль Сеймура, — сказала она. — По мере того, как он
тяготел к абстракции, он становился всё смелее. — Камберленд улыбнулся, но ничего не сказал. — У
этого художника такая узнаваемая манера, не правда ли? Ни одну работу не перепутаешь с чьейнибудь
еще.
— Совершенно с вами согласен.
Хэрриет же, оказавшись непосредственно перед самой картиной, запаниковала, думая, что ее
могут вынудить сразу же купить ее.
— Она слишком мала, — заявила она, — для моей каминной полки. — Ища поддержки, она
обратилась к подруге: — Ну ты же знаешь, Сара, какой у меня повсюду замечательный мрамор.
Как ни странно, Камберленду, по-видимому, понравилось такое поведение.
— Может быть, вам стоит еще немного подумать? — Хэрриет прикоснулась к птичке на своей
шляпе, будто в знак подтверждения. — Разумеется. Не беспокойтесь. Клэр сейчас унесет картину. —
Он нетерпеливо дождался, пока та выйдет из комнаты, а затем снова повернулся к Хэрриет.
Некоторое время оба молча смотрели друг на друга. — Надеюсь, вы пишете новый роман, мисс
Скроуп?
— Я об этом подумываю. — Она кокетливо скосилась на него. — Есть какие-нибудь мыслишки?
— Нет сейчас в моей бедной головушке ни единой мысли. Зато наш мистер Мейтленд, как вы
видели, персонаж почти вымышленный.
— А вы тогда что — грубый факт?
— Во всяком случае, нечто очень примитивное.
Он поднялся со стула, но Хэрриет, видимо, еще не собиралась уходить.
— Так, может, — продолжала она, — мне лучше вас купить? — Она издала низкий смешок.
— Я бы неплохо смотрелся на вашем камине.
— Ну, для начала из вас чучело придется смастерить.
Сара решила, что им обеим уже пора идти, и дернула Хэрриет за руку, поставив ее на ноги.
— Всё было так мило, — сказала она. — Спасибо вам большое.
— Это вам большое спасибо.
— Не говорите так, — перебила его Хэрриет. — У меня от таких слов голова болит.
А когда они вышли на улицу, Сара накинулась на подругу:
— Как ты мерзко выставлялась там перед ними!
— Картинные галереи для того и существуют, чтоб выставляться.
Сара надула губы.
— Ты могла бы проявить побольше интереса к этой картине.
— Она чересчур дорогая.
— Пожалуйста, не мели ерунды. Ты даже не спросила о цене!
— Я знаю то, что я знаю.
Произнося это, она поправила шляпку:
— Я есмь то, что я есмь. — И, поглядев на свое отражение в окне, она увидела Вивьен в глубине
галереи: — Ах, дорогая, Матушка забыла свою сумочку. Не жди меня. Я знаю, как ты занята.
Сара поняла, что Хэрриет — по причинам, ведомым лишь ей одной, — хочет остаться одна; и
она с чувством некоторого облегчения небрежно чмокнула ее в щеку, прежде чем отправиться домой.
Там ее дожидалась ее книга, Искусство смерти.
Хэрриет подождала, пока та завернула за угол, а потом снова вошла в галерею.
— Интересно, — обратилась она к Вивьен, — кто-нибудь видел мою сумку? — В
действительности же Хэрриет сама аккуратно поставила ее в угол, где бы ее никто не заметил до ее
возвращения. — Ах, вот же она! Как мило — стоит тут и прячется от меня! — Она порылась в
сумочке и, извлекши огромную связку ключей, погремела ими перед собой. — Чтоб доказать, что это
мое, — сказала она. Потом она захлопнула сумочку и добавила, как будто невзначай: — А как
Чарльз? — Казалось, она совершенно позабыла, что сама виделась с ним всего несколько часов назад.
— Трудно сказать... — Вивьен помедлила, не зная, стоит ли выказывать собственные страхи. —
Вы ведь знаете, верно?
— Ну да. — Хэрриет понятия не имела, что та имеет в виду, но избрала путь вдохновенной
догадки. — Мне показалось, он выглядит слегка бледным.
— Слава Богу, и вы это заметили! — Вивьен больше не могла сдерживать тревогу. — Он врачей
и видеть не желает! А ему так нужна помощь! — Однако облегчение, испытанное ею оттого, что она
наконец призналась в этом, оказалось довольно гнетущего рода: оно делало все ее страхи более
ощутимыми.
Хэрриет показалось, что Вивьен вот-вот разрыдается.
— Не рассказывайте мне больше ничего, — сказала она поспешно, — пока мы не выйдем
прогуляться. Мне это всегда помогает.
— Мне только сейчас нужно...
Вивьен забежала к себе в кабинет и попросила Клэр подменить ее ненадолго; когда она
вернулась, Хэрриет схватила ее за руку, и они вышли на Нью-Честер-стрит, а потом прошлись по
Пиккадилли и по Сент-Джеймс-стрит.
— Всякий раз, как я вижу уличные знаки, — доверительно сказала Хэрриет, — я вспоминаю о
Молль Флендерс67, а вы? — Она неожиданно остановилась возле банкомата. — Минуточку. Мисс
Флендерс понадобилось еще немножко серебра. — Она отработанным жестом набрала свой
пинок
68, как она научилась его называть: ей нравились эти автоматы, и особое удовольствие
доставляла ей мысль о том, что ее деньги стерегут какие-то цифры. Мимо прошмыгнул бродяга, и она
заслонила своим телом пятифунтовые банкноты, как раз в эту минуту посыпавшиеся из машины. —
Так близко — и так далеко, — пробормотала она, провожая взглядом бродягу, поплетшегося дальше
по улице.
67 Молль Флендерс — героиня одноименного романа (1722) Д. Дефо (1661-1731), авантюристка,
ставшая воровкой и карманницей.
68 PIN (Personal Identity Number) — личный цифровой шифр, открывающий доступ к
банковскому счету. A pin по-английски означает
булавка
.
— Что вы сказали? — Вивьен была поглощена собственными мыслями.
— Ничего, моя дорогая. Так, пустяки.
Но атмосфера их внезапной близости уже куда-то испарилась, и Вивьен не вполне понимала, о
чем следует говорить дальше.
— Вы что-то покупали у нас в галерее?
— Да нет. Я не вижу прока в том, чтобы спешить к разорению. — Хэрриет проворно перебежала
через Сент-Джеймс-стрит, чуть было не угодив под колеса такси, засигналившего ей. — Я не вижу
прока, — пояснила она Вивьен, когда та догнала ее на противоположной стороне улицы, — в
покупках с первого взгляда. — Они прошли сквозь ворота в парк, и легкий ветерок донес до их
обоняния свежий запах сиреневых зарослей. Хэрриет понюхала воздух: — А, жасмин. Мои любимые
цветы. Я их везде учую. — Они оказались на тропинке, которая спускалась к озеру, и Хэрриет снова
взяла Вивьен под руку, стиснув ее, пожалуй, чересчур крепко.
— Ну так что же такое с Чарльзом?
— Как вы знаете, он не особенно разговорчив.
В действительности он почти не закрывал рта, когда приходил к Хэрриет.
— Знаю, милая. Он настоящий сфинкс.
— Но нужно что-то делать. — Вивьен ускоряла шаг, как будто желая угнаться за нарастающей
спешностью своих мыслей, и Хэрриет трусила рядом с ней. — Последние два месяца его мучают эти
головные боли, а временами он выглядит совершенно больным. Иногда он просто сидит и ждет, пока
боль не пройдет. А потом продолжает, как будто ничего и не было. По-моему, ему все равно.
Однажды он ходил ко врачу, но это было сто лет назад. Да вы же знаете Чарльза. Он не любит
выслушивать дурные новости.
— Разумеется.
Тропинка пролегала между цветочными клумбами, и запах свежевскопанной земли смешивался с
ароматом желтофиолей и поздних гиацинтов; поднявшийся ветер колыхал верхние ветви деревьев, и
под их зеленой сенью женщины продолжали идти вперед. — Итак, — мягко сказала Хэрриет, — он
серьезно болен. — Теперь ей было ясно, что Вивьен уже давно размышляла об этой беде и что в
разговоре с ней ей впервые выпал случай поделиться своей тревогой. — Его поэзия чрезвычайно
важна... — начала она. Она собиралась добавить
для него
, но Вивьен ее перебила:
— Конечно! Он замечательный поэт! Я так рада, что вы тоже так думаете! Если бы только...
Ветер задул сильнее, взметнув вокруг них ворох листьев. Хэрриет отшвыривала их ногами,
радуясь, что удобный случай подвернулся сам собой.
— Знаете что, — сказала она, — мы возьмем его под опеку. Нам придется за него взяться. — Она
снова стиснула руку Вивьен, словно они уже сделались заговорщицами. — Ему нужен отдых, и
только отдых. — Вивьен отнюдь не была уверена, что в данных обстоятельствах достаточно будет
только отдыха
, но она испытывала к Хэрриет слишком горячую благодарность, чтобы
противоречить ей. — Разумеется, пусть пишет свои стихи, но ему и вправду нельзя больше ничем
заниматься. Есть у него еще что-нибудь... — тут она призадумалась, опустив глаза на дорожку, —
...на уме?
— Да есть еще эта, другая, работа...
— Что еще за работа? — Они уже дошли до края сада и остановились полюбоваться на озеро; по
поверхности воды стлался легкий туман, и Хэрриет поежилась. — Это что-то важное?
— Да нет. У него есть какая-то теория насчет одного умершего поэта. — По тону Вивьен было
ясно, что она не одобряет возню Чарльза с Чаттертоновыми рукописями, и что она не понимает их
значимости. К ним подобрался туман; за папоротником шевельнулась утка.
— То есть, какого-то умершего друга?
Вивьен попыталась рассмеяться, но у нее ничего не вышло.
— Вы когда-нибудь слышали о некоем Чаттерзвоне или Чаттертоне?
На лице Хэрриет изобразилось недоумение, и она приложила к щеке указательный палец, как
будто в знак раздумья.
— Был вроде бы один малоизвестный поэт с таким именем. Или какой-то фальсификатор?
— Да-да, он самый! У Чарльза есть теория, будто он нарочно разыграл собственную смерть...
Казалось, Хэрриет была ошеломлена таким известием.
— Да какой же в этом был смысл, дорогая? — Туман пробегал мимо них, и на миг ей
почудилось, будто она ощущает дуновение солоноватого морского воздуха.
— Не спрашивайте. Но он только об этом и толкует.
Их голоса как будто отдавались эхом над гладью мертвой воды, и Хэрриет повела свою спутницу
обратно в сады.
— Знаете что, Вивьен. — Она снова взяла ее под руку. — Можно называть вас просто Вивьен?
Мне кажется, будто я вас знаю много лет. Знаете что: весь этот вздор с Чаттертоном, наверное, и
сказывается на его здоровье. Чарльз просто помешался на этом. — Она сделала паузу. — Такое не в
первый раз случается. — Удивленное лицо Вивьен мгновенно вывело ее из себя. — Только не
говорите Чарльзу. Пока не время.
— Конечно, нет. — Вивьен смотрела в землю, раздумывая над словами Хэрриет. — Может быть,
вы и правы, — наконец сказала она. — Чарльз действительно хуже себя чувствует с тех пор, как...
Хэрриет пустила в ход свой главный козырь:
— Я полагаю, это и от стихов его отвлекает?
— Увы.
— Так вот. — Хэрриет резко остановилась посреди дорожки, как будто внезапное озарение
воспрепятствовало ее продвижению. — Почему бы нам с вами не забрать у него эти бумаги, так
чтобы он ничего не заподозрил?
По выражению лица Вивьен было ясно, что она одобряет такую мысль.
— Но как?
— Предоставьте всё мне, Вивьен, дорогая. — Придя в воодушевление, она стала менее
сдержанной. — Если вы будете присматривать за Чарльзом, я позабочусь о рукописях. О бумагах. —
Она совершила невысокий прыжок. — Как мило будет работать вместе! А, черт возьми! —
Приземлившись, она ощутила нечто знакомое под ногой и, приподняв ее, увидела, что подошва ее
правой туфли вымазана в собачьих испражнениях. — Да я б ослепла, попади мне это в глаза! —
вскричала она. — Оно бы могло вверх брызнуть! — Она с большой осторожностью присела на
низкую зеленую ограду, которой были обнесены цветочные клумбы. — Дайте-ка мне вон тот листик,
а? — Вивьен протянула ей несколько влажных листьев, и Хэрриет с трудом оттерла налипшую массу.
Наконец она поднялась и обвиняюще поглядела на свои туфли. — Их надо расстреливать, — сказала
она. — Расстреливать и сбрасывать в безымянные могилы. — Вивьен решила было, что Хэрриет
говорит о предстоящей участи собственной обуви, но та указывала на маленького черного пуделя: —
Они просто животные! — Собака залаяла на нее, и это как будто вернуло ей прежнее расположение
духа. — Ну, — сказала она, — как нам теперь выбраться из этой чертовой дыры?
Они зашагали по низкой траве, и Хэрриет, почувствовав себя в новой роли подруги-наперсницы,
вела себя почти как девчонка.
— Честно говоря, мне не понравилась эта картина Сеймура, — сообщила она. — Знаете ли,
слишком уж кричащая, на мой вкус. Слишком жуткая.
Вивьен все еще думала о Чарльзе и потому не очень вслушивалась.
— А, да там все утро толковали о Сеймуре. Они думают, что все эти картины — фальшивки. —
Только сказав это, она опомнилась: — Забудьте, что я об этом упомянула. Скорее всего, это просто
сплетни.
— Но я обожаю сплетни! — Заметив тревогу на лице Вивьен, она торопливо добавила: — Хотя,
конечно же, я никогда им не верю. — Зато теперь она поняла, почему Камберленд не особенно-то
стремился продать ту картину, и почему оба галерейщика залились краской при слове
сообщник
.
Некоторое время они шли молча, пока не достигли края парка. — Не тревожьтесь, — сказала она
Вивьен, имея в виду ее неосмотрительное откровение по поводу картин.
— Теперь я тревожусь гораздо меньше, — ответила та и улыбнулась Хэрриет. — Я рада, что вы
ему друг.
— И я тоже. — Хэрриет позволила поцеловать себя в щеку, а потом поправила шляпку и
воскликнула: — Мне — в ту сторону! — Вивьен, снова погрузившись в мысли о Чарльзе стала
медленно возвращаться к галерее.
Хэрриет тоже утомилась.
— Матушку затрахали! — сказала она вслух, позабавив торговца цветами, стоявшего со своим
лотком на углу Джермин-стрит. Она любезно улыбнулась ему: — Собачья жизнь, верно?
Начинался дождь, и, проходя по Пиккадилли, она нырнула под какой-то навес, чтобы защитить
от капель птичку, приколотую к ее шляпке. Оказалось, что это укрытие находится возле входа в
кинотеатр, и, присмотревшись, она увидела внутри плакат с надписью
Швейцарские девицы
рядком
. Она не была в кино уже несколько лет, и теперь, поддавшись внезапному любопытству, она
приблизилась к будочке кассира.
— Один, пожалуйста, — сказала она старику, сидевшему там с удрученным видом. Она подняла
палец. — В один конец, s'il vous plait69. — Пока она набирала в сумочке нужную сумму, он снова
погрузился в газету.
69 Пожалуйста (фр.).
— Пять фунтов, да еще и членский взнос — это что-то слишком, — проговорила она. — Даже по
нынешним временам. — Она похлопала по своей сумочке. — Ну да ничего. Уж зато шоколадки у
меня свои собственные.
Когда она вошла в тесный зальчик, фильм уже шел, и в темноте она споткнулась о какого-то
человека, стоявшего в глубине.
— Excusez-moi,70 — сказала она. — Прямо как на войне. — Она нащупала ряд сидений и,
пробравшись в середину, со вздохом плюхнулась на свободное место. Из громкоговорителей по обе
стороны от экрана лилась тема из Времен года Вивальди, а Хэрриет принялась завороженно
наблюдать за тем, как две молодые женщины перебрасываются надувным мячом. Она скинула туфли,
вынула из сумочки свои шоколадки и вытянулась поудобнее. Когда какой-то мужчина средних лет
встал со своего места и сел рядом с ней, она ничуть не встревожилась: ей представлялось, что
современные кинотеатры давно приобрели атмосферу дружеских вечеринок, к которой она была
отнюдь не прочь приобщиться.
70 Простите (фр.).
— Вы знаете, — сказала она дружелюбно, — я не была в киношках аж с пятидесятых. Хотите
плиточку? — Она протянула ему шоколад. — Они превкусные, горькие такие. — Тот дико на нее
посмотрел и немедленно пересел.
Несколько удивившись такой грубости, она некоторое время за ним понаблюдала, но потом
снова обратила все свое внимание на экран, как раз застав тот момент, когда место действия с пляжа
перенеслось в спальню. Две девушки лежали вместе нагишом, и Хэрриет сразу же вспомнилась та
картина, которую она видела на выставке ар-брю: как одна девушка касалась плеча своего двойника и
потом улетучивалась. Внезапно пленка дернулась, и на экране показался мужчина; он был одет в
униформу регулировщика, и, едва войдя в комнату, он начал снимать свою остроконечную шапку и
черный пиджак. Хэрриет принялась смеяться, но, увидев их в постели уже втроем — каких-то
усталых и беззащитных, — она лишь недоверчиво покачала головой. Теперь она жалела, что
пропустила самое начало фильма, потому что ей хотелось знать, что же свело этих людей: ее занимал
не секс, а сюжет. Ведь даже эти совокупления были следствием какой-то истории, и она-то как раз
интересовала Хэрриет больше всего. В конце концов, всем необходимы истории.
Место действия вновь переменилось, и теперь обе девушки вместе танцевали на какой-то
вечеринке. Некоторое время Хэрриет наблюдала за ними, но потом ее внимание переключилось на
людей вокруг них. Она увидела чье-то лицо, напомнившее ей лицо давно умершей подруги, а потом
еще одно, и еще одно. Они все были там, все ее умершие друзья, какими она знала их когда-то; они
отдалились от танцующих и молча стояли все вместе, глядя с экрана на Хэрриет. Ей захотелось
встать и заговорить с ними, но внезапный приступ ужаса приковал ее к месту. Так вот отчего люди
сходят с ума, подумала она, они сходят с ума от страха смерти. Но она почувствовала, как по ее лицу
бегут слезы, и в смятении поднесла к щеке ладонь.
Фильм закончился. Над ее головой зажегся тусклый свет, и она оглядела грязное помещение, в
котором сидела: на полу валялись окурки и пустые пакеты из-под сока, красный ковер был протерт
до дыр, сиденья выпачканы и изорваны. И надо всем этим стоял знакомый резкий запах пыли и
сигаретного пепла. В глубине по-прежнему стоял все тот же человек, и он, взглянув на нее, засунул
руку в карман. Она взяла свою сумочку и медленно направилась к нему; он вытащил руку из кармана
и глуповато на нее уставился. Она заметила, как тонки и белы его пальцы, но лишь проговорила
оправдывающимся тоном:
— Люблю всплакнуть хорошенько на сон грядущий. — А потом, перед тем как выбежать на
улицу, прибавила: — Это всё неправда, вы же знаете. Это только фильм.
9
Чарльз Вичвуд пытался читать Жизнь Чаттертона Мейерстайна, но с левой страницы не сходило
темное пятно, как будто кто-то стоял у него за спиной и отбрасывал тень на слова. Он закрыл книгу
и, желая побороть панику, позвал:
— Эдвард! — Ответа не последовало, доносились только звуки телевизора. — Эдвард
Недружелюбный! — Он неуверенно поднялся на ноги и прокрался в спальню. Там он увидел, что его
сын стоит на голове, пытаясь удержать равновесие. — Прекрати! — закричал Чарльз. — Прекрати
немедленно! — И, внезапно рассердившись, он сдернул его за ноги на пол. — Ты убьешь себя так!
Эдвард изумился.
— Почему это?
— Ты можешь повредить мозги. — Чарльз показал на собственную голову. — Ты можешь их
вытрясти.
— Но мне нравится смотреть на предметы вверх тормашками. — Он насупленно взглянул на
экран телевизора. — Так все выглядит гораздо лучше.
— Но ведь мир-то не стоит вверх тормашками — правда, Эдвард Нераскаявшийся?
— Откуда ты знаешь?
Чарльз схватил сына и, к смущению последнего, принялся качать его на коленях.
— Ты был сегодня в уборной?
— Да.
— По-большому?
— Ну пап. — В последние несколько дней Чарльз буквально помешался на здоровье сына, а того
это лишь раздражало.
— А ты съедаешь все свои школьные завтраки?
— Да уж конечно. — Эдвард отвернулся, чтобы тайком скорчить гримасу, но тогда его отец
склонился над ним и принялся перебирать его волосы, будто ища вшей или блох. — Пап, оставь меня
в покое. — Эдвард начал скатываться вниз, пока не очутился на животе.
— Ты же знаешь, я о тебе очень беспокоюсь.
— У тебя изо рта пахнет. Ты болен.
— Вовсе я не болен. — Чарльз пришел в бешенство, но так и не нашелся, что еще сказать. — Со
мной ничего особенного. — Он поднялся — с некоторым трудом, — и вышел из комнаты.
Эдвард проворчал:
— Меня уже тошнит от тебя. — Но посмотрел на отца с тревогой.
Чарльз не раздумывая направился к телефону и позвонил Филипу в библиотеку; но когда его
друг взял трубку, он не сразу смог вспомнить, что именно собирался сказать.
— Привет, это я, Вичвуд. Чарльз.
Бродяга в справочном отделе кричал:
Пару раз дунуть — и вылетишь из воды как миленький!
,
— и поэтому Филип не расслышал, что говорил Чарльз.
— Что-что?
— Я говорю, что с Чаттертоном дела обстоят отлично. И знаешь, что еще — нам надо по этому
поводу лососнуть. Кутнуть. Нам надо устроить обед.
Филипу показалось, что Чарльз пьян, настолько смазанно и неуверенно звучала его речь.
— Хорошо.
— И это все, что ты можешь сказать — хорошо?! — Чарльз понял, что повышает голос. — Нет.
Извини. Послушай. Я приглашу Эндрю Флинта. Я приглашу Хэрриет. И потом прочту им свое
бредословие.
— Что?
— Предисловие. Я прочту им свое предисловие. Оно уже целиком у меня в голове. — Чарльз
облизал губы, которые внезапно сделались очень сухими. — Все, что мне остается, — это надписать
его. Подписать его. Чаттертон. — Эдвард стоял в дверях и заметил, что во время разговора его отец
медленно двигает головой из стороны в сторону. — Ладно, Филип. Сейчас мне пора уходить.
Спасибо за звонок. — Он поставил на место телефон и стал смотреть в окно. Он по-прежнему стоял к
Эдварду спиной, но мальчик видел, что его голова покачивается и заваливается набок. Затем он снял
трубку и набрал другой номер. — Эндрю? Это я. Твой чосеровед. Чаттертон. — Во время разговора
Чарльз складывал пальцы левой руки в кулак и колотил им по ноге. — Так я сказал насчет обеда?
Верно. Давай на следующей неделе. В мятницу. Пятницу. Знаю, нам не надо терять друг друга из
виду... — Наконец положив трубку, он разжал кулак и остался стоять посреди комнаты с опущенной
головой. Наконец он обернулся и взглянул на сына, но какое-то время, казалось, не вполне понимал,
кто это такой. Эдвард ничего не сказал, а только тихонько присвистнул и отправился обратно к
телевизору.
На самом деле, Чарльз едва заметил присутствие сына, и теперь, с внезапной торопливостью,
устремился к своему письменному столу и на первом попавшемся клочке бумаги, найденном там,
принялся писать:
Томас Чаттертон полагал, что может объяснить весь материальный и духовный
мир посредством подражания и фальсификации, и он был настолько уверен в собственном гении, что
позволил ему расцветать под чужими именами. Недавно обнаруженные документы свидетельствуют
о том, что он писал под личинами Томаса Грея, Уильяма Блейка, Уильяма Каупера и многих других;
следовательно, все наши представления о поэзии XVIII века нуждаются в пересмотре. Чаттертон
хранил отчет о своих трудах в ящике, с которым никогда не расставался и о котором никто не знал
вплоть до его смерти. Печальное паломничество его жизни...
Чарльз остановился, не зная, как
дальше продолжать предисловие. Теперь он не мог вспомнить, откуда взялись все эти сведения — то
ли из самих документов, то ли из биографий, которые одолжил ему Филип. Так или иначе, он
заметил, что каждая из этих биографий рассказывала о каком-то своем поэте: даже малейшему
наблюдению, сделанному в одной, противоречила другая, так что ни в чем не оставалось
уверенности. Он чувствовал, что хорошо запомнил доводы биографов, но по-прежнему мало что
понимает про Чаттертона. Вначале Чарльз досадовал на все эти разногласия, зато потом он только
обрадовался: ведь это означало, что все возможно. Раз нет никаких истин, то истинно все. Чарльз
опять вернулся к своему предисловию, но, прочитав слова:
Печальное паломничество его жизни
,
он воззрился на них в недоумении. Откуда они взялись? Он на миг закрыл глаза, будто перед ними
пробежала тень, а потом почти сразу же принялся лихорадочно писать дальше. В ручке, которой он
пользовался, кончились чернила, но ему так не терпелось продолжать, что он просто стал сильнее
вдавливать перо в бумагу, чтобы слова процарапывались на ней. Внезапно перед ним ясно предстала
целая жизнь Чаттертона, и он с удвоенной силой записывал свое откровение пустой ручкой. Он как
раз завершил последнее предложение, когда зазвонил телефон, и, пребывая в воодушевлении, он
поднял трубку с громким
Алло! Алло!
, на манер какого-нибудь комика из мюзик-холла.
Или так, во всяком случае, показалось Хэрриет, которая ответила:
— Да-да! Я слушаю!
— Хэрриет?
— Да, а в чем дело?
Чарльз теперь совсем расслабился.
— Нет. Мне кажется, это вы звоните мне.
— Ну, это просто совпадение. — Хэрриет стояла на одной ноге, а второй отгоняла мистера
Гаскелла, который норовил зап
...Закладка в соц.сетях
