Жанр: Драма
Чаттертон
...проворно забарабанила в дверь на крошечной лестничной площадке — самой верхней в
доме. — К вам тут один господин! — прокричала она, а потом, с новым хихиканьем, пронеслась
мимо Мередита и побежала вниз по ступенькам, на ходу подвязывая тесемки своего чепца.
Он выждал некоторое время, а потом, не услышав изнутри никаких звуков, осторожно отворил
дверь; но быстро отпрянул назад, увидев на кровати тело Уоллиса с волочащейся по полу рукой.
Тогда тело заговорило:
— Не пугайся, Джордж. Я репетирую твою роль.
— Ах, приношу свои извинения. Я же не знал, что это театр. Полагаю, частный.
— Чем лучше я в тебя перевоплощусь, милый Джордж, тем лучше я тебя напишу. — Уоллис
приподнялся и сел на край кровати. — А миссис Мередит не пришла с тобой? — Он задал этот
вопрос небрежным тоном — так, словно ответ не имеет для него совершенно никакой важности.
— Нет, она не смогла прийти. Явился ее дражайший папочка и настоял на том, чтобы прокатить
ее по парку, словно некий великовозрастный Фаэтон. — На самом деле, с тех пор, как муж прочел ей
письмо Уоллиса, Мэри больше не упоминала о позировании, и он счел, что ей это неинтересно.
Уоллис быстро встал.
— А теперь скажи, как тебе нравится моя каморка? — Он вытянул руку, словно представляя его
этой комнатенке, которая, надо сказать, была столь тесна, что Мередит на миг почувствовал себя
чужаком, вторгшимся в кукольный домик.
— Ты пришел как раз вовремя. Я успел закончить первые наброски.
— Так вот где умер несчастный поэт. — Мередит обернулся кругом, и его сапоги заскрипели по
ветхим деревянным доскам пола. — Как там сказано у Шелли? Еще не отлетел от розы бледной
смертный трепет79? Наверно, вздор. — Он ощупал кровать и оперся на нее коленями, чтобы
выглянуть из окна, на крышу Фернивалз-Инн, за которой виднелся почерневший купол Св. Павла. —
Твой друг спит на очень жесткой постели.
79
Rose pale, his solemn agony has not yet faded from him...
— цитата из Адонаиса П.Б. Шелли
(строфа XLV, посвященные Чаттертону строки 400-401).
Уоллис разбрасывал по полу мелкие клочки бумаги.
— Остин Дэниел живет ниже. Это комната его служанки.
— А, той девушки?
— Ее зовут Свинка. Не спрашивай, почему. — Мередит и не собирался спрашивать; он с
любопытством наблюдал за Уоллисом, продолжавшим кидать себе под ноги обрывки бумаги. Уоллис
поймал его взгляд. — Кэткотт, повествуя о смерти Чаттертона, — сказал он, — сообщает, что рядом с
телом нашли клочки разорванной рукописи. Я рад, что тебя забавляют мои скудные попытки
добиться правды жизни.
— Зови это правдоподобием.
— Зови это как хочешь. Это одно и то же.
— Ну, в любом случае, это та самая комната. — Мередит оперся локтем о подоконник; его
бледное лицо и рыжие волосы вырисовались силуэтом на фоне зимнего неба. — От поэта к Свинке.
Но эта комната — вовсе не хлев. — Он оглянулся на стул и столик, аккуратно поставленные у
изножья кровати — тщательно протертые и отполированные, хотя, судя по их старинному виду, ими
вполне мог пользоваться еще сам Чаттертон. Кровать относилась к той же эпохе: маловероятно,
чтобы Свинка знала, что спит на смертном ложе, но, быть может, ей снятся дурные сны? На
подоконнике возле Мередита стояло небольшое растение, и, приглядевшись к его тонкому и гибкому
стеблю, вившемуся по оконному стеклу, он догадался, что это, наверное, ее единственное имущество.
Уоллис вытащил из-под кровати видавший виды деревянный ларь.
— Это не Свинкин сундук, — сказал он. — Но она дала нам любезное разрешение его
использовать. — Он откинул крышку: внутри было пусто. Тогда он набил сундук рукописями, а
потом придвинул его вплотную к выбеленной стене. Отойдя в противоположный угол, он стал
рассматривать подготовленную сцену. — Чего-то недостает, — пробормотал он себе под нос.
— Меня?
Уоллис не расслышал вопроса. Он размашисто приблизился к Мередиту, склонился над ним и
распахнул окно. В каморку ворвался холодный ноябрьский воздух. Затем он передвинул деревянный
стульчик на несколько дюймов в сторону и набросил на него свое пальто. Он подошел к сундуку и
перевернул его, поместив под некоторым углом к стене. Потом он снова отступил в угол каморки.
Мередит с интересом наблюдал за всеми действиями друга.
— Ну как, Генри, все становится правдоподобнее?
— Вот когда ты будешь лежать мертвым на постели, только тогда все станет правдоподобным.
— Теперь он в первый раз оглядел Мередита. — Ты не мог бы снять пальто и сапоги?
— Тогда я стану настоящим Чаттертоном и непременно умру. Ты не чувствуешь, как дует из
окна?
Уоллис, усевшись на табуретку, положил себе на колено деревянную доску.
— Ну так закрой, закрой его, — сказал он рассеянно. — Теперь я знаю, как все было. Я сумею
вспомнить.
Он взял большой лист рисовальной бумаги и поместил его на доску, приколов сверху парой
деревянных гвоздиков:
— Брось мне свои сапоги и пальто, Джордж. Их не должно быть видно. — Мередит исполнил его
просьбу: — А теперь ляг на кровать, — голос Уоллиса звучал повелительно, но он уже погрузился в
работу: — Теперь повернись ко мне головой. Вот так. — Он повернул собственную голову так, что
теперь его взгляд упирался в пол: — Нет, у тебя такой вид, как будто ты собираешься уснуть.
Позволь себе роскошь умереть. Ну давай же.
Мередит устроился на кровати поудобнее. И сразу же почувствовал, что ему что-то вонзилось в
спину.
— Ты когда-нибудь читал, — спросил он, — сказку о принцессе на горошине? — Он
приподнялся и обнаружил маленькую красную пуговку, лежавшую под ним на простыне. Он спрятал
ее в брючный карман и снова лег. — Смерть я еще могу вынести, — сказал он в пустоту. — Чего я
вынести не могу — так это изображения смерти.
— Свесь правую руку на пол. Вот так. — Уоллис сам опустил руку, так что его пальцы коснулись
деревянных досок. — И сожми пальцы в кулак. Сожми их так, как будто держишь что-то. Мне нужно
видеть моторные движения твоей руки.
Мередит последовал его указаниям, но его молчание продлилось недолго.
— Мне кажется, Генри, будто я стараюсь схватить пустоту. Уж не эмблема ли это всей жизни
поэта? Быть может, это некий символ?
Но Уоллис уже рисовал задуманную сцену; он пользовался черным мелом, закрепив его в
специальном держателе, и сохранял молчание до тех пор, пока не закончил набросок изгиба
Мередитовой руки.
— Детали я допишу в мастерской. Сейчас мне нужно только общее впечатление.
— Понимаю. Значит, величайший реализм — это еще и величайшая фальсификация? — Уоллис
снова ничего не ответил, продолжая быстро делать набросок. — Можно мне... — начал было
Мередит, но Уоллис, подняв руку с мелом, остановил его.
— Пожалуйста, полежи несколько минут спокойно, Джордж. Мне нужно схватить это
выражение. — Две или три минуты он работал молча. — Теперь можешь говорить.
— Теперь мне нечего сказать. — Но Мередит не мог долго молчать. — Генри, я не рассказывал
тебе, что прошлой ночью мне приснился Чаттертон? Я проходил мимо него по какой-то старой
лестнице. Что это означает?
— Полагаю, лестница — это эмблема. Как ты там говорил? Лестница — это эмблема времени.
— Но почему я показывал ему куклу? — Мередит посмотрел на потолок, впервые заметив, какой
он ветхий, какой почерневший от сажи и копоти, и как одно из темных пятен приняло очертания
человеческого лица. Испытав внезапное угнетение, он подумал, что, быть может, это пятно и было
последним, что Чаттертон увидел на земле, — как узник, который смотрит на стены своей темницы
перед тем, как его уводят...
Он закрыл глаза и попытался представить себе ту последнюю тьму. Но не смог. Он был
Джорджем Мередитом. Он знал только то, что знал Джордж Мередит. Для него еще не было
спасения.
— Лежи-ка спокойно. Мне нужен этот свет на твоей руке. — Пока Уоллис работал, его язык
слегка высовывался изо рта. Затем внезапным размашистым движением он что-то написал в правом
нижнем углу, отложил мел и прислонился к стене. — Я так рад, что мы сюда пришли, — сказал он.
— Это та самая комната. Это та самая кровать. Это лондонское освещение. Реальность, Джордж,
существует только в зримых вещах. — Он огляделся вокруг и явно остался доволен всем, что увидел.
— Теперь мне можно пошевелиться? — Мередит сел на кровати и потер правое плечо. —
Полагаю, ты закончил?
— На сей момент — да.
— Момент! Мне он показался веком. — Уоллис покраснел, и Мередит поспешил прибавить: —
Не подумай только, что я возражаю. Мне очень нравится. Такой восхитительный способ провести
утро. А потом, через несколько дней, я приду к тебе в мастерскую, ты меня нарядишь и сделаешь
маленькую картину маслом. Правильно я говорю? — Уоллис кивнул. — И это будет тоже
восхитительно. Потом ты перенесешь эту маленькую картину на большой холст. Пройдет несколько
недель, или даже месяцев, и картина будет готова. Снова восхитительно. — Уоллис с любопытством
рассматривал свет, падавший Мередиту на лицо, и вот он взял чистый лист рисовальной бумаги и
принялся за новый эскиз. Но пока Мередит продолжал, он улыбался. — Это будет очень мило, только
не нужно рассуждать о реальности. Ты создашь костюмированную драму, трагическую сцену,
достойную Друри-Лейна80. Эти твои зримые вещи — сценические подпорки, сущая бутафория.
80 Театр Друри-Лейн — старейший английский театр, открытый в 1663 г. В 1674 г. после пожара
был перестроен знаменитым архитектором Кристофером Реном. В 1809 г. театр снова сгорел, и новое
здание открыли в 1812 г.
— Замри! — Уоллис взмахнул своим мелом. — Замри в таком положении! Закрой глаза и ни о
чем не думай. Освободи свой ум, пока я тебя буду рисовать.
— Нет ничего легче.
Уоллис молча работал, а Мередит, казалось, погрузился в сон, и тишину нарушало лишь
сердитое жужжанье мухи, тщетно пытавшейся вылететь через закрытое окно. Но неожиданно
раздался стук в дверь, и художник, раздосадованный таким вторжением, громко крикнул:
— Кто там? — Через некоторое время они оба услышали какие-то приглушенные звуки, словно
кто-то доверительно беседовал с самой дверью. — Кто там? — снова выкликнул Уоллис.
Дверь тихонько приоткрылась, и из-за нее показался кончик чьего-то носа. Мередит сел и громко
расхохотался.
— Свинка, милая Свинка, входи же!
Та осторожно вошла.
— Извините меня, сэры. Я не знала, одемшись ли вы, и поэтому сказала ей обождать. — Она
мотнула головой куда-то в сторону лестницы.
— Свинка, милая Свинка, ты случайно не родственница Фрэнсису Бэкону?
— Я из Троттеров, сэр. Троттеры из Хаммерсмита, вот кто мы есть. — Она слегка расправила
чепец и взглянула на Мередита, словно ожидая, что тот с ней не согласится. — И я рада сказать, все
мы, Троттеры, в прислугах. — Потом она вспомнила, зачем явилась к Уоллису. — Там внизу какая-то
дама любезнейше желает подняться к вам, если вы благоволите, сэр. Изволите, чтоб я ее отвела
прямо сюда, или оставить ее там, где она сейчас?
— Она не назвалась? — спросил он, и в этот самый миг в комнату вошла Мэри Эллен Мередит.
Уоллис от неожиданности вскочил с табуретки, и его рисовальная доска полетела на пол.
— Простите, — сказала Мэри. — Кажется, я пришла не вовремя, как всегда.
— Нет. Вовсе нет. Нет. — Уоллис со Свинкой принялись ползать на коленях по полу, соревнуясь
друг с другом в попытках подобрать наброски, соскользнувшие с доски. — Мы уже все закончили. —
Уоллис махнул Свинке рукой, чтобы та ушла. Она поднялась, оглядела всех по очереди и удалилась
из комнаты.
Мередит лежал на кровати, сложив руки под головой, и улыбался своей жене.
— Извини меня, дорогая, мне нельзя шевелиться. Я ведь мертвый или умирающий поэт.
— Знаю. Вернее, я знаю, что ты его изображаешь. — Она повернулась к Уоллису, который уже
поднялся с пола и теперь, склонив голову, приводил свои наброски в порядок.
— Мой муж — образцовый натурщик, мистер Уоллис?
— Ну... — Уоллис взглянул на нее в смущении.
— По крайней мере, я образцовый поэт. Я притворяюсь, что я — это другой.
— Так вот эта знаменитая чердачная каморка. — Казалось, она не обращает внимания на мужа,
но Уоллис заметил, как нервно она поигрывает ниткой янтаря на запястье; она крутила ее вокруг
руки, и падавший из окна солнечный свет переливался по бусинам, разбрасывая цветные вспышки по
тесной комнатенке.
— Подумай только обо всех страстях, что бушевали здесь, дорогая. И вот на этой самой кровати.
— А я думала, ты мертвец, Джордж.
— Вот видишь, и мертвецы иногда разговаривают.
— Можно мне взглянуть на наброски, мистер Уоллис? — Она поспешно повернулась к
художнику. Пока она рассматривала работы, выполненные им за это утро, он стоял рядом.
— Видите, — говорил он, — как падает тень. Но простите меня.
— Простить вас? Простить за что? — Она произнесла это невольно, продолжая поигрывать
янтарным браслетом.
— Полагаю, вы все уже знаете о таких вещах. Джордж так щедр на слова...
— Нет, поверьте, я ничего не знаю. Джордж никогда не говорит о серьезных вещах. Со мной, во
всяком случае. — Она изучала набросок, изображавший ее мужа мертвым на постели.
Пока они беседовали вдвоем, Мередит снова принял позу Чаттертона и, искривив шею еще более
неудобным образом, прошептал своей жене:
— Почему бы тебе не посмотреть на великий подлинник, вместо того чтобы сверлить взглядом
оттиски с него?
— Джордж, ты же всегда советовал мне доверяться именно первому взгляду.
Все трое рассмеялись над этими словами, и громче всех сам Мередит.
— Но разве я не тот предмет, который мог бы воспламенить твою душу? Ведь я, как говорит
Генри, так реалистичен.
— Да ты едва ли вовсе реален, — она говорила очень мягким тоном, продолжая изучать рисунки.
— Так ты находишь меня неестественным, дорогая?
— Ты куда естественнее на бумаге.
— На моей — или на этих набросках?
— И там, и здесь.
— Так значит, я — фальшивка, а мои сочинения — нет?
— Этот вопрос ты должен задать своему зеркалу.
— Но мое зеркало — это ты.
— Нет. Я всего лишь твоя жена. — Уоллиса поразила та откровенность, с которой они
разговаривали друг с другом в его присутствии, но Мэри вновь к нему повернулась, словно ничего
особенного не произошло. — Расскажите мне, что вы будете делать дальше с этими набросками,
мистер Уоллис. Мне хочется знать все в подробностях, так что ничего не упустите. — Она бросила
беглый взгляд на мужа, который, все еще сохраняя свою лежачую позу, смотрел на них обоих с едва
заметной улыбкой. — Джордж, разумеется, будет притворяться, что не слушает, но на самом деле все
услышит. Таково уж его обыкновение.
— Таково уж обыкновение целого света, дорогая.
Но она уже внимала Уоллису, который поднес к свету свой последний набросок.
— Когда я закончу этот рисунок, мне потребуется смочить его водой, и тогда я набросаю нужные
тени серым. После этого я наложу нужные краски и дам им высохнуть; а когда они затвердеют, я
прорисую акварельной кисточкой все детали. Что касается света...
— Прочь, чертов свет! — Мередит снова лежал, уставившись в потолок.
— ...Что касается света, то мне нужно лишь тронуть рисунок водой, а затем потереть его
кусочком хлеба. Таков, по крайней мере, мой способ.
Мередит заворочался, и маленькая кровать заскрипела под ним.
— Хлеб и вода — вот чем всегда были живы поэты. Ты знала об этом, любовь моя? Ты ведь,
наверно, слыхала про любовь в шалаше?
Но они оба настолько углубились в свою беседу, что не обратили на него никакого внимания.
— С реальностью не поспоришь, миссис Мередит. Это комната Чаттертона, в точности такая,
какой и была...
— И все здесь осталось прежним? — Мэри оглядела каморку, и, всматриваясь в окружающие
предметы, даже не остановила взгляда на муже, словно и тот был частью старой мебели.
— Да, здесь все прежнее! — Уоллис уже преисполнился такого воодушевления, что даже этот
бесхитростный вопрос вызвал у него радостную бурю согласия. — В точности прежнее! И понимаете
— если мне сейчас удастся воссоздать эту комнату, она будет запечатлена такой навечно. Даже это
хилое растеньице, самое хрупкое из всего, что тут есть, — и оно обретет бессмертие! — Придя в
возбуждение, он коснулся ее руки своей, но тут же ее отдернул. Но Мэри и не шевельнулась. Он
продолжал, не вполне понимая сам, о чем он теперь говорит: — Я сидел здесь и всматривался во всю
эту сцену. Я провел так много часов, прежде чем ты пришел, Джордж... — Он порывисто повернулся
к Мередиту. — ...Но я тебе уже рассказывал. И комната почему-то становилась все ярче, пока я за ней
наблюдал. Вы можете себе такое представить?
— Да, — ответила Мэри. — Очень хорошо представляю.
— И если я передам эту яркость на своем полотне, она никогда не померкнет.
— Чего не скажешь о несчастном поэте. — Мередит издал притворный стон.
— Но смерть тоже будет воссоздана, разве вы не видите? — Уоллис отступил в сторону от Мэри
и теперь обращался к обоим супругам: — Достоверность комнаты нужна мне для вящей
достоверности смерти. Не могу же я изображать прием мышьяка, конвульсии, пену у рта. Разве что
дать тебе яду, Джордж...
Мэри тяжело опустилась на стул у изножья кровати, и Мередит рассмеялся.
— Не следует посвящать мою драгоценную половину во все тайны реальности, Уоллис. Они
могут оказаться опасными для тех, кто не привык к ним.
— Реальность здесь не причем, Джордж, — проговорила Мэри. — Это из-за духоты в комнате.
Мередит, не вставая с постели, дотянулся до чердачного оконца и распахнул его, а затем
продолжал:
— Я был бы счастлив, Генри, пускать пену изо рта, коли тебе того захочется. Я очень
восприимчив к трагедии — разве не правда, дорогая?
— Несомненно, ты восприимчив к тому, что тебе нравится воспринимать.
— Но трагедия — моя сильная сторона.
— Зато комедия — твоя слабая сторона.
Уоллису показалось, что они разыгрывают перед ним какое-то театральное представление,
впрочем, он понял в то же время, что они говорят всерьез. Неожиданно Мередит встал с кровати,
пробормотав:
Я принесу тебе воды
, вышел из комнаты.
Уоллис подобрал свои этюды и принялся деловито перекладывать их, хотя они уже лежали в
нужном порядке. Он протер рукавом рисовальную доску и бережно поставил ее в угол. Наконец он
выпрямился и посмотрел на Мэри.
— Джордж — замечательный натурщик, — сказал он. — Он так спокойно лежал на этой
кровати...
Он замолк, а Мэри поднялась со стула, оставив крупную складку в Ольстере [Ольстер — длинное
пальто свободного покроя.], который повесил туда Уоллис, и принялась ходить взад-вперед по
комнате.
— Мне здесь и вправду нравится, — сказала она как будто сама себе. — Наверное, здесь такое
укромное место. Как будто уголок, который можно схоронить внутри себя. — Она подошла к окну,
перегнувшись через кровать, чтобы достать до него. — А если бы мне надоедали собственные
секреты, я бы выглядывала в окошко и смотрела на улицы внизу и гадала бы о чужих секретах. Она
повернулась к Уоллису: — А вы когда-нибудь думаете о таких вещах?
Тот некоторое время помолчал.
— Могу только гадать о ваших секретах.
— Ах нет. Вам не стоит этого делать.
— Он предлагал написать твой портрет, дорогая? — Мередит возвратился в комнату, неся стакан
воды, и, по-видимому, до его слуха донеслись последние слова жены. — У Уоллиса глаз наметан на
красивые формы, что бы он там ни толковал о грубой действительности. — Мэри торопливо отошла
от кровати и взяла у мужа стакан воды, но пить не стала. — Она не отравлена, дорогая моя.
Уоллис не мог этого больше выносить.
— Я должен вас оставить, — сказал он. — Мне нужно забрать свои краски у Беллью. — Он
забрал свою доску и наброски. — Думаю, мистер Дэниел будет рад, если вы вдвоем останетесь здесь
и отдохнете.
— Нет...
— Нет, это совсем ни к чему, мистер Уоллис. — Они оба заговорили разом.
Мередит рассмеялся, смущенный их обоюдным нежеланием оставаться друг с другом наедине.
— Не оставляй меня на милость Свинки, Генри. Она ведь только и говорит, что о Троттерах да
Хаммерсмите.
Уоллис торопился уйти.
— Ну, так значит, я буду ждать тебя на следующей неделе в своей мастерской? — Прежде чем
открыть дверь, он окинул комнату прощальным взглядом: — Там тебе, по крайней мере, будет
удобно, Джордж.
Они стали спускаться по ступенькам, и Мэри шла первой по узкой лестнице.
— Делай со мной что хочешь, Генри, — отвечал Мередит. — Я полностью в твоем
распоряжении.
— Он хочет сказать, что ему просто нечем заняться, мистер Уоллис.
Они миновали первую площадку, и в голосе Мередита послышались резкие нотки:
— Откуда тебе знать, дорогая? Мы ведь почти не видимся. — Но потом он засмеялся и легонько
коснулся рукой ее плеча. — Не тревожься, Генри. Видишь ли, такова современная любовь. Втайне
мы обожаем друг друга. Правда, Свинка?
Служанка поджидала их внизу лестницы; едва завидев их, она захихикала и бросилась к
парадной двери. Когда они переступали через порог, она отвесила каждому маленький поклон, а
потом, пробормотав:
Хорошенький сегодня денек выдался
, — очень плотно затворила за ними
дверь.
Они прошлись по Брук-стрит до Холборн-Хилла, но Уоллис так заботился о своих набросках, что
подозвал кэб, как только они вышли на главную улицу. Открыв дверцу, он замешкался.
— Может, вас подвезти до Фрит-стрит? — спросил он у них. — Мне это по пути.
Мередит, казалось, был не прочь принять предложение, но Мэри покачала головой.
— Нет, — сказала она, шагнув в сторону от теплого внутреннего пространства кэба. — Нет, мы
лучше пройдемся пешком.
— Нам нужно больше дышать воздухом, — пояснил Мередит. — Ведь, как никак, я только что
был отравлен.
Кэб тронулся с места, а Уоллис продолжал наблюдать за ними, глядя из заднего окошка. Они
углублялись в Холборн, как будто погрузившись в беседу, а может быть, просто склонив головы. Кэб
свернул на Грей-Иннз-Лейн, и Уоллис, глубоко вздохнув, достал свой последний рисунок,
изображавший Чаттертона на смертном одре. Но он не мог на нем сосредоточиться. Он обернулся, но
Мередиты уже исчезли из вида.
10
— Бараньи тантры очень недурны. — Чарльз Вичвуд обращался к остальным, собравшимся по
его приглашению в назначенный день в ресторане
Кубла-Хан
81. — Некоторые предпочитают
Бхагават-Гиту, но это очень острое.
81 Кубла-Хан — название незаконченной поэмы (ок.1797) С.Т. Кольриджа (1772-1834), по
уверениям самого поэта, созданной им
как бы в забытьи
после приема двух или трех капель
опиума.
Хэрриет Скроуп пробежала пальцем по перечню блюд в истрепанном меню.
— Не вижу здесь ничего похожего.
Чарльз рассмеялся:
— Это я сам выдумал. Вы когда-нибудь слыхали о том, что поэзия — это пища любви?...
— A, ignis fatuus,82 — пробормотал Эндрю Флинт, не обращаясь ни к кому в особенности. —
Любопытное блюдо, вам не кажется, для крепкого желудка?
82 Слепой огонь (лат.).
— Дайте мне острого, — говорила Хэрриет. — Обожаю все острое и крепкое.
— Корма, — ответил Филип Слэк красной бумажной салфетке, аккуратно сложенной возле его
тарелки.
— Что вы сказали, мой дорогой? — Хэрриет решила быть особенно любезной с этим молодым
человеком, который, по-видимому, приходился близким другом Вичвудам.
— Корма — острое блюдо.
— А, конечно же. — Она подмигнула ему. — Вы, верно, часто здесь бываете. — Индийские
дудочки неожиданно заиграли очень громко, и Хэрриет принялась махать руками над головой. — Так
делала богиня Кали83, — сказала она, — в стародавние времена.
83 Кали (
черная
) — в индуистской мифологии одна из ипостасей богини Деви, жены Шивы,
олицетворение грозного, губительного начала его божественной энергии. Она носит шкуру пантеры и
ожерелье из черепов; у нее четыре руки: в двух она держит отрубленные головы, а в двух других —
меч и жертвенный нож.
Флинт продолжал изучать меню.
— Que faire?84
84 Зд.: На чем же остановиться? (фр.).
После проделанных упражнений Хэрриет слегка содрогнулась всем телом.
— Я уже сделала свой выбор. Я возьму баранину, приготовленную под ягнятину. — Она
развернулась на своем стуле. — А где же мой джин? — Официант же как раз подошел к столу и вмиг
оказался возле нее с заказанной выпивкой. — Ах, как вы меня напугали. Я уж подумала, что вы —
лорд верховный палач. Официант не понял ее, но поклонился и улыбнулся. — А теперь можно мне
ложечку? — спросила она его.
— Извините, пожалуйста. Лед, вы сказали, пожалуйста?
— Нет. Лож-ку
...Закладка в соц.сетях
