Жанр: Драма
Чаттертон
...руку. — Благодарю вас, Хэрриет Скроуп, за эту прелестную милую
мысль. Да, кстати, — добавила она другим тоном, — там вы найдете и Чарльзовы стихи. — Она
показала на бумаги, лежавшие у Филипа на коленях. — Думаю, что я ничего не могу с ними сделать.
— Филип взглянул на нее, разочарованный явным отсутствием заинтересованности с ее стороны, и
она отступила на шаг назад, вызывающе уперев руку в бедро. — Вы, видимо, считаете, что я —
нелепый призрак? Ничего подобного. Я очень даже настоящая. И даже могу укусить. — Она широко
раскрыла рот и, к изумлению Филипа, на миг показала свои фальшивые зубы, так что они чуть не
выпали, а потом всосала их обратно.
В эту секунду зазвонил телефон. Филип, и так уже несколько взвинченный, подпрыгнул от
внезапного звонка, и манускрипты рассыпались по полу. Хэрриет засеменила из комнаты в коридор,
потирая руки и ухмыляясь. Это звонил Камберленд, и голос его был очень хмурым:
— Мисс Скроуп, если у вас есть стул, тогда держитесь за него.
— А трон не сгодится? — Она подмигнула мистеру Гаскеллу.
— Помните ту картину, что вы оставили нам для... для датировки?
— Да, прекрасно помню.
— Ну вот, произошло нечто жуткое.
*
Рот Чаттертона наполняется слюной, река выходит из своих драгоценных берегов. Живот его
пронзает боль, похожая на колику, но такая жгучая, будто мою печенку и селезенку поджаривают на
огне. Что со мной? Он силится встать с кровати, но агония снова сваливает его с ног, и он в ужасе
катается по постели, уставясь в стенку. О Боже, мышьяк. Он изблевывает содержимое своего
желудка, и одновременно с этим спазмом его тонкие ягодицы обжигает струя кала — о, какой он
горячий — и стекает по бедрам, а вонь смешивается с острым запахом пота, которым залито его тело.
Все покидает меня. Я словно дом, охваченный пожаром. О боже, яд. Я будто таю.
*
Стюарт Мерк протер картину тряпицей, смоченной горячей водой, начав с верхнего правого угла
с тусклой подписью Pinxit Джордж Стед, 1802. И теперь он увидел, что его первоначальный диагноз
оказался верен: на лице телесные оттенки были чересчур ярки — остаток неуклюжей поздней записи.
Свеча, мерцавшая возле четырех книжных томов и проливавшая с одного боку неверный свет на
лицо натурщика, тоже оказалась позднейшим добавлением. И с руками была беда: левая, сжимавшая
манускрипт, была дурно написана, а правая чересчур неестественно замерла над четырьмя томами в
кожаных переплетах. Зато с глазами все было в порядке. Глаза нужно будет сохранить как они есть.
Мерк взял с низкой полки фотоаппарат и начал снимать холст с разных углов: каждый снимок, по
очереди, поможет ему реконструировать картину, пока та не достигнет своей окончательной,
подлинной формы. Внезапный яркий свет от фотовспышки озарил картину как зарница, изменив ее
цвета и отбросив на ее поверхность столько глубоких теней, что она будто пришла в движение. Мерк
опустил камеру и вздохнул.
Трещины оказались не такими глубокими, как он сперва заподозрил, так как большинство их
пролегало по лаку, а не по краске. Поэтому он смешал чистый спирт с водой, чтобы удалить этот
поблекший внешний слой; и когда он медленно втирал раствор в поверхность холста, ему показалось,
что этот только что обнаженный слой краски на миг замерцал в непривычном освещении и воздухе.
Когда лак исчез, сделались видны последовательные слои краски, и Мерк заметил очертания какогото
другого предмета, смутно мерцавшего за свечой и книгами. А внутри лица натурщика тоже едва
различалось другое лицо; это лицо было моложе и, как почудилось Мерку, выражало страдание.
А потом он в панике закричал. Раствор вступал в реакцию со вновь открытым слоем краски. На
поверхности картины образовывались пузырьки и складки, а изображение натурщика, казалось,
содрогается, прежде чем сморщиться, согнуться и рассыпаться на хлопья краски, которые стали
слетать с холста на кафельный пол мастерской Мерка. А пока он в ужасе за этим наблюдал, распад
приобрел собственное ускорение: внешний слой уже отвалился, и теперь трескались и пузырились
различные подмалевки. Лицо натурщика растворилось, превратившись в два лица — старое и
молодое; и по мере того, как на глазах у Мерка краска разлагалась, ее хлопья превращались в сгустки
цвета, падавшие на пол, оба лица представали в виде вереницы все меньших и меньших
изображений, — пока через несколько мгновений не исчезли полностью.
Он бросился к холсту и — не зная, что делать, — снял его с мольберта. Но картина оказалась
слишком горячей: ее края жгли ему руки, и он с криком отшвырнул ее на пол, где она продолжала
корчиться и сотрясаться. Он заткнул уши, чтобы не слышать шепота растворяющейся краски, и стал
смотреть на портрет в последних стадиях его разложения. Через несколько минут от него не осталось
ничего — как ни странно, кроме нескольких букв, составлявших названия книг: теперь эти буквы
словно парили в непостижимом пространстве. Он брезгливо дотронулся до картины ногой, а потом, в
неожиданном припадке злости и негодования, наступил на нее, проткнул холст каблуком и пинком
отшвырнул в угол мастерской.
Всё? Издох?
— прокричал он, утирая рот.
*
родовые муки, мои внутренности разрываются, чтобы вышло дитя, о мама мама. Чаттертон
мечется по запятнанной постели, и агония подымается из пего, словно туман, заполняя чердачную
каморку. Потерпи, о потерпи пока этот припадок не пройдет, но мои руки пригвождены к кровати,
мою плоть отрывают от меня, и я сгибаюсь и ломаюсь. Его лицо раздувается, его веки лопаются от
жара. Я великан в этой пантомиме о Боже спаси меня я таю таю таю
*
Эдвард пережил ночной шторм в океане — бурные валы вздымали свои гребни над его головой,
и повсюду вокруг летели брызги; потом он подошел к краю вулканической бездны, где
путешественники в ужасе всматривались в провалы, зиявшие у них под ногами; потом он вошел в
белую галерею и начал проходить сквозь круг отполированных камней, в центре которого
возвышалась кубическая пирамида из блестящей бронзы; он шел быстро, потому что ему не
терпелось попасть в 15-ю галерею.
Картина по-прежнему висела там: он боялся, что ее спрячут или даже уничтожат после смерти
отца. Но
Чаттертон
висел на прежнем месте, крепко держась на стене, и показался Эдварду еще
более настоящим, чем в прошлый раз, — еще ярче и, пожалуй, даже крупнее. Он подошел к ней
поближе, но вначале не разглядел ничего, кроме фактуры самого холста, защищенного стеклом: он
увидел трещинки, цветные мазки — и почувствовал отвращение. Он знал, что
Чаттертон
был
каким-то образом связан со смертью его отца: он помнил, с каким именно выражением Чарльз
вначале поглядел на эту картину, и он никогда не позабудет его отсутствующе-затравленного вида,
когда тот отвернулся. Так в чем же здесь секрет?
Сложив руки, как это делал его отец, он принялся рассматривать картину, словно это был некий
враждебный, но безмолвный свидетель. Вначале ему показалось, что она не лучше какой-нибудь
фотографии или кадра из фильма — притом это было явное старье. Все цвета были не те. Но он
неотрывно всматривался в изображение, ища разгадку, и постепенно картина обрела некую
пластичность: чердачная каморка показалась Эдварду совсем настоящей, и он заметил, как она
разрастается под его пристальным взглядом. Открытое оконце слегка сотрясалось от ветра, и он уже
собирался шагнуть вперед и закрыть его, как вдруг увидел, что в комнату вошли двое. Они стояли
рядом с телом, и женщина приложила к своему рту и носу платок. Он слышал, как они
разговаривают. Что ж это за напасть, мистер Кросс? Я чую мышьяк, миссис Ангел, видать, с ним все
кончено.
Эдвард до этого старался не вглядываться в человека, лежавшего на кровати, но теперь, все-таки
взглянув, он не мог опомниться от изумления: там лежал его отец. Он протягивал руку к сыну.
Эдвард шагнул вперед и пожал ее, а через миг она снова упала на дощатый пол. Ему казалось, что
отец вот-вот заговорит, но тот был не в силах поднять голову и лишь улыбался. Потом эта картинка
исчезла.
Эдвард трижды моргнул, стараясь не расплакаться. Он не мог сдвинуться с места, а вскоре понял,
что глазеет на отражение собственного лица в стекле, появившееся там, где только что находилось
лицо отца. И теперь Эдвард тоже заулыбался. Он снова увидел отца. Он навсегда останется здесь, на
картине. Он никогда полностью не умрет.
*
Летние мухи в ужасе вылетают через чердачное оконце. Теперь Чаттертон задыхается, что-то
сидит у меня на груди и ликует, запрокинув голову, я — конь, на котором оно скачет. Его тело будто
тянут вверх, а потом глумливо бросают вниз, кровать качается и стонет под его конвульсиями. Но
внезапно он успокаивается. Боль прошла, теперь арктический мороз защищает меня от
ослепительного неба, и глядите — мои члены покрыты снегом. Воздух вокруг меня становится
фиолетовым, фиолетово-розовым и постепенно бледнеет. Так не умирают — так разучаются дышать.
Кажется, будто он в последний раз оглядывает комнату, но это лишь несогласованные движения
умирающего тела: левая рука прижата к груди, правая соскальзывает с кровати, а пальцы сжимаются
в кулак и разжимаются, словно пытаясь схватить клочки исписанной бумаги, разбросанной по полу.
Мощные мышьячные конвульсии перекрутили шею Чаттертона, и он лежит теперь на пропитанной
потом подушке, выгнувшись под неестественным углом. Его левая ступня дрожит, но потом
замирает. Затем — внезапный удар внутри головы, но боли нет, а появляется внезапный
ослепительный поток света.
*
— Итак, все позади. — Филип отвесил почти церемонный поклон Эдварду, который, подумав,
что наступил чрезвычайно важный момент, в ответ тоже поклонился. — Я отослал все рукописи в
Бристоль. — Филип, уйдя от Хэрриет, сразу же отправил их по почте мистеру Джойнсону. Он даже
не хотел прикасаться к ним.
— А картина? — Вивьен явно была довольна.
— А картина уничтожена.
— Ур-ра! — Эдвард вскочил и принялся скакать вокруг Филипа, тузя его и бодая. — Чаттертон
умер! Чаттертон умер! — Потом он вдруг остановился и, сунув палец в ухо, подошел к матери. — А
как же тот, другой?
— Какой другой, Эдди?
— Ну тот, хороший. Которого не надо убивать.
— А другого нет, Эдди. Была только одна картина.
Он взглянул на мать почти с жалостью, но ничего не сказал. Но Вивьен больше занимали
новости, которые принес Филип.
— А что мистер Джойнсон сказал насчет картины?
Филип улыбался, радуясь успокоенному выражению на ее лице.
— По-моему, он был доволен. Да и Хэрриет обрадовалась. Не знаю уж, почему.
После телефонного разговора с Камберлендом Хэрриет вернулась в комнату и сказала Филипу:
— Картины с нами больше нет. Она перешла в мир иной. — Она осенила себя крестным
знамением и рассмеялась: — Знаете, Филип, у меня иногда бывают мысли, слишком глубокие для
слов. Или это слезы? Уж и не могу вспомнить.
— Так значит, все и вправду позади, — сказала Вивьен. — Наконец-то.
Они обычно ужинали втроем, а сегодняшний вечер Филип решил отпраздновать, прихватив с
собой две бутылки кьянти.
Эдвард выглядел особенно счастливым и за обедом, состоявшим из спаржевого супа, спагеттиболоньезе
и мороженого с малиновым сиропом, настойчиво просил вина. Под конец у него вокруг
рта образовались широкие круги от вина и от мороженого.
— Ты похож, — сказала ему мать, — на брайтонский леденец.
Со смехом заверещав, он убежал к себе в спальню, а через несколько минут оттуда раздался
крик:
— Филип! Филип! — Тот вошел к нему в комнату и увидел, что Эдвард уже в постели. — Филип,
— сказал он спокойно, — ты расскажешь мне сказку? — Филип рассказал ему очередную сказку, и
вскоре ребенок уснул.
Филип возвратился в переднюю комнату, где на диванчике сидела Вивьен, поджав под себя ноги.
— Грош им цена, — сказал он.
— Я думала о Чарльзе. — И Филип покраснел: — Да нет, я не о том. — Она немного помолчала.
— Бедный Чарльз. Как жаль, — добавила она, — что все так закончилось.
— Ты про рукописи?
Она кивнула.
— Ведь по-своему он был прав? Мы все в это верили. — В наступившей тишине были слышны
голоса в квартире наверху. — Я бы не хотела, чтобы все это так и забылось, Филип. Столько труда
понапрасну.
— Но как же... — Казалось, он глядит куда-то вдаль, так и не докончив вопроса, но на самом деле
он смотрел на стул, где когда-то сидел Чарльз. Это был не пустой угол: он все еще ощущал там
присутствие своего друга, словно он витал где-то в воздухе, пребывая в мыслях о Чаттертоне,
которые Чарльз оставил в этой комнате. Его вера была чрезвычайно важной. Пусть бумаги на
поверку оказались подделками, а картина — фальшивкой: зато чувства, которые они пробудили в
Чарльзе, а теперь и в Вивьен, по-прежнему были важнее всякой реальности. — Знаешь, — сказал он
мягко, — об этом и не нужно забывать. Мы можем сохранить эту веру. — Он взглянул на Вивьен и
улыбнулся: — Самое главное — это то, что сотворило воображение Чарльза, и за это нам следует
держаться. Это ведь не наваждение. Воображение никогда не умирает.
— Да-да, — сказала она. — Пусть оно живет и дальше. — Она посмотрела на Филипа своими
блестящими глазами, ожидая, что он завершит свою мысль. Но он не знал, как продолжить: он
почесал бороду и стал глядеть в пол. — Филип, — сказала она. — Ну-ка, рассказывай.
— Ты знаешь, — отвечал он, вначале медленно подбирая слова, — что когда-то я пробовал
писать? Жизнь казалась мне такой таинственной: все было связано и в то же время существовало
порознь. Помнишь, я рассказывал тебе об этом? — Она кивнула. На следующий день после той
прогулки в сосновой чаще между ними состоялся разговор, когда Филип, желая утешить ее,
признался ей в собственном ощущении неполноценности и утраты; он рассказал, что и его смущает
мир, в котором не просматривается сколько-нибудь значимого порядка. Все как будто просто
случается, сказал он тогда, и нет даже никакого ускорения. Есть всего лишь — ну, всего лишь
скорость. И если начинаешь прокручивать что-либо назад, пытаясь установить причину и следствие,
или побуждение, или значение, — то оказывается, что все лишено настоящего начала. Все просто
существует. Все просто существует, чтобы существовать. И после этого разговора Филип с Вивьен
как-то сблизились. — И помнишь, — говорил он теперь, — я тебе рассказывал, как я читал разных
романистов, чтобы понять — а почувствовал ли кто-нибудь из них тоже эту тайну? Но нет — никто.
И никто, по-видимому, не чувствовал, как это странно — что жизнь протекает именно так, а не как-то
иначе. Я говорил тебе об этом? — Она, не ответив, ждала, что он скажет дальше. — Тогда я
попробовал сам написать роман, но ничего не вышло. Понимаешь, я продолжал подражать другим
людям. По-настоящему мне и нечего было сказать тогда, зато теперь... — Он помедлил. — Но теперь,
вот с этим... с этой теорией Чарльза... я бы мог...
Вивьен поднялась с дивана и захлопала в ладоши.
— Замечательная мысль! Как раз этого он сам бы и хотел!
— Разумеется, — сказал он, снова приняв серьезный вид, — я должен рассказать все это посвоему.
О том, как Чаттертон мог бы прожить долгую жизнь.
— Рассказывай об этом, как тебе нравится. Это будет замечательная книга!
— И знаешь, — сказал он, улыбаясь ее воодушевлению, — в конце концов, я бы, может быть,
нашел собственный стиль.
Эдвард, проснувшись от внезапного шума, вошел в комнату и удивленно остановился у двери,
видя, что Филип с Вивьен обнимаются. Филип заметил его и нежно от нее отстранился.
— Может быть, — спросил он, — я слишком много себе позволяю? Может быть, мне лучше
сначала повидаться с Хэрриет Скроуп?
— Нет! — воскликнули в один голос Эдвард и Вивьен.
*
поток света вокруг него его сердце бьется как пустой барабан и Чаттертон куда-то уносится; он
смотрит на деревянные доски пола и вот, в его опийной грезе, пол растворяется и безграничное небо
вращается под ним. Он покинул свою кровать и его страх перед мышьяком остался позади и ах он
летит. Летит к Св. Марии Редклиффской и эта церковь — его отец, лежащий на подстриженной
траве, опершись на локоть и зевая, а над ним катится солнце. Летит через портал и через западную
дверь, внезапный холод от древних камней меняет фиолетовый цвет на аквамариновый — а это цвет
грез. Железная щеколда щелкает за ним, и раздается вечное эхо. Летит в церковь и впервые видит ее
огромное внутреннее пространство. Летит мимо колонн и винтовых лестниц, мимо изможденных
ликов святых и обломанных грифоньих когтей, мимо верхних арок и мимо испещренной выбоинами
лепнины. Летит между сводчатыми перекрытиями и прошитым свинцом потолком, между
огромными пыльными потолочными балками. Летит среди узких уступов галерей, а по обеим
сторонам от него — пропасти и пещеристые провалы. Церковный неф превратился в гигантскую
равнину из плоского камня, и, взглянув вниз, он видит собственного монаха, Томаса Роули, с
выстриженной тонзурой на голове, протягивающего к нему руки. Они смотрят друг на друга с
большого расстояния, и в вечности этого взгляда свет между ними сгорает и разлагается.
Падение — и Чаттертон спускается по лестнице из древнего камня, а по другой стороне
навстречу ему поднимается молодой человек; и он все время идет по этой лестнице, и все время
проходит мимо него, и молодой человек все время показывает ему куклу, которая у него в левой
руке. Падение, и Чаттертон стоит возле молодого человека, склонившего голову от боли; за ними
фонтан, и фонтан этот вечно журчит. Падение, в церковный неф, где далекие фигуры пытаются
дотянуться до него, а он ждет с распростертыми руками. Мальчик-идиот, гидроцефал; мастер поз;
тотхиллская проститутка; половой с Шу-Лейн; аптекарь, несущий дары. Каждый из них поочередно
показывается из тени и здоровается с ним, называя его по имени:
Томас Чаттертон
. Он же
приветствует каждого с гордостью и важностью, а затем преклоняет колена на каменном полу нефа.
Поэты — в юности витаем мы в мечтах, — взывает он к ним над бесконечной пропастью, — в конце
ж подстерегают нас безумие и страх
.
Настает тишина, которую больше ничто не нарушает, и теперь, подняв взгляд, он видит перед
собой изображение, обрамленное розовым светом. Оно еще только складывается, и на протяжении
веков он созерцает самого себя на кровати в мансарде, оконце, приоткрытое за ним, розовый кустик
на подоконнике, дым, поднимающийся от свечи, и это всегда будет так. Значит, я не до конца умру. К
нему присоединились те двое — молодой человек, который проходил мимо него по лестнице, и
молодой человек, который сидит со склоненной головой у фонтана, — и молча встают рядом с ним. Я
буду жить вечно, говорит он им. Они берутся за руки и кланяются солнцу.
А когда на следующее утро находят его тело, Чаттертон все еще улыбается.
Закладка в соц.сетях
