Жанр: Драма
Чаттертон
.... — Она повторила это слово медленно и отчетливо, вдобавок нарисовав в воздухе
очертания ложки. — Чмок-чмок.
Флинта так смутило ее поведение, что он нагнулся через столик к Вивьен и решительным
голосом спросил:
— Насколько я понимаю, вы работаете в галерее?
Вивьен Вичвуд была очень спокойна. Перед уходом в ресторан у Чарльза кружилась голова,
казалось, он был близок к обмороку, и весь вечер она наблюдала за ним, опасаясь признаков
напряжения или слабости.
— Я? — переспросила она. Казалось, ее удивило любопытство Флинта. — Ах да, я работаю у
Камберленда и Мейтленда. Ну знаете, на Нью-Честер-стрит... — Ее голос постепенно угас.
— В самом деле? Вот уж не знала, — отчеканила Хэрриет, чтобы напомнить Вивьен, что они с
ней якобы не встречались там раньше — и уж тем более не говорили о том, как бы отобрать у
Чарльза Чаттертоновы рукописи. — Ну надо же — в галерее! Кто бы мог подумать! — По ее тону
можно было решить, будто речь идет о скотобойне, но Вивьен ее не слушала. Она снова тревожно
смотрела на мужа, который двигал головой из стороны в сторону, явно испытывая какое-то
неудобство. Хэрриет проследила за взглядом Вивьен.
— У тебя, видно, — обратилась она к Чарльзу, — пчелка в шляпке завелась.
— Да нет. Ничего подобного. — Чарльз улыбнулся и помотал головой, словно прогоняя свою
боль. — Мед я люблю, а вот пчел нет.
— А-а, гедонист, — поспешил вставить Флинт, подавшись вперед. По его лбу струилась узкая
полоска пота.
Чарльз ничего не ответил, и Флинт нервно обернулся к Вивьен:
— Имейте снисхождение к моему невежеству, но не в вашей ли галерее я видел работы Сеймура?
— Ха! — Хэрриет отложила меню, которым обмахивалась как веером. — Я бы на вашем месте
была поосторожнее. — Но потом — уловив тревогу Вивьен, испугавшейся, как бы ее откровения по
поводу тех картин не были преданы сейчас огласке, — она прибавила: — Цены, знаете ли, кусаются.
— Caveat emptor85, я полагаю?
85 Да остережется покупатель (лат.).
— Что это значит? Берегитесь собаки? — Хэрриет, сама того не заметив, слегка оскалила зубы.
Флинт прокашлялся.
— Ну, нечто в этом роде, mutatis mutandis86.
86 Зд.: более или менее (лат.).
— Ad nauseam87, — пробормотала она. Внезапно почувствовав угнетение, она поглядела на
кричащие зелено-золотые обои, на фиолетовые занавески, скрывавшие выходы на кухню и в две
крошечные уборные, на красный ковер в пятнах от пищи и вина, на серую скатерть, уже мокрую от
джина, который она пролила в возбуждении. — Вы знаете мою подругу Сару Тилт? Знаменитую
критикессу? — спросила она, и все остальные притихли. — О художниках ей известно все на свете.
— Она заметно оживилась. — Но что ей действительно нужно — так это ручной мальчик-с-пальчик.
— Она произнесла это выражение с большим апломбом; на самом деле оно встретилось ей в ДейлиМейл,
которую недавно пролистывала в приемной у зубного врача. Все посмотрели на нее с
изумлением. — К чему тут миндальничать? — продолжала она. — Надо смотреть фактам в глаза.
Она же не картина в раме.
87 До тошноты (лат).
Филип прокашлялся, пытаясь привлечь ее внимание к официанту, уже давно стоявшему возле
стола — с того самого момента, когда Хэрриет вздумалось обличать свою подругу. Во внезапном
порыве все снова взялись за свои меню.
— Ну что ж, посмотрим, — начал Флинт. — Отважусь ли я съесть персик?
Чарльз вытянул руку.
— Нет, — сказал он. — Заказывать буду я. Ведь это я всех угощаю.
— Тогда мне еще один джин, — быстро сказала Хэрриет официанту, который уже проникся
духом всего происходящего и широко улыбался.
— С прибором, пожалуйста?
— Кто-то уже совсем свеженький, — сказала она. Но продолжала улыбаться и кивать, пока он
принимал от Чарльза заказы на цыпленка-тикка, баранину-тандури, цыпленка-корма, два овощных
бирьяни и — в качестве закуски — на пападомы. — И не забудьте про вино, — добавил Чарльз.
— И про джин! Джинчик, джинчик — скок в графинчик!
Когда принесли вино, Чарльз поднял свой стакан.
— За Чаттертона! — провозгласил он. — За поэта и все его творения!
Флинт склонился к Вивьен.
— Это он почему про Чаттертона? Про Томаса, если не ошибаюсь?
Хэрриет послала ей пронзительный взгляд. Им она словно говорила (и Вивьен прекрасно ее
поняла): если мы хотим спасти Чарльза, если мы хотим избавить его от всех этих чаттертоновских
наваждений, — нам надо все это держать в тайне. Поэтому Вивьен просто сказала:
— Не знаю, в самом деле. Не знаю, о чем это он.
— Открытие, — тихим голосом сообщил Филип своей пустой тарелке. — Великое открытие.
— Что? — не расслышал Флинт.
— Скажите-ка мне, Эндрю... — Хэрриет молниеносно повернулась к Флинту. — Можно мне
называть вас Эндрю? Над чем вы сейчас работаете? Мне бы очень хотелось узнать.
Этот вопрос, как всегда, раздосадовал его.
— Меа culpa... — начал он.
— Что это, роман или биография?
— Ну, я сейчас пишу биографию. — Флинт сглотнул; ему было трудно рассказывать что-либо о
своей деятельности, которая ему самому представлялась всего лишь некой дырой, через которую он
куда-то падает. — Джорджа Мередита — ну, знаете...
— Да, хорошо знаю. Его жена еще вроде бы крутила роман с тем художничком? Мне всегда
казалось, что он был жутким простофилей — просто так ее взять да отпустить!
— Ну, я бы этого не осмелился утверждать.
Хэрриет взглянула на него с высокомерием.
— Думаю, вы бы вообще ничего не осмелились утверждать.
Флинт покраснел и уже приготовился ответить, но тут перед ним поставили металлическое
блюдо, наполненное какой-то коричневой жидкостью. Он увидел одну-две горошины, плававшие на
ее поверхности, да томатную мякоть, медленно закружившуюся, когда официант помешал ее вилкой.
— Бирьяни, сэр, — сказал он. — Очень вкусно.
Хэрриет издала нечто вроде кудахтанья.
—
Мое сердце схороните на израненном колене
? Это ведь тоже про индийцев, верно?
Официант рассмеялся вместе с ней и, решив, что вся эта трапеза — одна большая шутка, стал
нетерпеливо наблюдать за реакциями остальных, принося им заказанные блюда одно за другим.
Хэрриет склонилась над столом и принялась обнюхивать плоское блюдо с цыпленком-тикка, так
близко поднеся нос к кусочкам куриного мяса, что на миг они сделались неотличимы.
— Это лакомство, — изрекла она с некоторым удовлетворением, — выглядит так, как будто уже
побывало черт знает где.
Вивьен положила риса на тарелку Чарльза; тот поглядел на нее и улыбнулся, но не обратил
внимания на еду: казалось, ему нравилось просто наблюдать, как едят остальные. Он поднял свой
бокал с вином и поглядел сквозь него на своих сотрапезников, на секунду увидев их лица красными и
растянутыми.
— Видишь ли... — казалось, он говорил с женой. — Видишь ли, поэзия никогда не умирает. Вот
— биограф, который пишет о Джордже Мередите. И поэт продолжает жить. — Его слова звучали
размыто, и он ненадолго прервался, прежде чем снова заговорить: — Это я и сказал про Чаттертона.
Знаете, Хэрриет, мне удалось-таки закончить предисловие...
Но та перебила его, торопливо завязав разговор с Филипом:
— Я слышала, вы работаете в библиотеке, друг мой. Скажите-ка, сколько моих книг у вас
имеется? Ну, приблизительно, конечно. — Она явилась на сегодняшний обед, ожидая увидеть только
Чарльза и Вивьен (она приняла это приглашение с намерением приступить к выполнению плана,
который они с Вивьен придумали в Сент-Джеймском парке), и присутствие Эндрю Флинта и Филипа
Слэка выводило ее из равновесия. Поэтому она пила больше обычного.
— У нас имеются они все, мисс Скроуп.
— Хэрриет. Уж библиотекарю-то можно называть меня просто Хэрриет. Чтоб вы не думали,
будто я всего лишь книжка. — Тут она плотно прижала руки к бокам, втянула щеки и закрыла глаза.
Филип забеспокоился и стал в отчаянии оглядываться по сторонам, ища от кого-нибудь
разъяснения, но все были заняты разговорами. Потом Хэрриет открыла глаза и улыбнулась ему.
— Я пыталась изобразить тоненькую книжку, Филип. Можно называть вас Пип88? Так более
литературно звучит, вам не кажется? — Официант принес ей третью порцию джина, не дожидаясь
заказа, и она, величественным жестом протянув ему ложку, поднесла стакан прямо к губам. И
держала его так довольно долго. — Меня любят, — сказала она наконец, протягивая пустой стакан
официанту. — Публика прижала меня к своему трепетному сердцу и не желает больше отпускать. Я
пыталась — да, Богу известно, как я пыталась вырваться. Но куда там. Я им нужна! Я нужна им с
потрохами! Они меня лопают — а им все мало. — Она дотронулась до себя. — И я еще ни разу не
давала своей публике по мордасам. Ни разу! Могу я еще немножко выпить — вы не возражаете? —
Филип совершенно не мог взять в толк, о чем она говорит — да и она сама тоже этого не понимала,
— но он украдкой подал знак рукой, чтобы ей принесли очередную выпивку. — Скажите-ка, Пип, а
вы что-нибудь пишете? Джин! — Официант неверно истолковал жест Филипа и принес блюдечко с
манговым чатни. — Матушке каюк!
88 Пип (Филип Пиррип) — главный герой романа Ч. Диккенса Большие ожидания (1860/61).
Филип изучал непрошеный чатни.
— Однажды я пробовал написать роман, — сказал он.
— Это хорошая новость. —
Наверно, нынче все пишут романы
, — подумала она.
— Но у меня не вышло. Я его бросил...
— Дайте-ка взглянуть на ваши руки, дорогой мой. — Он нерешительно протянул ей руки для
осмотра, и она схватила их, намертво стиснув кончики его пальцев. — Я так и знала, — сообщила она
торжествующе. — Это руки писателя. Вы только посмотрите на эту линию сердца. — Она провела
пальцем по названной складке. — Она и не думает заканчиваться, а? — Хэрриет закатила глаза.
Официант принес целую бутылку джина и поставил ее на стол. Наполняя стакан Хэрриет, он
стоял рядом и прислушивался к их краткому разговору.
— Я тоже имею роман, — сказал он. — Хороший книга.
— А кто ее написал? — резким тоном спросила Хэрриет.
— Нет, сэр. Это мой идея. — Хэрриет, ужаснувшись, поняла, что и у официанта есть своя
история. — Приятный скромный человек, правильно? — Он стоял выпрямившись и лучезарно ей
улыбался. — И вот, этот приятный человек не хочет выделяться от других, ясно? Слишком
скромный. — Хэрриет протянула стакан, и он, продолжая говорить, наполнил его. — Но он тоже
странный. Очень странный человек. — Он затряс головой. — А знаете почему? — Он едва
сдерживался. — Он очень странный, потому что он пытался быть совсем как другие люди. В
точности как все. Хороший история, правда?
Хэрриет пришла в изумление.
— Полагаю, — сказала она, — это и есть так называемый магический реализм.
— Exegi monumentum aere perennius...89 — цитировал Флинт.
89
Создал памятник я, бронзы литой прочней...
(Гораций, Оды, III, 30,1. Перевод С.
Шервинского.)
— Нет, Эндрю, это правда. — Чарльз вел с ним горячий спор. — Поэзия — это действительно
прекраснейшее искусство.
Флинт неожиданно разозлился:
— И что же это означает, скажи на милость?
— Она живет. — Чарльз на миг прикрыл глаза.
— Типично романтическая позиция. А я не романтик. — Флинту с самого начала не хотелось
приходить на этот званый обед, и он принял приглашение только потому, что боялся показаться
невежливым по отношению к Чарльзу; но теперь он просто бесился на себя за то, что явился сюда. —
Разве ты не понимаешь, — сказал он, — что ничего теперь не остается? Все моментально забывается.
Нет больше истории. Нет больше памяти. Нет больше критериев, которые поощряли бы постоянство
— есть лишь новизна, весь этот нескончаемый цикл новых предметов. И книги — это просто
предметы, объекты потребления, которые используют и потом выбрасывают. — Разозлившись,
Флинт впервые за весь вечер заговорил откровенно. — И поэзия ничем не лучше. Поэзия — тоже
предмет для легкого потребления. Что-то такое случилось при жизни нынешнего поколения — не
спрашивай, почему. Но поэзия, художественная литература, все это добро — оно больше ничего не
значит.
— Если бы я так думала, — сказала Хэрриет, — я бы застрелилась! — Она приставила к правому
виску большой и указательный пальцы. — Матушка раз — и пиф-паф! — прибавила она для
официанта.
— Нет, — мягко оказал Чарльз. — Кое-что все-таки остается.
Но Флинту не терпелось высказать собственное суждение:
— Да, остается. Но разве ты не понимаешь, что это всего лишь еще одна разновидность смерти?
Каждый год выходит пятьсот сборников поэзии — и они громоздятся в библиотечных хранилищах
или просто собирают пыль на полках. — Филип задумчиво взглянул на свои руки. — Да, они
сохраняются, но лишь как напоминание обо всем том, что так и остается непрочитанным — и
никогда не будет прочитано. Памятник людскому тщеславию и людскому равнодушию. Когда я вижу
эти груды загубленной бумаги, загубленного времени, меня начинает тошнить. — Пока Флинт
говорил, Чарльз встал и неуверенным шагом направился к одному из занавешенных альковов. Он
приложил руку ко лбу, и Вивьен приподнялась со стула, тревожно глядя ему вслед. — Любое
современное произведение живет месяца три. И все. — Флинт уже несколько успокоился. — Мы не
можем думать о потомках. Никаких потомков не существует. По крайней мере, я их не вижу.
— Как вы думаете, Чарльз помнит, что платить ему? — прошептала Хэрриет Филипу. — Он
вроде как выпимши.
Но Филип смотрел на Флинта, крепко стиснув руки.
— А что же ты тогда видишь?
Флинт замолк и впервые всмотрелся в худое и сумрачное лицо Филипа.
— Что я вижу? Не знаю. — Теперь он говорил оправдывающимся тоном. — Да ничего я на
самом деле не вижу. — Он достал носовой платок и вытер пот с крыльев носа.
— Не будь таким мрачным, Эндрю. — Это вернулся Чарльз и похлопал его по плечу.
— Извини.
— Нет, не надо. Незачем тут извиняться. Все мы сумеем найти себе место под солнцем.
— Неправда.
— Что ты сказал, Филип?
— Я сказал, что он не прав. Эндрю не прав. — Филип по-прежнему был очень скован, и Хэрриет
забавлялась, наблюдая, как он напряженно склоняется вперед.
— Я знаю, что он не прав. — Чарльз нахмурился, как будто заслоняя глаза от слабого света
ресторанных ламп. — Разумеется, слова выживают. Иначе как бы Чаттертоновы подделки
превратились в подлинную поэзию? — Он опять ненадолго замолчал, медленно растирая рукой лоб.
— И есть строки столь колдовские, что они изменяют все.
— Назовите хотя бы две, — шепнул Флинт Хэрриет.
Они оба много выпили и теперь чувствовали себя в некотором роде заговорщиками по
отношению к остальным.
— Наверно, смертный приговор Жанне д'Арк, — прошептала она в ответ.
— Ребенок может прочесть какое-нибудь стихотворение, и вся его жизнь переменится. Это я
знаю по себе. — Чарльз смотрел на Вивьен, словно обращался только к ней, и она положила ладонь
на его руку. — Вот почему это так удивительно — иметь призвание поэта, ведь это призвание с
самого детства, которое ничто не может изменить. Ни один поэт до конца не теряется. Он всегда
надежно носит с собой тайну своего детства, словно какую-то потайную пещеру, где он может
преклонить колени. А когда мы читаем его стихи, то и мы можем встать там рядом с ним.
— А я-то думал, — опять зашептал Флинт, обращаясь к Хэрриет, что красноречие считается
мертвым искусством.
— Так оно и есть.
Чарльз оглядывал зал ресторана с видом крайней сосредоточенности.
— И существует подлинная поэзия, потому что существуют подлинные чувства — чувства,
которые затрагивают всех. Помните вот это? — Он запрокинул голову и принялся цитировать
странным певучим голосом:
Прежний где певун? — Уж пал,
С перстью смешан он земной,
Как и те, кто встарь внимал
Давней песенке со мной.
Потом он рассмеялся и потер глаза.
— Если поэзия лишена всякого значения, Эндрю, то почему есть люди, которые находят
единственное утешение в чтении стихов? Почему иные поэты становятся единственными спутниками
одиноких или несчастных людей? Почему они обретают в книгах нечто такое, чего им не может дать
ничто другое в этом мире? Ты не знаешь, почему? — Флинт только поглядел на него и ничего не
ответил. — И почему еще, Эндрю, некоторые люди всю жизнь пытаются стать писателями или
поэтами, пусть им и стыдно показывать свои сочинения другим? Почему они все-таки продолжают
свои попытки? Почему они пишут и пишут, пряча свои стихи или рассказы, как только те
завершены? Откуда же берется их мечта? — Вивьен взяла Чарльза за руку, но тот не заметил ее
движения. — Я расскажу тебе, в чем дело. Это мечта о цельности, мечта о красоте. Это видение
способно прогнать любое томление, любое несчастье и любую болезнь. И это видение — реально. Я
знаю. Я его видел — и я болен. — Вивьен посмотрела на него с изумлением, потому что раньше он
никогда не сознавался в своей болезни, признаки которой теперь она явственно замечала на его лице.
Он повернулся к ней и улыбнулся. — Прости, любимая, — сказал он. — Мне жаль, что ты так
намаялась со мной. Я старался как мог, но вышло не очень хорошо — верно?
Его внимание отвлек некто, стоявший у нее за спиной, и он сделал попытку подняться со стула,
пробормотав:
Да, конечно. Я тебя прекрасно знаю
. Но тут он упал, рухнув рядом со стулом на
ковер
Кубла-Хана
.
*
...То, верно, сон: рука бессильно на пол
Свисает, никнет голова. Теперь —
Ни звука. Притвори плотнее дверь.
Современная любовь. Сонет 15. Джордж Мередит
Пока Мередиты шли по Парадайз-Уок, Генри Уоллис стоял у окна своей мастерской; это было
большое окно на третьем этаже, выходившее на Челси-стрит, и комнату за спиной художника
заливало зимнее солнце.
Надо сказать, сам дом как будто специально был придуман для живописца: в этом недавно
построенном здании были комнаты с высокими потолками, широкими окнами и ощущением
простора. Все это как нельзя лучше подходило Уоллису, хотя иногда, когда дул ветер с Темзы,
протекавшей в сотне ярдов отсюда, от некоторых доносившихся оттуда запахов его выворачивало
наизнанку. Он даже здесь боялся холеры. Зато здешний свет был совершенно особенным: этот
сверкающий свет отражался от поверхности воды, проливаясь на фасады домов и на окрестные поля
подобно некой волне, явившейся на сушу издалека, из морей; и этот свет, оказавшись здесь, в
лондонском предместье, был свободен от примеси дыма, который — как было заметно даже отсюда
— упорно висел над самим городом.
Мередит шел чуть впереди жены, с явным смятением всматриваясь в таблички с номерами новых
домов. Уоллис заметил, что Мэри не смотрит ни на дома, ни на мужа, а ступает в сторону реки,
вперив взгляд в землю. И вот Мередит уже стоял посреди дороги и махал ему рукой.
— Мы здесь! — прокричал он. — Твой мертвый поэт и его супруга здесь! — Лицо Мэри было
по-прежнему обращено в сторону, но, как только он собрался отойти от окна, она взглянула на него и
улыбнулась. Мередит яростно стучал в дверь. — Впустите меня! — кричал он. — Впустите меня, или
я умру на улицах Челси!
Уоллис торопливо сбежал по ступенькам в длинную прихожую. Он гордился тем, что не держит
слуг, хотя, по правде говоря, у него все еще имелась кухарка; но она редко отваживалась выходить из
своего нижнего этажа и жила в вечном страхе повстречать кого-нибудь из натурщиц своего
нанимателя. Изредка доносившиеся с кухни возгласы или стоны были единственными
напоминаниями о ее присутствии в доме, и Уоллис уже окрестил ту часть дома Тартаром. Он открыл
входную дверь; там стояла одна Мэри. Он сделал шаг назад; никто из них не вымолвил ни слова; а
потом Мэри слегка наклонила голову влево. Уоллис посмотрел внимательней за порог и увидел
Мередита, который развалясь лежал на пыльной земле и как будто задыхался.
— Поэт принял яд из-за разбитого сердца, — говорил он, хватаясь руками за горло. — Поэт
принял яд. — Он взглянул на них. — Вы — великаны в царстве кокни. Пожалуйста, помогите мне. —
Мэри, не говоря ни слова, вошла в дом, а Уоллис схватил его за руку и поставил на ноги.
Она ждала их в прихожей.
— Эти цветы совсем как настоящие, — сказала она.
У Уоллиса на стенах висели обои с подсолнухами, и их краски весело переливались,
контрастируя с белой лестницей и полированными дощатыми полами.
Мередит дотронулся до маленького терракотового бюста, стоявшего возле ступенек, и ощутил
прохладу его головы. Он крепко сжал ее рукой и проговорил:
— Такова современная жизнь, любовь моя. — И потом добавил: — Все так ярко.
Уоллис посмотрел по очереди на них обоих, пытаясь угадать, не захочется ли им продолжить
беседу здесь; но они замолкли, и он начал подниматься по лестнице, ведя их в мастерскую.
— А тут, — сказал он через плечо, — сцена из старинной жизни. Не столь яркая, как вы сейчас
увидите.
Войдя в мастерскую, Мередит расхохотался: кровать, деревянный ларь, столик и стул — все
было в точности таким, каким он видел это в прошлый раз на Брук-стрит. Эти предметы были
расставлены возле дальней стены мастерской, под окном, выходившим в длинный сад; а на
подоконник Уоллис поставил горшочек с розовым кустиком — точно такой же, как в Чаттертоновой
каморке. Потом Мередит заметил чье-то тело на кровати. Только подойдя к ней поближе, он понял,
что это костюм.
— Я взял эту одежду напрокат у Натана, — сказал Уоллис.
Мередит ощупал светло-серую рубашку и пурпурные бриджи, пытаясь представить себе, кто
надевал их в последний раз.
— Надеюсь, — сказал он, — они придутся мне впору?
— Я же снял с тебя мерку, как портной с покойника, Джордж. Теперь я знаю твой размер, как
свой собственный.
— Мелочь, зато моя собственная. — Казалось, Мередит ликовал при мысли о том, что ему
предстоит облачиться в этот костюм. — А что ты сделаешь с моим телом, когда меня найдут
мертвым вот в этом?
Уоллис рассмеялся.
— Я собираюсь залакировать его. Это придаст плоти более естественный вид.
— Мне показалось, я ощутил дух бальзамирующей нильской жидкости.
— Нет, это повеяло спиртным духом.
— Так вот, значит, какие духи участвуют в сем действе воскрешения.
Мэри отошла от них в сторону, и, пока они разговаривали, принюхивалась к глиняным
бутылочкам с мартиновым спиртом. Потом она заметила собственное отражение в высоком
позолоченном зеркале, водруженном в угол мастерской, и быстро поднялась; она осмотрелась и стала
изучать кисти, плошки для смешивания красок, склянки с краской и палитры, в беспорядке
разбросанные по двум деревянным столам. К стенам мастерской было приколото несколько
набросков, и, подбираясь к ним, она заметила множество старых картин Уоллиса, поставленных
боком за выцветшую японскую ширму. Прямо перед ширмой стоял высокий мольберт, и Мэри
пробежала пальцами по его боковой стороне, чувствуя под рукой шероховатость древесины. Холст
был натянут совсем недавно, и на него уже был нанесен грунтовой слой ослепительно белой краски:
она была столь яркой, что Мэри зажмурилась, и у нее перед глазами возникли мелкие загогулины или
закорючки. Никому не дано воспринимать пустоту, подумала она: глаз поневоле создает формы, как
язык рождает слова.
— Если и шапочка впору, — говорил Мередит, — тогда нужно надеть ее. Но где же шапочка?
Она снова всмотрелась в выбеленный холст и попыталась представить себе, как туда можно
будет перенести этот нарочно воссозданный образ Чаттертоновой комнаты. Но ей ничего не удалось
увидеть. Все это время она ощущала только присутствие Уоллиса, и теперь она шагнула за ширму,
словно намереваясь оградить себя от источника тепла. Она подобрала одну из картин, изгнанных
туда на хранение, и увидела на полотне обнаженную женщину; ее вздернутые груди были розовыми
и блестящими.
— Эти бриджи чересчур тесны, — услышала она голос своего мужа. — Слишком много
Природы и слишком мало Искусства.
Она очень аккуратно поставила на место картину и вышла из-за ширмы.
— Скажи спасибо, Джордж, — проговорила она, — что мистер Уоллис не собирается изображать
тебя без бриджей. — Она заметила удивление на лице художника и слегка смутилась.
— Продолжай же, дорогая. Продолжай, — усмехнулся ей Мередит. — Раз уж ты упомянула
неупоминаемое, то выкладывай и остальное, я жду.
— Я только хотела сказать... — Она заколебалась. — Я только хотела сказать, что должна теперь
оставить вас вдвоем. Мне пора.
— Но...
— Нет, мистер Уоллис. Я ведь пришла только затем, чтобы довести Джорджа до нужного дома.
Он ведь сам ни с чем не справляется — правда, ничуть не спра
...Закладка в соц.сетях
