Жанр: Драма
Чаттертон
...en in it? — измененная цитата из Бури
Шекспира:
О brave new world, which has such people in it
(
О дивный новый мир, где люди есть
такие
) — действие V, сцена 1, строки 183-184.
— А я и не знала, — сладко проговорила Сара, что ты такая отзывчивая.
— Ты многого еще не знаешь про Матушку. — Хэрриет посмотрела на подругу с суровостью. —
Да она вся — сплошное сердце, и всегда такой была.
Это был один из ее излюбленных пунктиков, так что похоже было, что все прочие темы для
разговора уже истощились. Хэрриет прикрыла глаза и попыталась вытянуться на своем стуле. Но
спинки у него не было, так что она ударилась об стенку. Сара все еще не могла взять в толк, почему
Хэрриет решила прийти к ней в гости непременно сегодня, но ей казалось, что она уже уделила
достаточно внимания своей старой подруге, и потому она никак не отозвалась на взвизг, который та
испустила, опрокинувшись со стула.
— Ну, — сказала она громко. — Давай-ка посмотрим, а что я делала все это время?
Наступило долгое молчание.
— Валялась без ничего, как труп? — предположила Хэрриет, медленно пытаясь вернуть тело в
прежнее положение. — Или что-то неприятное случилось?
Сара пропустила мимо ушей ее слова.
— Я в поте лица трудилась над книгой. — В голосе ее слышались вызывающие нотки.
— Правда? — Хэрриет знала, что Сара последние шесть лет занимается исследованием образов
смерти в английской живописи, готовя книгу под рабочим названием Искусство смерти, и что книга
по-прежнему далека от завершения. — А-а, делаем стёжки по той же дорожке, да? — Сара сердито на
нее взглянула, и Хэрриет несколько ретировалась. — Извини, — сказала она. — Но видишь ли, от
одной мысли о смерти я начинаю нервничать.
— Да ты ото всего начинаешь нервничать. — Сара уже собралась было быстро сменить тему, так
как, по правде говоря, она опасалась презрения со стороны Хэрриет, — но ей было необходимо
говорить об этом: книга не давала ей ни минуты покоя. Она успела изучить множество образов
смерти — от средневековых фресок с устрашающими скелетами до театральной пышности барочных
надгробий, от кладбищенских повествований викторианской жанровой живописи до абстрактной
жестокости современного искусства, — и теперь ей были в деталях известны многие нюансы в
изображении сцены у смертного одра — естественной или патетичной, бурной или уединенной. И все
это время она как будто наблюдала за собственной смертью.
Но со временем Сара почувствовала, что ей нужно расширить обзор — то есть, понять всё,
признать и объяснить всю совокупность образов, связанных со смертью во всех ее проявлениях. Она
изучала artes moriendi18 XVII века; она посещала различные музеи в Греции и Италии, зарисовывая
погребальные урны; она документировала малейшие изменения в похоронных обрядах; она
штудировала учебники по рассечению трупов и бальзамированию; она исследовала культ мертвых,
бытовавший среди романтиков; и в каком бы городе, большом или малом, ей ни выпадало оказаться,
она непременно посещала местное кладбище. И, предаваясь всем этим занятиям, она изгоняла
собственные страхи. Она превращала смерть в спектакль. Но вместе с тем, несмотря на проделанную
большую работу, она никак не могла заставить себя завершить эту книгу. Она написала несколько
глав, подготовила пространные заметки для остальных, и все же окончательное изложение темы не
давалось ей. Все куда-то ускользало. Вдобавок, она сознавала, что, как только книга будет дописана,
все прежние страхи вернутся к ней. Ибо это будет ее последняя книга.
18 Искусство умирать (лат.).
— Мне нужно еще время, — говорила она Хэрриет. — Идеи-то все уже здесь. — Она показывала
на свою голову. — И иллюстрации тоже есть...
— Нашла какие-нибудь новенькие? — Хэрриет уже начинала терять терпение.
Сара почувствовала это, и потому, прервав привычные сетования, стала зачитывать перечень
картин, на которые набрела совсем недавно:
— Смерть Беньяна19, Смерть Вольтера, Смерть...
19 Джон Беньян (1628-1688) — прославленный английский священник и проповедник, автор
аллегорической повести Путешествие паломника (1678), где нашли выражение характернейшие
религиозные воззрения пуритан.
Хэрриет слегка вздрогнула от удовольствия.
— Но разве тебе не известно, — сказала она, прервав подругу на полуслове, — разве тебе не
известно, как они на самом деле умирали? — Она звонко помешивала ложечкой в своем опустевшем
стакане, и Сара, привычно изобразив на лице мученическую покорность, встала, чтобы вновь
наполнить его. — Ведь их же придумывали из головы, эти картины, — разве не так? — добавила
Хэрриет, схватив бутылку и наполнив себе стакан.
Сара удивленно посмотрела на нее: бывало, Хэрриет рассуждала как ребенок, и она никак не
могла разобрать, что это — наивность или намеренное притворство.
— Но, дорогая, невозможно же было создавать их в миг смерти. Иные из этих картин писались
годами. А тела-то разлагаются. Как тебе хорошо известно.
— Так что же делали художники? — Снова детский вопрос.
— Они работали с натурщиками, как и положено.
— С натурщиками? А натурщики притворялись покойниками?
— Насколько мне известно, их не приканчивали на месте. А ты бы чего хотела? Настоящей
крови?
Хэрриет постукивала ложкой по кончику своего носа.
— Так значит, мертвецов возвеличивают другие — те, кто разыгрывает смерть?
— В том-то и штука, что смерть можно показать прекрасной. А в действительности она никогда
не выглядит особо привлекательной. Вспомни Чаттертона...
Хэрриет, которую уже утомила чрезмерная серьезность разговора, подпрыгнула со своего
черного стула.
— Сломился сук, что ввысь бы мог расти, — произнесла она. И согнулась пополам, словно ее
подкосило.
— Ветвь, — неторопливо ответила Сара Тилт.
— Что?
— Сломилась ветвь — а не сук, дорогая. Если это была цитата.
Хэрриет выпрямилась.
— Думаешь, я не знаю? Я же всю жизнь только и делаю, что цитирую. — И начала заново: —
Поэты — в юности витаем мы в мечтах. — Она радостно замахала руками. — В конце ж
подстерегают нас безумие и страх.
— Тут она высунула язык и вытаращила глаза. Потом довольно
грузно села и отхлебнула еще джина. — Конечно, я знаю, что это цитата, — добавила она. — Я
отдала всю свою жизнь английской литературе.
Голос Сары звучал по-прежнему холодно:
— В таком случае, жаль, что ты ничего не получила взамен.
Хэрриет попыталась — безуспешно — показаться
задетой
.
— По крайней мере, меня считают знаменитой.
— Да, и я слышала, из тебя уже собираются набивать чучело. — Сара выдержала паузу. —
Впервые за многие годы.
Хэрриет хихикнула.
— Пусть этим займется тот слепой. — Стиснув руки, она положила их на колени. — Только ему
придется делать это через рот. Все другие отверстия запечатаны.
— Ну, понадеемся хотя бы, что начнет он со рта, дорогая.
Хэрриет решила не отвечать в тон Саре, и с нарочитой небрежностью подобрала журнал по
искусству, лежавший на стеклянном столике.
— А, Сеймур, — проговорила она. — Мой любимый. — Она принялась листать репродукции
последних живописных работ Джозефа Сеймура, которые прилагались к обширной подборке
материалов, посвященных памяти недавно скончавшегося художника. — Что ты об этом думаешь? —
спросила она Сару, приподняв журнал за одну из страниц и почти разорвав ее. Там был изображен
ребенок, стоявший перед разрушенным зданием. Ребенок устремил застывший взгляд куда-то вне
полотна, а над ним возвышались одна за другой маленькие разоренные комнаты. Сеймур старательно
выписал разодранные обои, разбитые трубы, брошенную мебель, — и всё это, казалось, уходит
наподобие спирали куда-то внутрь, к исчезающей точке в середине картины; лицо же ребенка,
напротив, было передано смазанно и отвлеченно.
Сара не разделяла восхищения Хэрриет работами Сеймура.
— Почему бы тебе не купить ее? Он ведь один из тех правдивых реалистов, которые тебе,
видимо, по душе.
Хэрриет отложила журнал и подошла к окну.
— Да кто же может сказать, — спросила она, пристально глядя на дворик внизу, — кто же может
сказать, что — правда, а что — неправда?
— Тебе лучше знать. Это же ты пишешь мемуары.
— Собственно, из-за этого я к тебе и пришла, — наконец вспомнила Хэрриет о настоящей цели
своего визита. — Понимаешь, в том-то и дело, что я просто не могу. Ну, то есть... — Она
поколебалась и все-таки не сумела удержаться от того, чтобы не подпустить шпильку: — Сара, мне
кажется, я становлюсь совсем как ты. Я не могу их закончить. У меня ничего не выходит. — Сара
вытянула ноги и стала разглядывать свои чулки, одновременно разглаживая их пальцами: так ей было
удобнее ждать от Хэрриет продолжения. — Видишь ли, в том-то все и дело, что мне действительно
нечего сказать. — И, все еще стоя к подруге спиной, она раскрыла рот и выпучила глаза, изображая
дурочку.
— На самом деле, как я понимаю, тебе нужно рассказать слишком много.
Хэрриет, встревожившись, повернула голову.
— Что ты имеешь в виду — слишком много?
Сара уловила в ее голосе беспокойство.
— Я не имею в виду ничего особенного...
— Естественно.
— ...кроме того, что ты встречалась со множеством людей и написала множество книг. И
прожила, — тут она сделала многозначительную паузу, — довольно-таки долгую жизнь.
Взгляд Хэрриет упал на сеймуровскую картину с ребенком, стоящим перед разрушенным
зданием, и она на мгновенье закрыла глаза.
— Мне бы хотелось, — сказала она, — все начать сначала.
— Не говори глупостей! — Сама мысль о подобном перерождении показалась Саре пугающей.
— Ты же сама знаешь, что твоя жизнь удалась!
— Удалась? Ты только взгляни на меня. — Хэрриет повернулась, воздев руки, словно в
смиренной мольбе.
Сара потупила взгляд.
— Что тебе нужно, так это помощник, — сказала она спокойно.
— Да есть у меня помощница. Эта безмозглая сучка — Мэри Уилсон. — Она изобразила высокий
жалобный голос молодой женщины. — Которая начинает каждое предложение так: Мне представляается.
— Да нет, я имею в виду кого-то, кто поможет тебе писать. Тебе нужен такой человек, который
тебя вдохновлял бы.
И тут-то Хэрриет пришел на ум Чарльз Вичвуд. В свое время, насколько она припоминала, он
оказался не самым безупречным секретарем, но вроде бы он был поэт, — и к тому же ему удавалось
рассмешить ее.
В тот же вечер она позвонила ему — как раз тогда, когда тот чистил портрет, найденный в Доменад-Аркой.
Ей не хочется подробно обсуждать свое дело по телефону, сказала она Чарльзу, который
в это время возбужденно всматривался в глаза Томаса Чаттертона.
Как там сказал этот нелепый
немец? — продолжала она. — О чем мы не можем говорить, о том мы должны молчать?20
.
20 Заключительная фраза Логико-философского трактата Людвига Витгенштейна.
3
Хэрриет Скроуп готовила себе бутерброд.
Горчичка!
— крикнула она, с торжеством подняв
желтый горшочек.
Огурчики!
Откупорила банку.
Лакомый кус!
Она погрузила нож в маленькую
жестянку с пастой из анчоусов — консервы
Гордонз
— и намазала ею два ломтя белого хлеба,
прежде чем уложить на них помянутые лакомства.
Ты только посмотри на себя, — обратилась она к сооруженному острому сандвичу. — Ты такой
яркий! Ты слишком хорош, чтобы тебя взять да слопать!
Впрочем, это не помешало ей откусить
немалую его часть и, широко раскрыв глаза, проглотить ее. Но, хотя ей и нравилось предвкушать
насыщение, сам физический процесс еды внушал ей отвращение: всякий раз, принимаясь за еду, она с
тревогой оглядывалась по сторонам. И вот сейчас, когда большие куски хлеба с анчоусами,
маринованными огурцами и горчицей один за другим перемещались по ее пищеварительному тракту,
она глазела на мистера Гаскелла так, как будто увидела своего кота впервые в жизни. Затем она
подхватила его на руки и начала немилосердно целовать в усы, кот же яростно вырывался из ее
цепких объятий.
Сдается мне, — сказала она, — что тебе хочется огурчиков, моя прелесть. Но они
созданы для человеческого рода. А к нему-то, я думаю, Матушка и относится
. Не выпуская кота, она
вытянула руки вперед, и между ними началась привычная игра в
гляделки
; мистер Гаскелл
моргнул первым, и Хэрриет с воплем
Победа!
снова бросилась его целовать. Тут кот стал
принюхиваться к запаху анчоусов, который чувствовался в ее дыхании, и она быстро оставила его в
покое.
Признайся, — прошептала она, — тебе ведь иногда снится Матушка?
Она на миг закрыла
глаза и попыталась вообразить себе кошачий мир: там повсюду двигались тени, а вот мелькнули и
большие темные очертания ее собственных туфель. Тут раздался звонок в дверь.
Она поползла по темному коридору, нежно мяукая, и, лишь почти доползя до самой двери, вдруг
вспомнила, что сегодня она ждет к себе Чарльза Вичвуда.
Одну минуточку!
— прокричала она и,
промчавшись вверх по лестнице в ванную, принялась лихорадочно чистить зубы. Через окошко возле
раковины она взглянула вниз и увидела своего гостя, стоявшего на выбеленной булыжной дорожке,
которая вела к ее парадной двери. Казалось, он погружен в свои мечты, и — глядя, как его бледное
лицо тихонько вздрагивает от какой-то потаенной мысли, — она пожалела его.
Внезапно он поднял взгляд и, заметив ее в окошке, улыбнулся.
— Леди из Шалотта21, — сказал он.
21 Леди из Шалотта — стихотворение (1832) А. Теннисона (1809-1892), вариация на темы
средневековых легенд о рыцарях Круглого стола. Загадочная героиня этого стихотворения
изображена на одноименной картине художника-прерафаэлита Д.У. Уотерхауса (1888), хранящейся в
лондонской галерее Тейт.
Она машинально подняла руку, приветствуя гостя, хотя оттуда, снизу, этот жест вполне можно
было принять и за прощальный взмах.
Скорее леди Чаттерлей22
, — пробормотала она, проносясь
по лестнице вниз и снова в прихожую; но затем резко затормозила. Она осторожно приоткрыла
входную дверь, желая окончательно удостовериться, что это и в самом деле Чарльз (ибо не раз уже
бывало, что она не доверяла собственным глазам).
22 Леди Чаттерлей — героиня романа Д.Г. Лоуренса (1885-1930) Любовник леди Чаттерлей.
Чарльз, решив, что это одна из милых проделок Хэрриет, протиснул голову сквозь щель и
произнес:
— Как поживаете, мисс Скроуп?
Она слегка взвизгнула и отпрянула, а затем уже открыла дверь как следует и впустила гостя.
— А я-то подумала, что это мистер Панч23 по мою душу пришел, — проговорила она. Выглядел
он неважно, и одежда на нем была та же самая, что и четыре года назад, как смутно припомнила
Хэрриет.
23 Панч — английский Петрушка, персонаж традиционного театра марионеток.
— А, Вольтер, — сказал он, проходя за ней в переднюю комнату. — И что же вы перечитываете
— Кандида или Задига?
Голос его звучал как будто нетвердо, и на миг ей подумалось, что он, наверное, не совсем трезв.
А может, это обстановка комнаты что-то навеяла: век париков, французские просветители?..
— Я что-то не вполне... — начала она, но Чарльз показывал в сторону книги, лежавшей на
плетеном стуле. — Ах, вот оно что, — вздохнула она. — Да ты просто не так прочел. А я уж
испугалась, что схожу с ума. — На стуле лежала книжка о жизни диких зверей в неволе, с
единственным заглавием на обложке: ВОЛЬЕР.
Чарльза, по-видимому, не слишком смутила его ошибка: он сразу же перешел к дивану, где
развалился мистер Гаскелл, и принялся его сосредоточенно гладить. Они с котом всегда отлично
ладили, и когда-то это обстоятельство даже несколько испортило отношения самой Хэрриет с ее
питомцем. Она громко прокашлялась, чтобы спугнуть кота.
— Ну, так как же ты поживаешь, Чарльз? — Она поколебалась. — Выглядишь прекрасно.
— Правда? — Он просиял. — Никогда не чувствовал себя лучше, как говорится.
— Именно так и говорится?
— Да, именно так и говорится. — Внезапно он ощутил подавленность, но, зная, что такое
настроение долго не продлится, решил не обращать на него внимания. — А вы-то как? — спросил он,
вытянувшись и заложив руки за голову. Он не был у Хэрриет уже четыре года, но теперь снова
почувствовал себя здесь как дома. — Сколько же это времени мы не виделись?
— Ну, ты же знаешь, я никогда не меняюсь. Я все та же старая добрая Хэрриет. — Она подавила
мгновенное желание придушить кота, который лизал Чарльзу руку, и принялась расхаживать по
комнате и дотрагиваться до разных предметов, словно не зная, куда направить свою неугомонную
энергию. Но, дойдя до посмертной маски Джона Китса, она вдруг остановилась. — Ты все еще
пишешь стихи? — громко спросила она.
— Разумеется. — Она спросила об этом таким тоном, как будто речь шла о хобби. — Я принес
вам свою последнюю книгу. — Он извлек из пиджачного кармана тоненькую брошюрку,
отпечатанную на ксероксе.
— Как это мило с твоей стороны. Не стоило утруждаться. — Она бросила взгляд на содержание
и, сознавая, что Чарльз внимательно за ней наблюдает, закивала, заулыбалась, перевернула одну
страничку назад — видимо, чтобы перечитать какую-то понравившуюся строфу, — а затем, испустив
легкий вздох удовольствия, уронила листки со стихами на ковер.
— Нужно познакомить тебя с моим издателем, — сказала она наконец, так как ей не приходило
на ум ничего более дельного. — Он... — она призадумалась. — Он к поэтам хорошо относится.
Чарльз, развалясь на диване, откинулся назад и вытянул руки над головой, как будто собирался
зевнуть.
— У меня куча времени. Я же никуда не спешу. — И добавил грудным голосом, пародируя
торжественный тон: — Мой гений еще когда-нибудь признают. — Хэрриет ничего на это не
ответила, и он быстро добавил: — Вивьен передает вам привет.
— Очень приятно. И от меня ей большой привет. — Она пока не припоминала, кто такая Вивьен,
но внезапный наплыв дружелюбия к этой незнакомой женщине решила использовать для того, чтобы
перейти наконец к заготовленной речи. — Чарльз, я вот почему тебе позвонила. Дело все в том, что я
сама не своя.
— А чья же?
— Ну полно, я же всерьез. Мне нужна твоя помощь. Мне нужен какой-то стимул. — Он склонил
голову набок, продолжая улыбаться. — Что, если тебе снова попробовать со мной поработать? —
Говоря это, Хэрриет оставалась совершенно спокойна, но руки крепко упирала в колени, как будто,
вырвавшись на волю, те могли зажить сами по себе, принявшись выписывать перед ней в воздухе
причудливые фигуры.
— Это так неожиданно, — сказал Чарльз, впрочем, не выказав ни малейшего признака
удивления. По правде, он и не знал, что на это ответить. Еще несколько дней назад он бы с охотой
откликнулся на предложение Хэрриет, — но теперь портрет Томаса Чаттертона так вдохновил его,
что ему не хотелось отвлекаться от затеянного расследования. С другой стороны, Хэрриет и здесь
могла бы как-то помочь...
Та наблюдала за ним, вспоминая, как трудно ему всегда было прийти к какому-то решению.
— Ну просто откажись, — пробормотала она, склонившись поближе, — если тебе не хочется.
— Не в этом дело...
— Наверно, ты занят по горло. — Она подобрала с пола брошюрку со стихами Чарльза и начала
листать ее. — Ну, я имею в виду, своей работой. — На одном стихотворении она задержалась с
большим интересом, в то же время усиленно пытаясь вспомнить остальную часть того, что
приготовилась сказать: — Как-то раз ты высказал замечательную мысль, Чарльз. Ты сказал, что
реальность выдумали люди, лишенные воображения. — На самом деле она вычитала эту фразу из
какого-то книжного обозрения, но Чарльз улыбнулся: ему приятно было слышать, что кто-то еще
помнит слова, должно быть, когда-то произнесенные им. Она же продолжала гнуть свое,
приближаясь к главному. — Но разве мы не можем совершить еще один шаг? Разве мы не можем
вообразить реальность?
Чарльз снова откинулся поудобнее на диване; он чувствовал себя как рыба в воде в подобных
умозрительных рассуждениях, к которым привык с университетских лет; в действительности, с
толкованием таких материй он с той поры значительно не продвинулся.
— Конечно, можем, — отвечал он. — Все зависит от языка. В конце концов, реализм — такая же
искусственная штука, как и сюрреализм. — Эти фразы он помнил назубок. — Реальный мир — это
всего лишь последовательность интерпретаций. Всё, что записано, мгновенно становится чем-то
вроде художественного произведения.
Хэрриет быстро подалась вперед — не особенно вдумываясь, о чем именно он говорит, а скорее
хватаясь за очередную соломинку.
— То-то и оно, Чарльз, — изрекла она победным тоном. — Как раз поэтому ты мне и нужен.
Нужен для того, чтобы меня интерпретировать! — Она произнесла последнее слово с особым
нажимом, как если бы его смысл только сейчас открылся ей. — Видишь ли, я пытаюсь писать
мемуары...
— Ах, мемуары. Амуры и муары. Мемориалы. — Он хотел было продолжить беседу, но вот
теперь откуда ни возьмись лезли эти слова. — Мимозы. — Он сам себе поражался.
— ...но я не могу собрать их воедино. Все имена и даты у меня есть. Все заметки, дневники тоже
есть. А я вот не могу. — Она задумалась, ища нужное слово. — Проинтерпретировать их.
— Но я же не умею...
Она оборвала его, размахивая брошюркой со стихами:
— Ты умеешь писать. Это всем известно. Пишешь ты как ангел. — Она не сводила с него глаз. —
К тому же я хорошо тебе заплачу.
Она почти сразу же раскаялась в этом обещании, но Чарльз, по-видимому, не расслышал щедрого
предложения Хэрриет. Он удивлялся, как это многим уже известно, что он хорошо пишет:
все
—
это, разумеется, преувеличение, но раз Хэрриет так говорит... Внезапно он исполнился уверенности в
себе.
— Так значит, вы хотите, чтобы я сочинил за вас мемуары?
— Я хочу, чтобы ты стал моим незримым призраком.
Эта фраза понравилась ему, и, как бы то ни было, он возгордился своим умением принимать
внезапные, но верные решения.
— Мисс Скроуп, — сказал он, — я стану вашим призраком. — Он улыбнулся. — Я стану
лучшим призраком на свете.
первая примета
— Чаттертон! Чаттертон! Чаттертон! — Эдвард расхаживал по комнате, выкрикивая
полюбившееся новое слово. В руке он держал поджаренный хлебец и, размахивая им, писал в воздухе
воображаемые буквы.
— Эдвард Беспокойный, у меня голова от тебя болит. — Вернее, Чарльз опасался, что она
разболится. Он пытался прикрепить портрет к стене, но почему-то это никак не удавалось. То гвоздь
оказывался чересчур маленьким, то край подрамника — чересчур узким: холст соскальзывал набок
или вовсе соскакивал с гвоздя, и Чарльзу стоило немалого труда не дать ему свалиться на пол. Но ему
всегда нравилось чем-нибудь заниматься в эти утренние часы — как раз когда Вивьен собиралась
уходить к себе на работу, хотя нередко он сразу же после ее ухода опять ложился в постель. Картина
грохнулась ему на голову, и Эдвард заверещал от смеха.
— Хочешь, я попрошу сделать для нее раму? — спросила Вивьен. Она работала секретаршей в
Камберленде и Мейтленде
, небольшой художественной галерее на Нью-Честер-стрит. Она
несколько колебалась, прежде чем поступить на эту работу, поскольку еще в первые дни их
совместной жизни Чарльз уверял ее, что они как-нибудь
перебьются
, что когда-нибудь его
сочинения обязательно напечатают — это лишь
вопрос времени
. Они жили год от году все беднее
и беднее, а он лишь спокойнейшим тоном повторял свои заверения, — и когда она наконец объявила,
что выходит на работу, она опасалась, что он рассердится или по крайней мере раздосадуется на то,
что она не доверяет его словам. Но он лишь улыбнулся — и ничего не сказал. С тех пор он редко
упоминал о ее работе, а когда она заговаривала о каких-нибудь спорах или трудностях в галерее, его
лицо принимало слегка озадаченное выражение — как будто он не совсем понимал, о чем она
толкует.
Он прислонился головой к холсту, чтобы удержать его в равновесии, и она повторила свой
вопрос.
— Раму? Да нет, не нужно, Виви. Мне бы пока не хотелось кому-то его отдавать. Знаешь ведь,
как бывает.
Да, она все прекрасно знала: во всяком случае, она подозревала, что Чарльз не хочет услышать от
кого-нибудь, будто картина лишена всякой ценности. Но Вивьен не выказала своего нетерпения. Она
склонилась к Эдварду, чтобы тот помог застегнуть ей сзади жемчужное ожерелье. Каждое утро сын
дожидался этой минуты, и вот теперь,
защелкнув
мать, он обвился вокруг нее руками и вдохнул
запах духов от ее шеи. А она взяла ручки сына и стала их целовать, что всегда его очень смешило.
— Ну, Эдди, что же ты собираешься делать в выходной?
— Я схожу кое-куда с папой. — Эдвард уткнулся лицом в ее шею и волосы, так что ег
...Закладка в соц.сетях
