Жанр: Драма
Чаттертон
...отеки и (думая, что его
отсутствие уже могли заметить) с опущенной головой, глядя на голубой линолеумный пол, быстро
прошел к своему столу. Там лежало несколько новейших поступлений, которые ему предстояло
занести в каталог, и по мере того, как он постепенно погружался в работу, его тревога унималась.
Библиотека была не совсем спокойным местом, но давала ему некое зыбкое убежище, и он успел
привыкнуть к звукам шагов, кашля и случайного шепота и бормотанья, которые производили
читатели, являвшиеся сюда в дневные часы. И разве стал бы он, знавший, какое удовольствие
доставляют книги, отказывать в нем другим?
В справочном отделе на одном из зеленых пластиковых стульев сидел бродяга и, быстро
переворачивая страницы словаря, высоким голосом быстро разговаривал сам с собой. (Интересно,
подумал Филип, может, он делал так в детстве?) Пожилая женщина в коричневой шали, наброшенной
на плечи, стояла на коленях на полу в отделе беллетристики; перед ней были раскрыты две книги, но
спутанные лохмы все время лезли ей в глаза, и она со стоном откидывала их назад. Впрочем,
библиотечные служащие давно привыкли к ее присутствию и не пытались вмешиваться. Рядом со
столом Филипа располагался длинный читательский стол, у одного края которого всегда сидел
молодой человек с ярко-рыжими волосами; он опирался о стол локтями (на рукавах его пиджака
ткань была истерта до дырок) и, как обычно, сидел, уставившись в нераскрытую книгу. Как-то раз
Филип спросил у него, не хотелось бы ему почитать что-то особенное, и тот очень спокойно ответил:
Да, в общем, нет
. И все же он являлся сюда каждый день. И запах в библиотеке стоял все время
один и тот же — кислый душок ветхой одежды, смешанный с острой вонью немытых тел; как
выразился однажды главный библиотекарь, эта смесь составляла
общественный пар от людского
супа
. Филипу вспомнилось стихотворение, где мир сравнивался с огромной больницей, но что, если
на самом деле это огромная публичная библиотека, в которой люди не способны читать книги?
Между тем, те, кто сидел сейчас поблизости, казалось, смирились с этим; они были спокойны,
беззащитны и бедны. Возможно, было бы куда лучше, если бы они в ярости устроили бунт и
разрушили библиотеку, но нет — они сидели тут и уходили в час закрытия. Казалось, даже самые
сумасбродные из них вполне довольствуются этим.
На столе Филипа было оставлено несколько издательских каталогов, поскольку одной из его
обязанностей было читать все анонсы новых книг и выписывать для библиотеки те из них, которые
казались наиболее подходящими. Среди них был скромный перечень книг одного университетского
издательства, и хотя там предлагались книги, которые лишь изредка оказывались библиотеке по
карману, он заглянул туда с некоторым интересом. И интерес этот обернулся внезапной дрожью
узнаванья, когда он дошел до анонса одной скорой публикации: О дивный мальчик: Влияние Томаса
Чаттертона на творчество Уильяма Блейка. Прямо под заглавием была помещена иллюстрация —
несомненно, принадлежавшая самому Блейку, — изображавшая юношу с пылающими волосами, в
виде солнечной эмблемы, и с руками, распростертыми в приветственном жесте. Далее следовало
краткое изложение:
О влиянии Томаса Чаттертона на поэтов-романтиков писали уже не раз, но в
труде профессора Брилло впервые подробно исследуется воздействие Роулианских
поэм
Чаттертона на лексику и просодию стихотворных эпических произведений Уильяма Блейка.
Профессор Брилло исследует также те приемы, посредством которых Блейк вводит находящуюся у
него в подсознании фигуру Чаттертона и мотив самоубийства в свои тексты, и размышляет о влиянии
Чаттертоновой одержимости средневековьем на мировосприятие самого Блейка. Как утверждает
профессор Брилло в своем предисловии: Это единственная тема, к которой блейковеды, по всей
видимости, не желают обращаться, ибо она влечет за собой вывод, что на Блейка оказали влияние
сочинения фальсификатора и плагиатора. Однако не будет преувеличением предположить, что без
творчества и влияния Томаса Чаттертона поэзия самого Блейка могла бы принять совершенно иную
форму
. Хоумер Брилло — профессор Центра специальных исследований в области информации при
университете Вэлли-Фордж, штат Вайоминг
. Филипу вспомнились строчки, которые Чарльз
цитировал в поезде, когда они возвращались из Бристоля; это были явно слова самого Блейка, но под
ними стояла подпись Т.Ч. Однако долго думать об этом ему не пришлось: в дальнем углу библиотеки
раздался жалобный писк: один из компьютеров вышел из строя и теперь настойчиво требовал к себе
внимания, пища, как раненая птица. Филип поспешил ему на выручку, и рыжеволосый юноша
проводил его взглядом.
а сон все длится
— Ну, добро пожаловать, Чарльз. — Эндрю Флинт приветствовал его на пороге своей квартиры
на Расселл-Сквер. — Добро пожаловать ко мне в dulce domum35. В смиренную обитель на четвертом
этаже без лифта. Что бы это означало для англичан? Я так и понятия не имею. — Он заметно
раздобрел за те двенадцать лет, что они не виделись с Чарльзом, но в глазах его сквозила прежняя
нервная паника. — А где супруга?
35 Сладостный дом (лат.) — видимо, шутливая калька английского выражения
sweet home
.
— Вивьен допоздна работает.
— Наверно, в мрачном заточенье. — Он провел старого приятеля в едва обставленную комнату.
— Вот и моя святая святых, — сказал он оправдывающимся тоном. — Можно тебя соблазнить?
— Прости?
— Nunc est bibendum36?
36
Нам пить пора...
(Гораций, Оды, I, 37, 1. Перевод Г. Церетели.)
— Что?
— Выпьем?
Чарльз попросил водку-мартини, причем его самого поразил такой выбор. Хотя они пробыли в
обществе друг друга всего несколько секунд, Флинт с облегчением выскользнул на кухню, а перед
тем, как принести Чарльзу заказанную выпивку, он сверился с карточкой, куда заранее вписал
перечень тем для разговора. Список гласил:
Работа, Поэзия, Прошлое
. И когда он возвратился в
комнату, неся два стакана на дорогом подносе из чеканной меди, первый из означенных пунктов уже
вертелся у него на кончике языка.
— Ну, Чарльз, расскажи мне, чем ты занимаешься. Или, может, за что принимаешься? Достоин
ли труженик своего ярма?
— Да знаешь, тут, собственно, не о чем говорить.
Флинт мысленно перечеркнул строчку
Работа
: было ясно, что у Чарльза ее нет.
— А что же люди поделывают, в частности? Mutatis mutandis37, разумеется.
37 Зд.: более или менее, приблизительно (лат.),
— Разумеется. — Повисла короткая пауза. — Если не считать того, что ты достиг успеха, —
Чарльз произнес это как можно непринужденнее.
— Не редкость в метрополии, увы. И — horribile dictu38 — феномен чаще всего временный. —
Всякий раз, как взгляд Флинта грозил встретиться со взглядом Чарльза, он упорно отводил глаза.
38 Страшно вымолвить (лат.).
Чарльз из-за этого тоже ощутил неловкость.
— Эндрю, ты еще пишешь стихи? — Когда-то они познакомились в поэтическом кружке,
устраивавшем чтения в подвальчике одного из кембриджских колледжей; а как-то раз, во время
долгой и хмельной вечеринки, выяснилось, что оба любят одних и тех же современных писателейфранцузов,
— и потому решили сделаться друзьями.
— Helas39, нет. Отошел. Муза выпустила меня из своих когтей, если мне будет позволено
прибегнуть к олицетворению.
39 Увы (фр.).
— Отчего же? Ведь это свободная страна.
— Ага, свободы воли захотелось. Ты что, Берка40 читаешь? — Флинт расслышал раздражение в
собственном голосе и поэтому, смягчив тон, добавил: — А это что у нас такое? — Он указывал на
коричневый конверт, который Чарльз положил на стеклянный столик рядом со своим стулом. — Ты
сочинил поэму? — В его голосе уже не слышалось прежнего воодушевления.
40 Эдмунд Берк (1729-1797) — англо-ирландский философ, политический деятель, оратор. Автор
сочинений Философское исследование о происхождении наших идей о возвышенном и прекрасном
(1757) и Размышления о Французской революции (1790).
— Да нет, это не поэма. — На самом деле, Чарльз захватил с собой страницу из Чаттертонова
манускрипта, чтобы показать Флинту. — Я вот все думал, — проговорил он, вытаскивая лист, —
может быть, ты сумеешь определить ее... — Он замолк, подбирая нужное слово.
— Происхождение? — В университетские годы Флинт изучал рукописные материалы такого
рода.
— Насколько я помню, ты интересовался графо...
— Палеографией? — Флинт взял из рук Чарльза лист бумаги и поднес его к свету, который шел
от украшенной лепниной итальянской лампы, небрежно водруженной на плексигласовую подставку в
углу комнаты. — Дэремская лилия, — сказал он.
— Это вроде джерсейской лилии?
— Нет. — Флинт был так увлечен, что даже не рассмеялся. — Это, собственно, водяной знак.
Отчетливый и неистребимый. Но почему я говорю — неистребимый? Едва ли так. Быть может,
неискоренимый? — Все это время он внимательно изучал текст документа. — Это английский
круглый почерк, — сказал он наконец, — но заметны тут и явные следы вычурного школьного
письма. Это явствует из восходящих линий. А вот здесь, in extenso, видна и секретарская рука. —
Казалось, Чарльз был озадачен. — Знаешь ли, такое случалось сплошь да рядом, когда один человек
прибегал сразу к нескольким стилям. Вспомни епископа Тьюксберийского. Но, пожалуй, лучше не
вспоминай. Мне кажется, он был социнианцем41. — Казалось, Чарльз был озадачен еще больше. —
Всё моя amabilis insania42. He беспокойся, заразную стадию я уже миновал, О — взгляни же — какие
великолепные минускулы! Должно быть, дело рук какого-нибудь антиквара.
41 Социнианцами называли приверженцев рационалистской христианской секты,
существовавшей в XVI веке и проповедовавших учение итальянского богослова-мирянина Фауста
Социна, иначе — Фаусто Сочини, или Соц(ц)ини (1539-1609). Социнианцы придерживались
рационального толкования Священного Писания, Иисуса считали простым человеком, отрицали
учение о Троице и учили, что душа умирает вместе с телом, но души тех, кто стойко блюл заповеди
Христовы, воскреснут.
42 Излюбленное безумие (лат.).
— Я знаю, — самодовольно сказал Чарльз. — У меня и датировка есть. Просто интересно,
согласишься ты или нет.
— Чувствуется изрядная спешка. — Впрочем, Флинт явно наслаждался своим уменьем разбирать
старинный почерк. — Знаки препинания и заглавные упорядочены, но, с другой стороны, между
жирными и тонкими чертями... Боже милостивый, вот так оговорка! ...чертами нет существенной
разницы. Ну что ж, рискну ли я датировать? — Его старый приятель ничего не сказал, и Флинту
пришлось продолжить: — Да, рискну. Дорогой Чарльз, experto crede43, а не мне. Но я бы
предположил — не позднее 1830-го...
43 Поверь знатоку (лат.).
— Точно. — Чарльз кивнул, как если бы он уже провел дотошное исследование, и теперь только
ждал, что Флинт подтвердит его выводы.
— ...а поскольку водяной знак с дэремской лилией вошел в обиход не раньше 1790-го...
— Начало XIX века! Я так и знал! — Чарльз поднял стакан с водкой и залпом осушил его.
Флинт вернул ему рукопись.
— Расскажи теперь, в чем дело?
Было время, когда Чарльз рассказал бы ему все без утайки, и они вместе порадовались бы такому
исключительному открытию, — но теперь он сдержался. Он понял, что, по сути, совсем не знает
своего друга.
— Расскажу, — сказал он, — расскажу, когда смогу. — Но он сам устыдился своей скрытности и
посмотрел в опустевший стакан.
— Давай по второй. — Так или иначе, Флинт испытывал лишь умеренное любопытство и,
почувствовав смущение Чарльза, благодарно удалился на кухню, унося пустые стаканы. Он сверился
со своим списком тем и поставил галочку напротив строчки
Поэзия
.
— Могу я полагать, — спросил он, возвратившись в комнату, — что лавровый венок попрежнему
покоится на твоем челе?
— Что?
— Ты по-прежнему пишешь стихи?
— Да. Разумеется. — Чарльза, по-видимому, задел такой вопрос. — Я думал, тебе попадалась
моя последняя книжка.
— Меа culpa44... — покраснел Флинт.
44 Зд.: виноват (лат.).
— У меня же масса времени, — быстро добавил Чарльз. Он запрокинул голову набок — этот
жест Флинт прекрасно помнил. — Я никуда не тороплюсь. — Это движение головой вызвало
внезапную боль, и Чарльз неуютно поежился на стуле. — У меня еще полно времени.
— Терпение — конечно же, ценное качество для серьезного художника, хотя порой оно
приобретает свойство...
— Можно мне еще выпить? — Чарльз проглотил остатки водки, стремясь заглушить боль, и
теперь снова с готовностью протягивал стакан.
— Жажда замучила, верно? — Флинт был рад очередной раз ускользнуть на кухню; он
перечеркнул
Поэзию
и, вернувшись с двумя наполненными стаканами, приступил к третьей
намеченной теме — к
Прошлому
.
— Года идут непоправимо, верно? Их не остановить. Кто это сказал — Теннисон? Нет, Гораций.
Гораций Уолпол45. — Он поднял глаза — взглянуть, уловил ли Чарльз его шутку, но тот смотрел в
стену прямо перед собой. — Ведь кажется, только вчера мы... — Он остановился, так как заранее не
подготовил подходящего примера; Чарльз неподвижно глядел на стену, и Флинт сделал очередной
большой глоток.
45 Гораций (Хорэс) Уолпол (1717-1797) — автор первого
готического
романа Замок Отранто
(1765), который он пытался выдать за перевод средневековой итальянской хроники (!); меценат и
любитель старины, издавший пять томов Анекдотов о живописи в Англии. Упомянут он, скорее
всего, недаром: сохранилась переписка Уолпола с Чаттертоном (1769 г.), который послал ему для
издания свои
находки
— вымышленные рассуждения монаха Роули о древней саксонской
живописи. Вначале Уолпол проявил доброжелательную заинтересованность, но потом, усомнившись
в подлинности текстов и усмотрев в этом оскорбление для себя, обошелся с Чаттертоном холодно и
презрительно. Тот в ответ сочинил ядовитую хулу в стихах, не забыв помянуть и подлог с Отранто.
—... были молоды. Мы больше не юные вожди, знаю сам, но куда мы ведомы? Каковы прогнозы,
доктор?
— Да у меня все в порядке, — ответил Чарльз, взглянув на Флинта. — Все прекрасно. — Боль
отступала, но Чарльз, который совершенно не привык пить водку, чувствовал себя несколько
сумбурно. — Но поговорим о тебе, — продолжал он. — Что ты делаешь последнее время?
— Без комментариев. — Флинт долго тер глаза, а прекратив эту процедуру, обвел комнату
туманным взглядом. — Ну, на самом деле у меня значительные трудности. Мне трудно... — Не то,
чтобы ему просто не хотелось говорить о себе: по-видимому, он был на это неспособен.
Чарльз этого не понял.
— Но над чем ты сейчас работаешь? После романа?
Флинт почесал лицо и принялся рассматривать свои ногти, не осталось ли под ними кожных
чешуек.
— Я пишу биографию Джорджа Мередита, — сказал он торопливо, — английского поэта и
романиста.
Чарльз, почувствовав себя лучше, вытянулся на своем стуле.
— Я знал, это в тебе сидит. — На миг он позволил себе роскошь притвориться, будто они снова
студенты университета, и его собственная, Чарльзова, звезда, еще только восходит. — Ведь ты так
усердно работал. Ты всегда был честолюбив. — Это удивило Флинта, который вовсе не ощущал, что
обладает сколько-нибудь определенными качествами характера. — Я очень за тебя рад. — В этот миг
Чарльз говорил совершенно искренне.
— Да нет же! — воскликнул Флинт, внезапно разгоряченный водкой. — Я просто поденщик! —
Он взглянул на Чарльза, ожидая, какова будет его реакция. — Я мошенник. Может, я продался?
Может, я пустился на компромисс? — От такой мысли он, казалось, пришел в восторг.
Чарльз осушил стакан и попытался очень серьезно посмотреть на Флинта, правда, его взгляду
отчего-то было трудно сфокусироваться на нем.
— Ты хочешь оправдаться передо мной? Я правильно понимаю?
— Ничего подобного. Ничего я не хочу! — Флинт потерял нить мысли (если она была), забыв,
что собирался сказать. — Я тобой восхищаюсь, Чарльз. Чарли. Ты остался верен поэзии. Ты
ничуточки не изменился.
Чарльзу было приятно слышать эти чувствительные излияния, но воодушевление Флинта
пропало так же быстро, как и появилось, и он впал в задумчивость.
— Но в конечном итоге, — пробормотал он, — это не имеет значения, так ведь?
— Ты хочешь сказать — потому, что в конечном итоге мы умираем?
Флинт угрюмо кивнул.
— Ты знаешь, — продолжал он, снова оживившись, — ты знаешь, бывает, что я прохожу через
вон ту дверь. — Он неопределенно махнул в сторону названного предмета. — Когда я прохожу через
эту дверь, я иногда вот о чем думаю. Я думаю: ну хорошо, Эндрю Флинт, эсквайр, романист и
биограф, разве кто-нибудь может обещать, что ты когда-нибудь вернешься? Разве кто-нибудь может
обещать, что ты не умрешь? — Он сделал особый упор на последнее слово, а затем быстро поднялся,
ринулся на кухню, где поставил галочку рядом со словом
Прошлое
, и возвратился в комнату с
бутылкой водки, уже наполовину приконченной. И налил по новой.
Чарльз склонился над стаканом, пытаясь вспомнить, что он собирался сказать своему другу.
— Ты слишком долго жил один, — сказал он. — Ты слишком напряженно работаешь. Тебе не
следует так много работать. — Он немного помолчал. — Я женат уже одиннадцать лет. — Он сделал
паузу, чтобы взвесить следующую мысль. — И очень доволен жизнью.
— Да, знаю. — Флинт вытянул руку, чтобы сочувственно коснуться друга, и опрокинул свой
стакан.
— И ты не прав — все имеет значение. Огромное значение. Ты только подумай: они все
существуют рядом с нами, смотрят на нас: Блейк, Шелли, Кольридж...
— И Мередит.
— И Мередит. И все они влияют на нас.
Флинт внезапно помрачнел.
— А знаешь, Эндрю? Хочешь кое-что узнать? Это тайна, но я с тобой поделюсь. Ты ведь
настоящий друг. У них это всё — от Чаттертона. Ты не знал раньше? А я вот знаю.
— Ничего удивительного. — Флинта, видимо, не очень заинтересовала услышанная новость, но
внезапно он подался вперед:
— Это потрясающе — какую уйму денег можно зашибить сочинительством. Знаешь, сколько я
получил за свой роман? — Чарльз мотнул головой, и тут же боль возвратилась к нему. — А ты
попробуй угадай.
— Не хочу.
— Ну давай же, рискни.
— Я правда не хочу знать. — Чарльз не мог справиться с болью и чувствовал, что вот-вот
наступит головокружение. Он взглянул вниз и заметил, что пуговка на его левой манжете болтается
на тонкой ниточке. Он схватился за нее, но она упала на пол.
— Тогда давай я покажу тебе свою умную машину, — говорил Флинт. — Она стоила целого
состояния.
— Да нет, правда...
— Пойдем. Она тебе понравится. — Чарльз нетвердо поднялся, и Флинт провел его в небольшой
кабинет. Там на его рабочем столе стоял компьютер. — Четыре тысячи фунтов, — сказал Флинт с
гордостью. Он включил машину и, пока комнату заполнял глухой гул, нажал на три или четыре
клавиши подряд. В левом верхнем углу появилось слово
Библиотека
, и по экрану, мерцая в
янтарном свете, поползли ряды латинских фраз.
— Мне уже пора, — говорил Чарльз. — Моя жена...
— Ах да, верно. Разумеется. Счастливое семейство. — Вид компьютера, казалось, несколько
протрезвил Флинта, и он проводил Чарльза до парадной двери квартиры. — Мы должны это в скором
времени повторить. — Говоря это, он глядел в сторону. — Нам правда надо держать связь. — Потом
он заметил на лице Чарльза странное выражение и с некоторой тревогой схватил его за руку: — Как
ты себя чувствуешь?
Чарльз стоял, тяжело прислонившись к двери, и ему померещилось, что он услышал такие слова:
Я твой покорный слуга
. Но, увидев, что Флинт обеспокоенно смотрит на него, пробормотал:
— Все в порядке. Как ты любил говорить в прежние времена? Должно быть, это семга. — Он
ощутил, что дверь под ним ходит ходуном. — Помнишь про семгу?
— Я вызову тебе кэб. И не забудь свою рукопись. — Флинт вышел с ним на улицу, и только
когда он довел Чарльза до такси, тот вспомнил, что у него с собой очень мало денег. Но он позволил
усадить себя в машину и захлопнуть дверцу. Он даже умудрился улыбнуться и помахать рукой, когда
такси тронулось.
Флинт поднялся к себе, чувствуя облегчение от того, что встреча наконец закончилась. Он
аккуратно вымыл стаканы, выбросил бутылку водки — теперь уже совсем пустую, — поставил на
прежние места стулья, на которых они сидели, и снова отправился в свой кабинет. Он включил
компьютер и некоторое время не мигая смотрел на яркий экран.
*
— Остановитесь! — сказал Чарльз примерно в миле от своего дома. И пробормотал, как будто
говоря самому себе: — Простите. На большее у меня не хватит.
Когда водитель открыл окошко, он приготовился расплатиться.
— Все в порядке. Ваш друг обо всем позаботился, — сказал тот и быстро уехал.
А Чарльз прошел пешком остававшееся расстояние до дома. Было уже темно, и улицы застилал
туман; его со всех сторон окутывали испарения, и, когда он взглянул вниз, ему на миг показалось, что
его ноги утопают в снегу. Между тем, он топтал туман, и его легкие шаги не отдавались эхом.
— Есть в мире боль, — сказал он вслух, — но всем принадлежит она. — Рядом с ним шагал ктото,
кто услышал это и кивнул в знак согласия. Чарльз повернулся к этому невидимому спутнику. —
Сон разворачивается, — сказал он. — Спящий пробуждается, а сон всё длится. — И он тут же
осознал, что слова эти не его собственные, а чужие.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Се, стихъ новhйшій моего сложенья,
Найлучшій плодъ смиреннаго умhнья.
Къ Джону Лидгейту. Томасъ Чаттертонъ
Вмигъ перенесся я во Оны Дни,
Когда держалъ Піита плоти плhнъ.
И зрhлъ Дhянья ветхой старины,
И Свитокъ Судебъ оку былъ явленъ.
И зрhлъ, какъ Рокомъ мhчено, Дитя
Тянулось к Свhту, будто бы шутя.
Гисторія Уилліама Канинга. Томасъ Чаттертонъ
6
Таковы обстоятельства, имеющія касательство токмо до моея совhсти, но я, Томасъ Чаттертонъ,
по прозвищу Томъ-Гусиное-Перо, Томъ-Одинъ-Одинешенекъ, или Бhдняга Томъ, привожу ихъ здhсь
замhсто Завhщаній, Показаній, Дарственныхъ и протчихъ тому подобныхъ крючкотворныхъ бумагь.
Итакъ, принимайте нижеслhдующій Разсказъ какъ онъ есть, хотя Лучшаго, могу поклясться, вамъ не
повhдалъ бы Никто иной: ибо кто присутствовалъ при моемъ Рожденіи, какъ не я самъ, хотя, можетъ
статься, то былъ одинъ изъ рhдкихъ Случаевъ, когда Матушка моя породила лучшій плодъ, нежели
когда-либо выходилъ изъ моей Головушки. Родился я на Пайлъ-стритъ, въ мhсяцh Апрелh Господня
Лhта 1752-го, въ семъ зловонномъ Уметh Бристолh, въ твердой и незыблемой Надеждh, да
унижаемъ, попираемъ и презираемъ буду отъ благочестивыхъ и многочтимыхъ уроженцевъ сего
Града, кои, подобно Андроцефалогамъ, Умъ свой имеютъ тамъ, гдh Удъ помhщаться долженъ. Отцу
моему мертву бывшу, кругомъ меня объ ту пору находились Женщины, каковое дhло вполнh
причиною могло явиться того (такъ объяснялъ я своей Матушкh, отъ чего зашлась она Смhхомъ, ажъ
до Плача), что малым ребенкомъ поражали меня незапные гистерическіе Припадки: ибо отчего бы
мнh, великому Пародисту, и не передразнивать было слабый Поль? А если и не Женщины, то тоска,
Сплиномъ рекомая, томила меня. Одна из первыхъ Сатиръ моихъ, писанная мною о седми годахъ отъ
роду, сему предмhту посвящалась.
Отецъ мой былъ пhвчимъ въ церкви Св. Маріи Редклиффской, яже располагалась насупротивъ
дома нашего на Пайлъ-стритъ въ толикой близости, что съ легкостію могь я счесть всh трещинки въ
ея каменной Кладкh; а поелику преставился онъ за три всего мhсяца до собственнаго моего Рожденія,
то нерhдко мнh взбредало на умъ, что мнh слыхивать приводилось его пhніе, въ утробh матерней
сидючи: отсель и собственная моя любовь къ Музыкh, къ тhмъ даже нестройнымъ Напhвчикамъ, кои
долетаютъ изъ Общественныхъ Садовъ и затуманиваютъ очи мои Слезами. Матушка моя была
доброй женщиной и не уставала наставлять меня въ Добродhтеляхъ и похвальныхъ Качествахъ Отца
моего:
Твой Батюшка, — говаривала она, — толико любилъ сію Церковь, какъ-еслибъ
собственными Руками ее выстроилъ
. Послh она вздыхала, а послh смhялась, откладывая Нитку съ
Иголкою, дабы заключить меня въ Объятія.
Отчего мы такъ нахмурились? — спрашивала она, видя
мой насупленный взглядъ, устремленный на нее. — Боже, какого ты послалъ мнh малыша, что такъ
печалится воспоминаніямъ своей бhдной Матери!
Вечерами я сиживалъ съ нею у Очага, обвивъ Руками ея шею, а она разсказывала мнh старинныя
гисторіи.
Триста лhтъ тому назадъ, — сказывала она, — церковный Шпиль поразилъ ударъ Молніи,
и тотъ рухнулъ, упавъ на коровій Выгонъ по сосhдству — тамъ, гдh теперь лавки Пирожника и
Книгаря
. Триста лhтъ назадъ! Слова сіи, словно Заклятіе, завораживали меня: въ ту пору, когда не
было еще на свhтh ни меня самого, ни даже Отца моего, эта самая Церковь уже стояла во
...Закладка в соц.сетях
