Жанр: Драма
Чаттертон
...вляется. — В дверях она обернулась и
быстро проговорила: — До свиданья, Джордж.
— Адье, миссис Чаттертон.
Уоллис поспешил за ней вслед, чтобы отпереть уличную дверь, и, прежде чем выйти, она
приостановилась.
— Надеюсь, — произнесла она, сама не вполне понимая, что говорит, — надеюсь, я вас не
напугала... — Ей удалось вновь овладеть собой. — Надеюсь, я не застала вас врасплох, явившись
сюда вместе с мужем. Мне было по пути...
— Да нет, что вы. Мне только жаль, что...
— А теперь мне пора. До свиданья, мистер Уоллис.
Не успел он договорить своей фразы, как она отвернулась и зашагала в сторону реки.
— Вы идете не в ту сторону! — прокричал он ей. — Миссис Мередит! Дорога — в том
направлении!
Она взглянула на него и — словно и не слышала, что он ей сказал, — просто покачала головой и
улыбнулась, а потом, завернув за угол, направилась к Челси-Уорф.
Эта никому не уступит
, —
подумал Уоллис, возвращаясь в мастерскую.
Мередит уже полностью облачился в тот наряд середины XVIII века, который подыскал ему
Уоллис.
— Ну, как я в этом выгляжу?
— Да ты — вылитый Чаттертон. — Уоллис подошел к одному из деревянных столов; краски он
заранее растер и смешал в нескольких глиняных плошках, и теперь оставалось лишь поместить их на
палитру. Ему почудилось, что Мередит смеется. — Нет, правда, ты очень на него похож. Ты не знал,
что у вас обоих рыжие волосы?
Мередит молчал.
— А как тебе удалось уговорить Свинку, — спросил он немного погодя, — пожертвовать всем
ради искусства?
— Свинку? — Уоллис по-прежнему склонялся над столом.
— Как ты уговорил ее одолжить тебе ее жалкую мебель? — Мередит подпрыгивал на кровати.
— Мне жаль тебя разочаровывать, но это вовсе не Свинкина мебель. Я все это купил сам. Разве
ты не замечаешь разницы?
Мередит вдавил палец в подушку, лежавшую в изголовье кровати.
— Наверно, все это способствует вящей достоверности? Когда ты что-то покупаешь, когда оно
— твое собственное, обретает ли оно более глубокую реальность? — Теперь он улегся на саму
постель и задрыгал в воздухе ногами, рассматривая только что надетые туфли с пряжками. — Ты так
не думаешь?
Уоллис снял с мольберта большой холст и вместо него натянул холст поменьше, на котором уже
сделал подмалевок окончательной композиции. Сверху он приколол два наброска, уже с пометками,
требуемых для готовой работы цветов. Он перенес мольберт в середину мастерской.
— Помнишь, как ты лежал тогда в каморке, Джордж?
— Нет. Ты должен задать этот вопрос Чаттертону.
— Ты лежал вот так. — Уоллис показал ему один из набросков.
— Да ты какой-то воскрешенец, Генри. Я смотрю, ты мертвых возвращаешь к жизни.
Уоллис вернулся к мольберту.
— Положи голову набок. Пусть твоя левая рука будет слегка прижата к груди. Хорошо. Теперь
опусти правую руку, так чтобы она свешивалась на пол. Хорошо. Очень хорошо.
— Мне, кажется, полагалось сжимать в руке какой-то яд?
— Склянка смотрится лучше на полу. Это поддерживает композицию.
— В таком случае, давай вовсе отбросим реальность. Выбросим ее в окно. Открестимся от нее. —
Но, говоря все это, он придал своему телу то положение, которое показал ему Уоллис; в
действительности, он так хорошо запомнил предсмертную позу Чаттертона, что принял ее не
задумываясь.
Уоллис выбрал кисть с конским волосом и окунул ее в смесь охры с медно-красной краской: это
был цвет волос Чаттертона — как и Мередита. Он работал спокойно и вдумчиво; казалось, его
настроение ничем не нарушаемой сосредоточенности передалось и натурщику: тот закрыл глаза и,
казалось, спал, склонив голову набок. Но Уоллис прекрасно разбирался в выражениях человеческого
лица и потому догадывался, что Мередит размышляет — и размышляет мучительно.
Оба хранили молчание, и вскоре Уоллис настолько погрузился в работу, что видел на своем
холсте уже не индивидуальное лицо, а обобщенный человеческий образ. Он раздумывал, как лучше
высветить тесную комнатку, и вдруг ему пришло в голову, что ему следует обнаружить тело так, как
это, должно быть, сделали другие — в тот августовский день, когда вскоре после рассвета слуги
проснулись и учуяли горький запах мышьяка, просачивавшийся из-под жильцовой двери, и, взломав
чердачную дверь, нашли бездыханное тело поэта. И вот, мысленно войдя в ту комнату вместе с
остальными, Уоллис сразу же увидел, как на тело Чаттертона ложатся косые лучи солнца, как
оплывшая свеча потухла от их прихода и как на внезапно образовавшемся сквозняке разбросанные
бумаги беспорядочно закружились по полу. Теперь он принялся писать бледное лицо поэта.
— Ты больше не встречался с Чаттертоном на лестнице?
— Что-что?
— Во сне. Ты мне рассказывал, что видел Чаттертона.
— Нет, теперь мне сны иные снятся.
— Какой ты стал вдруг напыщенный, Джордж.
— Не забывай, я был мертв. — Слова эти прозвучали слишком резко, и Мередит поспешил
добавить: — Собственно, я думал о том, как бы ввести яд в любовное стихотворение. — Он открыл
глаза. — Но, мне кажется, хотя бы раз его должна принять женщина — а ты, как думаешь, Генри?
Уоллиса почему-то смутил этот вопрос.
— Любопытно, почему ты так мало говоришь о своей поэзии.
Мередит рассмеялся.
— Потому что я так много говорю обо всем прочем?
— Нет, я хочу сказать, что ты так красноречиво рассуждаешь о живописи...
— О твоей живописи, во всяком случае.
— ...И вместе с тем ты всегда как будто избегаешь разговоров о своей работе. — Говоря это,
Уоллис намечал контуры будущих теней.
— Да просто говорить здесь совершенно не о чем.
— Ты хочешь сказать, это все нереально?
— Да нет, не в этом дело. Нет ничего реальнее слов. Они-то и суть сама реальность. Дело в
другом: все, что я делаю, превращается в эксперимент — я действительно не понимаю, почему, и, дай
Бог, никогда этого не пойму, — и до тех пор, пока работа окончательно не завершена, я никогда не
знаю, выйдет ли что-то достойное или же грош этому цена.
В этот момент Уоллис старался уловить оттенок дыма, который должен был исходить от
потухшей свечи.
— Но как же ты можешь экспериментировать с реальностью? Ведь тебе остается ее только
отобразить.
— Как это делаешь ты? А как тогда быть с твоей склянкой яду, которая чудесным образом
поменяла свое местоположение?
— Но ведь сама склянка — настоящая. Она-то не менялась. — Он нашел нужную смесь
неаполитанских белил с кобальтовой синью и принялся осторожно наносить мазки собольей
кисточкой, изображая дым.
— Мы с тобой в одной лодке. Тебе знакомо это выражение? Генри, я сказал, что слова реальны,
но не говорил, что то, что они описывают, тоже реально. Наш любимый мертвый поэт сотворил
монаха Роули из ничего, из пустоты, — а между тем, жизни в нем больше, нежели в любом
средневековом священнике, действительно существовавшем на свете. Выдумка всегда более реальна.
Можно мне теперь встать? У меня рука затекла. — Уоллис кивнул, а потом отступил назад, чтобы
рассмотреть, как вышел на холсте дым от свечки. Мередит, вдохновленный начатой темой,
подпрыгнул с кровати и принялся расхаживать по мастерской, стараясь при этом не глядеть на
картину. — Но Чаттертон создал не просто одного человека. Он выдумал целую эпоху и сделал ее
образную систему своей собственной: никто ведь толком не понимал средневекового мира, пока
Чаттерттон не вызвал его к жизни. Поэт не просто воссоздает или описывает мир. Он действительно
творит его. Вот почему его боятся. — Мередит подошел к Уоллису и впервые поглядел на холст. —
И вот почему, — добавил он спокойно, — именно такой всегда будут представлять себе истинную
смерть Чаттертона. Ты не чувствуешь запаха гари?
Уоллис тревожно оторвал взгляд от картины и увидел густой столб дыма, валившего за окном.
— Ах, Боже мой! — вскричал он. — Там, должно быть, пожар! — Но одновременно он обратил
внимание на то, как поочередно пересекают друг друга темные и светлые полосы дыма.
Огонь, видимо, полыхал около реки, и они оба выбежали из дома. На камнях мостовой у
Мередита расстегнулась одна из туфель с пряжками (он и забыл, что вышел в костюме), а пока он
склонялся застегнуть ее, Уоллис уже пристал к небольшой толпе на углу Парадайз-Уок и ЧелсиУорф.
Какой-то работяга показывал на тыльную сторону дома XVIII века, стоявшего у реки.
— Это было в том саду, — говорил он. — Разгорелось-то быстро, да потом и унялось. — Ветер
менял направление, и дым постепенно рассеивался, а над водой неслись хлопья золы с пеплом.
— Так никакой опасности не было? — спросил Уоллис.
— Нет, ни капельки.
Сзади подошел Мередит, и Уоллису почудилось, будто тот бормочет:
Пускай горит, пускай
горит
, но не успел он оглянуться в его сторону, как увидел Мэри, которая показалась из того дома,
держа на руках ребенка.
— Миссис Мередит! — окликнул он ее. — Миссис Мередит! Сюда! — На какой-то краткий миг
испуга ему пришло в голову, что это именно она почему-то стала зачинщицей пожара. Мэри отдала
ребенка молодой женщине — видимо, служанке из того дома, — и направилась в сторону Уоллиса.
Она с счастливым видом улыбалась, и он подумал, что она увидела своего мужа рядом с ним; но
теперь, обернувшись, он обнаружил, что Мередит куда-то исчез.
— Я и не знал, что вы все еще здесь, — сказал он. — Я... — Тут он заметил на ее на левой щеке
темное пятнышко, похожее на тень. — Вы не пострадали?
— Нет. — Она рассмеялась. — Ни чуточки. Это было всего лишь шале мисс Слиммер.
Мисс Слиммер была поэтесса, которая жила в этом доме возле реки, писать же предпочитала в
деревянном амбарчике (который она звала своим шале) в нижней части сада. Она нечасто выходила
из дома, но Уоллис время от времени видел, как его соседка прогуливается по Парадайз-Уок: тесемки
на ее шляпке были полуразвязаны, а юбки порой волочились по дорожной грязи. Она была женщина
крупная, но ее несколько грозный облик не находил ни малейшего отражения в ее изысканнопатетичных
стихах.
— А почему вы держали на руках ребенка? — Задав этот вопрос, он сразу же покраснел, а Мэри,
уловив его внезапное смущение, сдержала улыбку.
— А что, мистер Уоллис, вы решили, что это мой ребенок?
— Да нет, вовсе нет. Конечно, нет. Мне просто было любопытно...
— Это дочка экономки мисс Слиммер. Девочка так залюбовалась зрелищем, что не хотела
покидать дом, но я испугалась, что она задохнется от дыма. Как гласит поговорка — нет дыма без
огня?
Непривычное и неожиданное физическое возбуждение оживило ее черты: Уоллис никогда еще не
видел ее столь счастливой. Внезапный порыв ветра донес до него запах обугленной древесины; он не
знал, что ему еще сказать.
— Работа над Чаттертоном идет полным ходом, — пробормотал он. И затем, уже более уверенно:
— Вы зайдете на нее взглянуть?
Теперь она несколько успокоилась.
— Нет, пока еще не время. — Она на миг коснулась его локтя. — Мне бы хотелось посмотреть
уже на готовую картину. Можно?
— Да. Разумеется.
— Тогда напишите мне, когда она будет закончена, и я приду. — Уоллис не нашелся, что на это
ответить. — Я бы предпочла увидеть ее без суетливого присутствия моего мужа...
— Он только что был здесь...
Она оставила без внимания это сообщение.
— Он воображает себя моим суфлером. Он считает, будто сама я ни о чем судить не умею. А
потому в его обществе я, разумеется, столь же нема, как то и положено всякой дворцовой прислуге.
— Уоллис никогда прежде не слышал, чтобы она говорила столь вольно, но он ведь никогда прежде
и не оставался с ней наедине.
— Мэри! Мэри! — Грудной возглас мисс Слиммер заставил их отпрянуть друг от друга, хотя они
всего лишь вели обычную беседу, и только. — Мэри, милая, ты совершенная героиня. Ты спасла
жизнь этой бедняжке, этой маленькой бедняжке! — Мисс Слиммер обильно потела и то и дело
подносила ко лбу льняной носовой платок.
— Да там не было ни малейшей опасности, Эгнес.
— Ни малейшей опасности! Да ты только взгляни на меня! — И в самом деле, вид у нее был
такой, словно она лишь несколько мгновений назад чудом спаслась от какого-то стихийного
бедствия. Ее бумазейное платье было в нескольких местах разодрано, а на лице виднелись следы
пепла и копоти: там, где по ее щекам прокатились градины пота, под серым налетом проглядывали
бороздки белой кожи. На самом деле, она разорвала бумазею собственными руками. — Если бы вам
вздумалось изобразить меня, мистер Уоллис, то разве что во образе Лотовой жены или какой-нибудь
гарпии.
Эта фраза прозвучала не как утверждение, а скорее как вызов.
— Вы отлично выглядите, мисс Слиммер. Мне кажется, вы больше походите на Офелию.
Та в ответ улыбнулась, но довольно мрачно.
— По крайней мере, — продолжала она, — мои рукописи целы. Я уже отослала свое последнее
стихотворение в Наблюдатель, а все прочее вверено заботам публики. Мою Музу опалили, но она
уцелела, спасшись из огня. — Она повернулась к собеседникам спиной, чтобы еще раз окинуть
взором сцену недавнего пожара; толпа уже разошлась, и виднелся лишь тонкий столб дыма, плывший
в сторону реки. — Но мое шале! Мое бедное шале! — Она переплела пальцы. — Как нужно
заламывать руки? — спросила она. — Я никогда не умела этого делать как следует, даже в детстве.
— Затем она резко обернулась. — Мистер Уоллис, мы говорили о вас как раз перед самой
катастрофой. Вы знаете, что миссис Мередит... — тут мисс Слиммер с жалостью поглядела па нее, —
...что миссис Мередит — большая поклонница ваших работ.
Уоллиса очень обрадовало одобрение Мэри, о котором он и не подозревал, и он уже собрался
было поблагодарить ее, как вдруг мисс Слиммер воздела руку.
— Нет-нет, прежде чем вы скажете хоть слово, мистер Уоллис, я должна вам сознаться, что
принадлежу к старой школе. Я обретаюсь в царстве Идеального. — Произнося последнее слово, она
слегка приподняла подол платья. — И потому для меня неприемлем ваш новый предмет —
Чаттертон. — Мэри вспыхнула, словно, рассказав своей подруге о последней картине Уоллиса, она
выдала некую тайну. — Этот средневековый стиль оскорбляет мои чувства, в нем все так
искусственно. Как это у вас, художников, говорится? Пастишь. Это все — пастишь. По мне, так
поэзия должна быть прямой, и рождаться она должна из вдохновенья. Тогда она будет простой, и
будет она истинной. Уж я то знаю. У меня есть публика. Верно я говорю, моя героиня? — Мэри
кивнула, хотя, по правде, ей порой казалось, что стихи Эгнес Слиммер были бы куда интересней,
если бы правдиво отражали ее сильную личность. — Искусство должно идти от сердца, где
зарождаются все наши чувства. — Прижав руку к груди, она, казалось, призывала в свидетели
поименованный орган, — но выяснилось, что она всего лишь извлекала чистый носовой платок. —
Оно должно быть подлинным, — продолжала она. — Что проку в подражании другому подражанию?
— Я не согласна, Эгнес. — Говоря это, Мэри улыбалась Уоллису. — Иногда не стоит
прислушиваться к голосу рассудка. Иногда следует поступать именно так, как нравится.
— Это я зову гедонизмом, Мэри, а он вовсе не пристал молодой женщине. — Она перевела
взгляд на Уоллиса. — А где мистер Мередит? Он ведь вам позирует, не так ли?
Мэри перехватила этот взгляд и заметила, что ее подругу начинают одолевать какие-то
подозрения.
— Мой муж выряжен в старинный костюм, Эгнес, и наверняка прячется сейчас от тебя. Тебе ведь
было бы неприятно обнаружить у себя под дверью поэта, явившегося из XVIII века.
— Мистер Мередит — и ряженый! Вот уж никогда бы не подумала.
— Да он же всегда ряженый. Что за слово ты произнесла? Он всегда и есть пастишь.
— Ну, тогда лучше разыщи его. Иди и разбуди его. — Этот довольно странный ответ прозвучал,
если так можно сказать, уже в отсутствие самой Эгнес, потому что она зашагала домой сразу же, как
заговорила.
Они снова остались вдвоем.
— Вы зайдете ко мне? — спросил Уоллис.
Мэри поглядела в спину удалявшейся мисс Слиммер. Казалось, она собирается догнать ее, но она
явно колебалась.
— Что значит — зайду к вам?
— Вы зайдете ко мне повидать Джорджа? Наверно, он ждет нас.
Мэри, по-видимому, вздохнула с облегчением.
— Ах, нет. Джордж никого не ждет — даже самого себя. Он слишком горд. Но знаете ли что? —
Она собралась уходить. — Думаю, Эгнес сейчас нуждается во мне больше. — Она покинула его, а
ветер между тем снова переменил направление, и Уоллиса, медленно направившегося к мастерской,
окутали клочья дыма.
Мередит сидел на кровати, одетый уже в собственную одежду.
— Ты ведь закончил со мной, Уоллис, не правда ли? — Его голос звучал уныло. Он подобрал
костюм и торжественно вручил его художнику. — Я уже начал уставать от своей роли.
Уоллиса удивило, почему тот ни словом не обмолвился ни о появлении жены, ни о собственном
внезапном исчезновении из толпы.
— Да, Джордж. Твоя роль окончена. — Он швырнул одежду в угол, и там она превратилась в
бесформенную кучу. — Но не беспокойся...
— Я никогда не беспокоюсь.
— Получится прекрасная картина. — Он немного помолчал. — А ты знал, что в том доме
находилась твоя жена?
Мередит, не обратив внимания на этот вопрос, принялся расхаживать по комнате, еще раз
рассматривая заготовку к картине.
— Я обрету бессмертие, — сказал он, слегка просияв. — И не благодаря поцелую, а благодаря
кисти. Когда забудутся все наши мелкие страсти, я все-таки останусь. Вот это и есть бессмертие. —
Он указал на тело, изображенное на холсте. — Но кто это — Мередит или Чаттертон?
— Наступит время, когда даже ты сам перестанешь видеть разницу.
— Ты хочешь сказать — когда и меня поглотит время? — Он громко рассмеялся, будто именно
такой участи ему самому больше всего хотелось. — Но спустя сорок — или четыреста — или даже
четыре тысячи лет — как буду я — как будет он — как будет оно выглядеть тогда? — Внезапно из
кухни на нижнем этаже донесся звон посуды и визг: это кухарка Уоллиса разбила блюдо.
Мередит не отводил глаз от собственного изображения, и Уоллис положил руку ему на плечо.
— Со временем телесные цвета, разумеется, поблекнут. Ты это имеешь в виду?
Мередит снова рассмеялся.
— Но ты же и сейчас видишь, как я бледен. — И потом прибавил: — Мэри тоже бледна. Ты
заметил?
Он вцепился в край холста, и Уоллис мягко отвел его руку.
— Поосторожней с картиной, Джордж. Она все еще очень хрупка. — Он отнес полотно к окну и
принялся разглядывать ее на свету. — Разумеется. Со временем выцветут и растительные краски.
Зато минеральные краски даже спустя века останутся точно такими же.
— Моя растительная любовь. — Мередит тоже подошел к окну и увидел последние следы дыма,
поднимавшегося от погубленного шале. — След всякой вещи сотворенной — всего лишь мысль в
тени зеленой. — Он взглянул ввысь — туда, где дым растворялся в ярком небе. — Так и от меня
когда-нибудь останется всего лишь мысль. Всякий, кто посмотрит на эту картину, отчасти подумает и
обо мне. А теперь мне пора, — сказал он. — Моя жена может...
— Я выйду с тобой. — Казалось, Уоллис лишь испытал облегчение от того, что его друг уходит,
и никак не попытался удержать его. — Но постараемся не повстречаться с Эгнес Слиммер. Знаешь, я
только что с ней говорил.
— Знаю. Я все видел.
Уоллис стоял к Мередиту спиной: наклонившись подобрать свой Ольстер, он оставался в таком
положении несколько дольше необходимого. Затем он повернулся к нему и показал пальто.
— Это мое или твое? — Он продолжал протягивать его, как будто веля Мередиту взять его. —
Они так похожи, что я их не различаю.
— Это твое, Генри. У меня нет Ольстера.
Уоллис быстро надел его.
— Ты никогда не мерзнешь?
— Нет. Никогда. — Но когда они вышли на улицу, Уоллис заметил, как тот поеживается на
ветру. Они шли к реке молча. Мередит решил сесть на колесный пароход, который отправлялся от
пристани в Челси до Вестминстера. Проходя мимо дома мисс Слиммер, Уоллис взглянул на него с
опаской; вместе с тем он сам не вполне понимал, отчего стыдится встретить ее вновь. Мередит
созерцал грубую поверхность дороги.
— Воздействие этой картины, — заговорил он внезапно, — окажется иным, нежели все то, что
сейчас доступно нашему пониманию. И вовсе иным, нежели все то, что ты задумываешь, Генри. То
же самое происходит с поэмой или романом. — Уоллису померещилось чье-то лицо в подвальном
оконце, и он на миг остолбенел. — Конечное воздействие, которое твое творение окажет на мир,
никогда невозможно ни предугадать, ни рассчитать, ни подстроить. — Мередит смотрел на мутную
поверхность воды. — Вот что я разумею под его реальностью... — Где-то отворилась и захлопнулась
дверь. — Ее можно только ощутить. Ее нельзя описать словами. — Он помедлил, будто
прислушиваясь к звуку чьих-то торопливых шагов. — А все-таки слова нас преследуют, цепляются за
нас, дразнят нас.
— Мистер Мередит — минутку, пожалуйста. — Это была мисс Слиммер. Она была еще в
нескольких ярдах от них, но шла очень быстро.
— Вот мой пароход, Генри, мне надо поторопиться. Прощай. — Он побежал к причалу, а мисс
Слиммер, тяжело дыша, внезапно остановилась.
— Я только хотела передать ему это, — сказала она и протянула томик своих стихов под
названием Песни осени. Уоллис пожал плечами и, отвесив учтивый поклон, поспешил уйти прочь.
Но он чувствовал себя слишком неуютно, чтобы возвращаться в мастерскую, и потому
отправился к реке. Вдоль ее берега тянулась улочка, по которой он часто прогуливался ранними
вечерами; она называлась Уиллоу-Пэссидж — Ивовый Переулок, из-за подстриженных ив, которые
росли по обеим ее сторонам, — и ему нравилось сидеть здесь и делать наброски. Он находил, что эти
деревья в высшей степени живописны в своей перспективе, и часто с головой уходил в созерцание их
общих очертаний, но сегодня вечером ему казалось, будто они ходят ходуном и выворачиваются на
ветру — несоразмерные, нескладные, просто какая-то возмущенная масса на фоне неба. Обычно он
сидел на одном и том же месте, где покрытый травой берег перерастал в невысокий холм, и теперь он
поспешил туда в надежде обрести отдохновение от собственных путаных мыслей. Он улегся на
мягкую землю, закутавшись в пальто, и праздно, без своего привычного любопытства, воззрился на
иву, росшую на противоположной стороне дороги.
Но и лежа там, он начал различать узоры на коре дерева: ее растрескавшаяся пестрая поверхность
принимала формы и очертания, которые он не мог не узнать. Потом ему стало казаться, что самих
узоров уже недостаточно: их строение и цвет обусловливались как расположением на дереве, так и
очертаниями деревьев, тянувшихся по обеим сторонам, и точно так же их тени и оттенки
заимствовались у переменчивого света окружающего мира. Но если все это невозможно
воспроизвести — ибо разве можно надеяться запечатлеть на холсте саму жизнь, — то как же он
сможет изобразить саму человеческую форму? Затем его встревожила и другая мысль: как мог он
взывать к душе Чаттертона, если полагал, что сейчас его собственная душа запятнана? Ведь он
устремился к Уиллоу-Пэссидж с таким жгучим нетерпением, потому что полагал, что поступил со
своими друзьями скрытно или даже обманно: как же такой человек, как он, сумеет живописать
человеческое тело во всей его славе?
Он бросил взгляд на темнеющие в сумерках поля Челси, и лишь спустя некоторое время он
заметил фигуру женщины; согнувшись, она срезала ивовые прутья с кустов, росших у края канавы за
деревьями. Должно быть, она почувствовала на себе его взгляд, ибо в тот же миг выпрямилась и
поглядела на него: Уоллис видел, как она откидывает от лица рыжие волосы. И вот уже Мэри Эллен
Мередит бежала к нему, вот она говорила:
Я знала, что вы сюда пошли. Я ждала вас
. Но он попрежнему
был один. Женщина продолжала смотреть на него, а потом грубо расхохоталась и,
подобрав свою корзинку с ивовыми прутьями, поспешила в сторону Пимлико. Его воображение
обманулось, вернее, он сам обманул собственное воображение.
*
На следующее утро он приступил. Он подготовил холст; гипсово-клеевой грунт был теперь
совершенно гладким, и, коснувшись его, художник почувствовал, как очертания задуманных образов
водят его пальцем... вот здесь будет лежать тело, а здесь бессильно упадет рука. Он принялся
смешивать хлопья свинцовых белил с льняным маслом, пока не добился нужной консистенции, а
затем поместил краску на промокательную бумагу, чтобы удалить излишек масла. Нет ничего
чистого, подумал он, все запятнано. Он взял французскую кисть, окунул ее в краску и начал
покрывать холст слоем блестящего белого грунта, двигаясь слева направо, пока подмалевок не был
полностью готов. Он отступил назад, чтобы рассмотреть свежеокрашенную поверхность,
высматривая трещинк
...Закладка в соц.сетях
