Жанр: Драма
Чаттертон
...рыгнуть на боковой столик, где была разложена всякая
вкуснятинка
.
— Чудесный денек, Хэрриет? Апрель и ласка теплых ливней.
— Ты это брось, — Хэрриет обращалась к коту.
— Да нет. Правда.
— Я знаю, что правда. — Она попыталась объясниться: — Я просто разговаривала тут с
мистером Гаскеллом.
— И он вам об этом рассказал?
Хэрриет громко расхохоталась, но потом резко остановилась.
— Чарльз, милый, мне нужно с тобой поговорить. — Она заколебалась, потому что не могла
сразу решить — стоит ли ей упоминать о своей встрече с Вивьен накануне, поскольку собиралась
действовать, как они с ней сговорились. — Я думаю, нам можно некоторое время попочивать на
лаврах. А мемуары подождут, как ты думаешь? Мы сейчас оба такие усталые.
— Усталые?
— Ну да, утомленные, изможденные, заморенные, зачуханные, затраханные. — И потом
добавила: — Разумеется, я все равно буду тебе платить.
Чарльз так упивался своей неожиданной способностью писать о Чаттертоне (последние
несколько дней он только и делал, что смотрел в окно или спал), что он едва прислушивался к ее
словам.
— Как хотите, Хэрриет, это уж вам решать.
— Думаю, что да. — Она снова поколебалась. — А как там с Чаттертоном?
— Ах да, кстати говоря... — Чарльз заулыбался Эдварду, который, заслышав перемену в
отцовском голосе, вернулся в комнату. Он поманил сына и обвил его рукой за плечи, продолжая
разговаривать с Хэрриет. — Кстати говоря, я задумываю торжество. Я почти что начал. Шпинат.
Закончил. Я почти что закончил. — Он теснее обнял Эдварда, когда сын попытался вырваться.
— Хорошая новость.
— Я подумываю об ужине в местном индийском ресторане. В пятницу, на той неделе.
— Буду. Обожаю все острое. — Хэрриет высунула язык в отвращении. — Люблю, когда жжется.
Эдвард уже вырвался из объятий отца, и теперь, чувствуя его возбуждение, маршировал по
комнате и выкрикивал:
Пятница, тринадцатое! Пятница, тринадцатое!
Но он притих, когда Чарльз,
положив телефон на место и вернувшись к своему столу, чуть слышно застонал. Слова, которые он
недавно старался глубоко врезать в бумагу, куда-то исчезли, оставив лишь несколько дыр и полосок;
все его мысли о Чаттертоне испарились. С намеренной неспешностью он вынул из ящика другую
ручку; аккуратно положил чистый лист бумаги на стол; спокойно уселся на стул; и все это время он
силился вспомнить — что же он успел записать.
Чаттертон
, — написал он, а затем остановился. На
улице играли дети; они выкрикивали словечки, словно взлетавшие вверх, к солнцу. Старый дом
дрожал под тяжестью собственного веса.
Когда Чарльз поднял глаза, он увидел, что возле его стола стоит Эдвард; должно быть, он опять
уснул.
— Привет, детка. В чем дело?
Некоторое время оба молчали.
— Пойдем прогуляемся, пап. — Он крепко прижал к бокам руки, а потом повторил выражение,
которое часто слышал от матери: — Нам нужно подышать свежим воздухом.
Он зашагал обратно в свою комнату, и Чарльз пошел за ним; тогда-то он и увидел, что на кровати
лежит Чаттертон.
Когда первый миг слепого ужаса миновал, он понял, что это портрет Чаттертона: должно быть,
пока он спал, Эдвард взял картину с прежнего места за письменным столом и водрузил сюда, поверх
кровати. Он уже приготовился забрать картину, как вдруг сын поднял руку и остановил его.
— Я хотел, чтобы он уснул, — сказал он.
Чарльз по-настоящему заинтересовался.
— А почему он должен засыпать?
— Потому что он смотрел на тебя.
— Откуда ты знаешь?
— Разве ты не видишь? — Эдвард указал на портрет, и Чарльз на миг ощутил тревогу. — Разве
ты не видишь, что он старается тебе навредить?
Чарльз подошел к холсту и отвернул его изображением к стене.
— Он не может мне навредить. Он умер.
— Откуда ты знаешь, папа? — Эдвард говорил медленно, словно его отец был ребенком,
которого ему приходится убеждать очень ясными доводами. — Он ведь жив на картине, правда?
— Видеть — значит верить, — сказал Чарльз почти что самому себе. Он схватил Эдварда за
руку. — Знаешь что? Давай так условимся: если я покажу тебе картину, где он мертв, тогда ты мне
поверишь?
Эдвард засомневался, подозревая, что в этом вопросе таится ловушка.
— Ну, может быть.
— Давай же. Так и договоримся. — Его отец был очень настойчив. — Тогда ты поверишь, что он
действительно умер?
Эдвард взглянул сначала на холст, потом на отца:
— Идет.
— Ну хорошо, Эдвард Неуверенный, тогда отправляемся в путешествие.
*
— Нет, это правда, Эдди. Твои волосы могут вставать дыбом. — Они вели серьезную дискуссию,
сидя на верхнем этаже автобуса, который вез их к галерее Тейт. — Когда ты пугаешься, маленькие
мышцы у корней волос сокращаются. И тогда волосы выпрямляются и встают дыбом. Смотри.
Сейчас я тебе покажу. — Чарльз завращал глазами, пытаясь усилием воли приподнять свои волосы;
он и в самом деле почувствовал, как его скальп дрожит от напряжения. Но затем под черепом
появилось и какое-то более неприятное ощущение, и он быстро откинулся на спинку сиденья.
— Получилось! — Эдвард пришел в возбуждение. — Ты их поставил дыбом! — Они
приближались к реке со стороны Оукли-стрит, и, когда автобус, повернув за угол, выехал на
набережную Челси, Эдвард прижался лицом к запачканному окну. — Пап, посмотри-ка на этот мост!
Он движется! — Дул сильный ветер, и мост Альберта слегка раскачивался между берегами. — Ведь
это же опасно?
Чарльз и сам заметил, каким хрупким кажется мост: он как будто собирался рухнуть, грозя вотвот
треснуть или сломаться от напряжения, и внезапно Чарльзу представилось, как автомобили и
пешеходы беспомощно падают в воду.
— Не говори глупостей, — сказал он сыну. — Разумеется, это не опасно. Ничего не случится.
Он оглянулся, как будто оправдываясь, на молодого человека, который сидел сбоку от них. Тот
был одет в оливково-зеленый пиджак и расклешенные коричневые брюки, и эта старая, поношенная
одежда болталась на нем столь неуклюже, что можно было подумать, будто она досталась ему от
кого-то другого. У него были длинные прямые волосы и слегка вытаращенные глаза, благодаря чему
создавалось впечатление, будто он вечно пребывал в состоянии удивления или потрясения. Казалось,
он улыбался какой-то своей потайной шутке, но, заметив интерес Эдварда к мосту, он сказал:
— А ты знаешь, когда его построили, а? — Эдвард покачал головой. — В 1873 году. Этот мост
состоит из четырехсот отдельных металлических деталей, и каждую деталь изготовили в
Боултеровской Литейной в Бирмингеме. Его строительство заняло два года и обошлось в семьдесят
тысяч фунтов. — Казалось, ему доставляло такое же огромное удовольствие делиться своими
познаниями, что и обладать ими. — Это стало частью великих улучшений. Знаешь, было время, когда
вся эта местность представляла собой настоящую пустошь. Сюда приходили бедняки в поисках угля
или дров. Им же надо было чем-то топить. — У него была любопытная подкупающая улыбка, но
Чарльз заметил, как нервно он теребил свои обтрепанные манжеты, пока говорил. — А речные берега
были непролазными топями, хотя самые пропащие бедняки все-таки умудрялись здесь жить. Надо ли
скупиться на благословенья? — Он серьезно взглянул в глаза им обоим. — Вот моя остановка. Всего
доброго.
— Надеюсь, мы еще увидимся, — сказал Чарльз.
Когда автобус снова тронулся, он поглядел вслед молодому человеку в заношенной одежде с
чужого плеча, который зашагал к массиву муниципальных жилых домов возле реки.
— Этот человек хорошо знает историю — да, папа?
— Да, хорошо. — И он сразу представил себе, как тот, наверное, всю свою жизнь смотрит на этот
мост из окна. — Некоторым людям нравится история. — Потом, к смущению сына, он обвил его
рукой и обнял. — Здесь так уютно, правда? Как в самолете, когда летишь над облаками. — Он
собирался сказать что-то еще, но тут увидел, что слева уже показалась галерея Тейт. — Пошли, Эдди!
Хватит мечтать. — Он с воодушевлением спрыгнул с места: — Мы приехали.
Но когда они подошли к ступенькам галереи, Чарльз замешкался: казалось, ему не хотелось
входить внутрь здания. Тогда Эдвард уперся руками в его спину и принялся подталкивать его вверх.
Зато, как только они очутились в вестибюле, выяснилось, что Чарльз знает дорогу.
— Ну вот, — сказал он. — Сначала нам надо пройти через XIX век.
Эдвард не совсем понял, что отец имеет в виду, но последовал за ним в первую галерею; справа
от него протянулись кривые улочки и ряды беленых домиков с розовыми ставнями и серыми
крышами, а на стене слева мерцали пурпурно-изумрудные пейзажи. Впереди он уже видел маленькие
комнатные интерьеры, иногда открывавшиеся в сад, где цветы словно насыщали красками воздух; а
внезапно повернув, он увидел блестящую поверхность озера, в которой спокойно отражался
вечерний свет. Чарльз уже исчез за поворотом, и Эдвард поторопился его нагнать; его ботинки
поскрипывали по зеленому мраморному полу. Его отец стоял посреди галереи, увешанной очень
крупными полотнами, и Эдвард взял его за руку; теперь и взрослого, и ребенка окружали ущелья,
овраги, пропасти и буйные океаны.
— Это здесь, папа? — прошептал мальчик.
— Да нет еще. — Чарльз медленно повернулся, завороженный этими образами погибели.
Казалось, яростные краски отделяются от холста и плывут навстречу ему. — Нет. Нам нужно
забраться еще глубже.
— Еще глубже?
— Нам нужен Чаттертон.
Однако Чарльз и не подумал сдвинуться с места; он остался стоять, рассматривая картины, и
тогда Эдвард направился к музейному служителю.
— Простите пожалуйста, вы не могли бы сообщить мне о Чаттертоне?
Служитель взглянул на задумчивого и встревоженного ребенка.
— Это картина?
— Думаю, что да.
Тот окликнул своего коллегу, прохаживавшегося у дверей:
Чаттертон?
А он, в свою очередь,
крикнул другому:
Чаттертон?
, пока этот вопрос не зазвучал эхом внутри белых стен. Когда таким
же образом пришел ответ, Эдварда направили в 15-ю галерею — дальше по правой стороне, потом
четвертая слева. И он вернулся к отцу, снова взял его за руку и повел вперед.
Они прошли мимо выставки портретов, и в первом зале недавних приобретений Чарльз заметил
крупные человеческие фигуры в различных задумчивых или беспокойных позах: одни сгибались под
тяжелой ношей, другие сидели заброшенные и отчаявшиеся. В следующем помещении он увидел
портреты XVIII века, где плотные и основательные фигуры людей господствовали над пейзажем,
словно деревья; в третьем зале показались лица из XVII века, выглядывавшие из темных углов
филенчатых интерьеров или улыбавшиеся в тени. В каждом лице Чарльз видел жизнь и историю; ему
не хотелось покидать мир, в котором его собственное лицо было их спутником.
Они дошли до 15-й галереи, и Эдвард обернулся к отцу, который опять замешкался:
— Пошли, пап. Это уже наша.
Чарльз сделал глубокий вдох и быстро прошел мимо сына; даже не взглянув на другие полотна,
он направился прямиком к картине, висевшей на дальней стене. Эдвард пошел за ним и увидел
человека, лежащего на кровати со свесившейся до самого пола рукой.
— Вот он. — Чарльз наклонился и прошептал: — Теперь ты мне веришь? — Он указал на
подпись под холстом:
Чаттертон. Кисти Генри Уоллиса. 1856 г.
.
Но сам Чарльз пока не хотел глядеть на изображенное тело. Вместо этого он выглянул из
чердачного оконца на Брук-стрит — на дымящиеся крыши Лондона; он рассмотрел стоявшее на
подоконнике растеньице, тонкие прозрачные листья которого слегка сворачивались на холодном
воздухе; он заметил потухшую свечку на столе, и его взгляд поднялся выше, вдоль струйки ее
угасающего дыма; он медленно повернул голову к деревянному сундуку с откинутой крышкой, а
затем принялся считать клочки бумаги, разбросанные по дощатому полу. И лишь после этого он
наконец взглянул на Томаса Чаттертона.
Но кто это стоял у изножья кровати, отбрасывая тень на тело поэта? А там лежал Чарльз, крепко
стиснув левую руку на груди, а правую бессильно свесив на пол. Он почувствовал на лице дуновенье
ветерка из открытого окна и открыл глаза. Он поднял взгляд и увидел, что над ним стоит Вивьен, и
лицо ее в тени возле чердачного окна. Она плакала.
— Это не наше лицо, — говорил Эдвард. — У нас другое лицо!
— Да нет. — Чарльз слегка покачивался и поэтому, ища опоры, положил руку сыну на плечо.
Ему было трудно дышать, и некоторое время он не мог говорить. — Да нет. Это Джордж Мередит.
Он позировал художнику. Он притворялся Чаттертоном.
— Значит, он еще не умер! — торжествовал Эдвард. — Чаттертон не умер! Я был прав!
— Нет, — мягко сказал Чарльз. — Он еще не умер.
*
Роман французский этот не по нраву? Отчего?
Ты неестественным его находишь...
Ужели? Милый мой, все это жизнь:
А жизнь, как говорят, достойна Музы.
Современная любовь. Сонет 25. Джордж Мередит
— Как это может быть неестественным? — Мередит достал носовой платок из кармана своих
лиловых брюк и накрыл им лицо. Теперь его голос слегка приглушала ткань. — Теперь ты видишь
общие для человеческого рода черты, свободные от индивидуального выражения. Так как же маска
может быть неестественной?
— Но мне как модель нужен ты. Именно ты. Твое лицо. — Уоллис зажмурился, когда в комнату
хлынул зимний солнечный свет и эмалированные китайские вазы на каминной полке внезапно
полыхнули огнем.
— Мое лицо, но не я сам. Мне ведь нужно быть Томасом Чаттертоном, а не Джорджем
Мередитом.
— Но это будешь именно ты. В конце концов, я могу писать только то, что вижу. — Ища
поддержки, Уоллис взглянул на Мэри Эллен Мередит, но та в эту минуту казалась рассеянной: она
изучала собственную ладонь, сжимая и разжимая кисть правой руки.
Мередит рассмеялся и поднялся с дивана, на котором лежал раскинувшись.
— И что же ты видишь? Реальное? Идеальное? Как ты узнаешь, в чем разница? — Они оба
спорили так весь день, и, к большому неудовольствию Мэри Эллен, ее муж не желал прекращать этих
споров. — Когда Мольер создал Тартюфа, французский народ неожиданно обнаружил этого
персонажа возле каждого семейного очага. Когда Шекспир выдумал Ромео и Джульетту, весь мир
научился любить. Так где же здесь реальность?
— Значит, так ты смотришь и на собственную поэзию, если я правильно понимаю? — Говоря
это, Уоллис не мог удержаться от того, чтобы снова не взглянуть на Мэри: на ее волосы, щеку и
плечо так ложился свет, что она напомнила ему один из образов Джотто, чью живопись он совсем
недавно изучал в Истории Турнье.
— Вовсе нет. Я не мечу так высоко. Все, на что я могу притязать, — это лишь замкнутая
комнатка, тесное пространство для наблюдений, где я даю волю своему перу. Разумеется, существует
некая реальность...
— Ага! Теперь ты запел по-другому!
— ...Но — собирался я добавить — отнюдь не такая, которую можно изобразить. Не существует
таких слов, которые могли бы определить неопределенный предмет. Горизонт. — Мередит снова
растянулся на диване и, казалось, принялся всматриваться в свою жену. Она ответила ему кратким
взглядом.
— Мой муж гораздо более высокого мнения о своей поэзии, нежели желает показать нам, мистер
Уоллис. Он весьма горд.
— Да, Уоллис, почему бы тебе это и не изобразить? Гордыня, Гибнущая в Чердачной Каморке. В
самый раз для Королевской Академии. Или поместил бы это туда, к прочим правдивым выдумкам. —
Мередит указывал на книжный шкаф черного дерева, уже украшенный группами персонажей Чосера,
Боккаччо и Шекспира.
Нет, — подумал Уоллис, — она творение не Джотто, а скорее Отто Рунге71
.
71 Филипп Отто Рунге (1777-1810) — немецкий художник, близкий неоклассицизму. Большую
часть его творчества составляют портреты.
— Мне пора, — сказал он мягко. — Я должен начать работу, пока не стемнеет.
Мэри поднялась со стула, и ее платье ярко-синего цвета взметнулось вокруг нее волной, будто
она была некой богиней, выходившей из Средиземного моря.
— Джордж, ты должен проводить мистера Уоллиса до остановки. Иначе он заблудится в этом
тумане.
— В каком еще тумане, дорогая?
Она позвонила в колокольчик, чтобы слуга принес Уоллису его Ольстер72, а пока они ждали,
Мередит подпрыгивал на ковре позади них; он делал невидимым мечом выпады в спину своего
друга.
72 Ольстер — длинное и просторное пальто (первоначально — из особой ирландской шерсти).
— Нет, я уж не дам ему остановки, — сказал он. — Вот, получай, и еще, и еще.
*
Они оба вышли из дома на Фрит-стрит, и пока они медленным шагом шли к остановке кэба,
Уоллис заметил, что Мередит утратил ту искусственность манер, которую он сохранял в присутствии
жены. Он стал рассказывать о каких-то картинах художников Назорейской школы73, которые видел
накануне в Сент-Джеймской галерее, и Уоллиса поразило его воодушевление.
73 Назореями называли членов Братства Св. Луки — группы, основанной в 1809 г. несколькими
молодыми немецкими художниками (Ф. Овербеком, Ф. Пфорром и др.), мечтавшими вернуться к
средневековому духу в искусстве и выступавшими против господствовавшего в XVIII веке
неоклассицизма. Они преклонялись перед мастерами позднего Средневековья и раннего
Возрождения и отвергали позднейшую живопись. Назореями их прозвали сперва в насмешку над их
нарочито библейским обликом. Эта группа предвосхитила появление в Англии прерафаэлитов в
середине XIX века.
— Я люблю детали, — сказал Мередит, когда они повернули на Сохо-Сквер. — Терпеть не могу
пышные эффекты, разве что они проистекают из мелочей. Стэнфилды и Маклизы74 — это сущий
театр, сущий Диккенс на холсте. — Лучи закатного солнца в последний раз касались теплой коры
деревьев, стоявших на площади, а на серый камень окрестных домов лился мягкий свет. В воздухе
висел смутный туман, но, казалось, он лишь расширял свет — как будто его молочные прожилки
разрастались вовне и превращались в дым. В одном из домов сверкали две высокие оконные рамы, и
Мередит указал на них другу: — Это и есть то, что ты называешь электротипированием?
74 Дэниел Маклиз (1806-1870) — ирландский художник, создатель исторических полотен.
Прославился прежде всего серией литографических портретов современных знаменитостей и двумя
масштабными фресками, выполненными им в Королевской галерее в Палате лордов.
Уоллис где-то витал мыслями, и он лишь с некоторым усилием уловил последнюю ремарку
друга.
— Дает вполне кейповский эффект75, правда? — Некоторое время они шли молча, а потом
Уоллис прибавил: — Видишь, как в сумерках все цвета меркнут, переходя друг в друга. — Он указал
на клочок оберточной бумаги, который ветер носил между деревьями: — При таком освещении
только синий и белый сохраняют свою яркость.
75 Альберт Кейп (1620-1691) — голландский живописец эпохи барокко, прославившийся
мирными сельскими пейзажами, для которых характерна поэтическая трактовка света и атмосферы.
— Да, милый Генри, все меркнет. — Замогильный тон Мередита рассмешил их обоих, но затем
он добавил тем же траурным голосом: — И, думаю, это правда, что мы видим природу глазами
художника.
— Ну, только если ты довольствуешься копированием. Но погляди-ка, — Уоллис взял Мередита
под руку, и они пересекли площадь, — замечаешь, как свет, просачиваясь сквозь листья, становится
голубым? Никому еще не удавалось запечатлеть этот эффект на холсте. Опиши его в стихотворении,
Джордж, и он — твой.
— Я уже перестал понимать, что такое мое или чужое.
У стоянки на Оксфорд-стрит ждал один-единственный кэб, и дыхание лошади явственно
окутывало клубами пара сгорбленную фигуру извозчика.
— В Челси! — крикнул Мередит, захлопнув дверцу за своим другом.
Кэбмен, посасывавший глиняную трубку, лишь на миг обернулся, а потом взмахнул кнутом.
Мередит взглянул на Уоллиса через приоткрытое окошко.
— Разумеется, все это — наваждение, — сказал он. — Искусство — всего лишь еще одна игра.
— Но Уоллис снова думал о Мэри Эллен Мередит; он посмотрел на ее мужа, не слыша, что тот
говорит, а потом лошадь умчала его прочь.
Когда Мередит остался в одиночестве, с его лица сбежали краски, и он отошел от остановки кэба
с озадаченным видом. Ему пока что не хотелось возвращаться домой, и он отправился побродить по
Оксфорд-стрит. В сгущавшейся темноте лица прохожих казались более четкими, а их одежда и
телодвижения, казалось, рассказывали ему историю жизни этих людей, словно умоляя понять их.
Город превратился в один просторный театр — однако не театр его воображения, а театр Астли76
или Ипподром — безвкусный, кричащий, удушающий, реальный. Он наткнулся на оброненный
газовый рожок, приготовленный для того, чтобы в него вставили ламповый фитиль, и двое
мальчишек заверещали от восторга.
Узнаёт тебя мамаша?
— выкрикнул вслед ему один из них, а
второй подхватил припев:
Что с твоей ногой-бедняжкой?
Мередит рассмеялся вместе с ними, а
затем, неожиданно развеселившись, вытащил из кармана несколько мелких монеток и швырнул их
мальчуганам. Они принялись елозить по мостовой, нашаривая мелочь, а он легкой походкой вернулся
на Фрит-стрит. Однако на углу он замедлил шаг и принялся нарочито насвистывать, приближаясь к
своему дому.
76 Филип Астли (1742-1814) — английский театральный антрепренер, в 1770 г. основавший в
Лондоне так называемый
Амфитеатр Астли
— первую современную разновидность цирка. Там
выступали наездники, канатоходцы, клоуны. В 1794 г. театр попал под покровительство принца
Уэльского и герцога Йоркского и стал называться Королевским амфитеатром искусств.
Едва заслышав шаги мужа, Мэри подошла к камину в форме греческой вазы, а когда он вошел в
комнату, осталась стоять к нему спиной.
— Что это ты делаешь? — спросил он. Но спросил очень мягко.
— Ничего. — Потом она добавила: — Я думала.
— И о чем же ты думала, драгоценная моя?
— Не знаю. Не могу вспомнить. — Она по-прежнему стояла к нему спиной, и в этот миг он
понял, что в действительности очень плохо знает ее. За окном по улице проскакали две лошади, и она
с улыбкой повернулась к нему. — Я думала об этом, — сказала она. — Я думала о звуке.
*
Этот миг и припомнился Мередиту две недели спустя, когда он получил письмо от Генри
Уоллиса. За завтраком он прочел его Мэри:
—
Мой дорогой Мередит, надеюсь, ты все еще жаждешь позировать мне
. (Стилист он
никудышний, дорогая, но можно я продолжу?)
Я зазываю тебя столь скоро после нашей
conversazione77, потому что удача весьма мне улыбнулась. Помнишь Питера Трэнтера, который както
раз присутствовал на нашей пирушке в Голубых Шестах? Это он тогда утопил в Темзе свой жилет,
если припоминаешь...
— Тут Мередит прервался, чтобы посмотреть, доставило ли его жене
удовольствие это отступление, но та лишь приподняла брови. — Такова мужская жизнь, моя дорогая,
— проговорил он, но отнюдь не извиняющимся тоном. Затем он вернулся к письму: —
И вот
случилось так, что несколько вечеров тому я имел с ним беседу, и совершенно случайно он сообщил
мне, что его закадычный друг, некий Остин Дэниел, этот Дэниел — художник-декоратор у Астли,
возможно, тебе небезызвестен. Это он использовал микеланджеловские фигуры для пантомимы
Зачарованного Дворца, а владелец сказал, что они слишком малы. Но я уклоняюсь в сторону (да,
дорогой Уоллис, уклоняешься). Так или иначе, вдруг выясняется, что этот самый Дэниел нанимает
теперь ту самую комнату, где скончался Чаттертон. Я попросил Трэнтора немедленно зайти к нему,
дабы спросить, могу ли я использовать это помещение pro re,78 на что Дэниел охотно согласился.
Мой дорогой Мередит, не сомневаюсь, ты поймешь, сколь это важно, и, кабы я был уверен, что ты
по-прежнему готов мне позировать, — я убежден, что смогу создать произведение, которое окажется
достойным тех идеалов, о коих мы с тобою говорили. Настоятельно прошу тебя, отошли мне сегодня
же свой ответ. Мое почтение миссис Мередит, которую, смею надеяться, можно будет уговорить
вместе с нами посетить роковое жилище Чаттертона. Твой покорнейше, Генри Уоллис
.
77 Беседы (итал.).
78 Зд.: в качестве нужного предмета (лат.).
Мередит отложил письмо в сторону.
— У него подпись с росчерком.
— А что это за идеалы, о которых он упоминает? — Мэри уже собиралась встать из-за стола, но
помедлила, ожидая ответа.
— Ему хочется быть современным. Ему хочется изобразить какой-то новый мир. Видишь ли, у
бедняги Уоллиса куча фантазий.
— Хотелось бы, — невозмутимо ответила Мэри, — чтоб и у тебя хоть какие-нибудь имелись.
*
Мередит взбирался по лестнице дома на Брук-стрит в Холборне, следуя за горничной, которая
открыла ему дверь.
— Смотрите под ноги, сэр, — прокричала она (хотя он шел за ней по пятам). — Где-то здесь
зазор между досками. Можете здорово грохнуться. — Мередит засмеялся, и она подпрыгнула. — Ах,
сэр, — выговорила она, — я и не знала, что вы так близко. — Она с хихиканьем побежала вперед, и
вот уже
...Закладка в соц.сетях
