Жанр: Драма
Чаттертон
...о голос
звучал приглушенно. — Он говорит, что это важно.
Чарльзу наконец удалось повесить картину на стену, и он сделал шаг назад, чтобы полюбоваться
на нее.
— Мы тебя непременно расследуем, — обратился он к изображенному на холсте пожилому
человеку, чья правая рука лежала на стопке книг. — Мы раскроем все твои тайны.
Вивьен мягко высвободилась из объятий сына и выпрямилась; она собиралась что-то сказать
Чарльзу, но, увидев радостное воодушевление на лице Эдварда, раздумала. Она повернулась,
собираясь уходить, но не успела она дойти до двери, как раздался внезапный шум: портрет отделился
от стены и шлепнулся на ковер изображением вниз.
— Ну вот, теперь он ушибся! — вскричал Эдвард. — Чаттертон ушибся!
— Прекратишь ты когда-нибудь, Эдди? Теперь у меня и вправду болит голова. — Заметив, что
по лицу Вивьен пробежала тревога, он добавил театральным тоном: — И дремотная немота
сковывает мои чувства.
— Мне пора, — сказала Вивьен. — Я уже опаздываю. Берегите друг друга. — Но оставляла она
их вдвоем с некоторой неохотой.
В то же утро, чуть попозже, они отправились в Дом-над-Аркой. Эдвард, разобравшись, в каком
направлении они идут, немедленно взял на себя роль проводника, то и дело нетерпеливо дергая отца
за рукав. Чарльз же брел позади: всякий раз, оказываясь с сыном где-нибудь вне дома, он становился
рассеянным и неуверенным. Они уже собирались повернуть на Доддз-Гарденз, как вдруг Чарльз
задумался и остановился. Он поглядел на покрытый пылью вяз, который сотрясался, когда мимо
проносились машины.
— Как ты думаешь, — спросил он у сына, — сколько на этом дереве листьев?
— Семь тысяч четыреста тридцать два. С половинкой.
— А сколько времени понадобится ветру, чтобы все их стряхнуть?
Но Эдвард больше не слушал.
— Пап, мы уже пришли.
— А сколько времени оно уже стоит здесь?
Эдвард уперся руками в спину отца и принялся что есть сил толкать его на тихую улочку за
углом. Тут они на миг притормозили, и Чарльз показал на арку и обветшавший каменный дом,
нависавший над ней.
— Вот! — сказал он. — Здесь-то и погребены все тайны!
Эдвард взял его за руку. Они вместе прошли под аркой и оказались во внутреннем дворике.
Вывеска на сей раз гласила следующее:
Лавка Древностей у Лино. Сливки Сливок. Отведайте же
Их
. Взбираясь по узкой лестнице, они услышали чей-то дискант, распевавший то ли гимн, то ли
похоронную песнь, и Эдвард начал нервно хихикать.
— Сейчас же прекрати смеяться! — сурово приказал ему отец, постучав в дверь. Наступила
тишина, послышался кашель, затем звук запираемого ящика, и наконец дверь стремительно
распахнулась настежь.
— Да-да? — Мистер Лино смотрел на Эдварда и, казалось, обращался к мальчику: — Кто это?
Эдвард, в свой черед, спокойно смотрел на него, и так бы они простояли, глазея друг на друга,
еще долгое время, если бы изнутри не раздался другой голос:
— Впусти ж их легионы, пусть узрят моих орлов и мои трубы!
Тут мистер Лино показал мальчику язык, и тот возмущенно отплатил ему той же монетой, как
раз когда появилась миссис Лино.
— Сучок, — сказала она. — Уж вырастет ли он?
Эдвард засунул руки в карманы и насупленно посмотрел на нее.
— За этот год я вырос на три дюйма.
Чарльз, добродушно улыбавшийся обоим во время этого краткого обмена репликами, теперь
повернулся к мистеру Лино.
— Привет, я Вичвуд. Я приходил на прошлой неделе и обменял у вас свои книги на картину.
Мистер Лино с серьезным выражением поглядел на Эдварда:
— Я думаю, теперь он хочет ее вернуть. А ты, как думаешь?
— Нет-нет, — поспешил сказать Чарльз. — Я хочу оставить ее у себя. Мне только нужны коекакие
сведения.
Мистер Лино ткнул в сторону Эдварда:
— А он тоже играет на каком-нибудь инструменте — или так просто стоит себе?
Мальчик залился краской стыда и в смущении отошел в угол и заглянул в большую каменную
урну, взгроможденную на старые театральные журналы.
— Я вот все думал... — снова начал Чарльз, и тут же чета Лино притихла. — Я вот все думал — а
не знаете ли вы чего-нибудь еще об этом портрете?
— Знает ли она что-нибудь о портрете? — вопросительно обратился мистер Лино к спине
Эдварда.
Мальчик почему-то немедленно обернулся и прокричал:
— Да, знает!
Миссис Лино быстро покатила обратно на своем кресле и по скату въехала в соседнюю комнату,
примыкавшую к лавке.
— А ты ей нравишься, — сообщил ее муж Эдварду, и тот попытался скрыть свое удовольствие от
такой новости, принявшись играть с двумя старинными куклами, которые стояли прислоненными к
урне. — Поосторожней с моими детками, — прибавил мистер Лино. — Они кусаются. — И,
оскалившись, показал Эдварду зубы.
Тут в комнату снова вкатила его жена — так же внезапно, как и выкатила из нее, — вытянув
перед собой красный гроссбух, словно это был какой-то предупредительный сигнал. Затем она
водрузила книгу себе на колени, обхватив сверху руками.
— Ну? — спросила она. — Так что же это была за картина?
— Это был Чаттертон. — Тут внимание Чарльза отвлек Эдвард, уронивший одну из кукол в
каменный сосуд и теперь тщетно пытавшийся дотянуться до нее. — Точнее, там изображен мужчина
в летах. Она лежала тогда вот здесь.
Миссис Лино размашисто раскрыла гроссбух и принялась тщательно изучать его содержание.
— Портрет неизвестного, — прочитала она наконец. — Начало XIX века. Получен от
Джойнсона. Колстонс-Ярд, Бристоль, Сомерсет. Или теперь это Эйвон?
— Это что — имя человека, изображенного на картине? — Голос Чарльза звучал как-то
взволнованно.
— Да нет, это поставщик.
Он облегченно вздохнул.
— Значит, он вам ее продал?
— Вы же поэт. У вас должен быть свой тезаурус. Поставщик. Продавец. Смерть торговца.24
24 Смерть торговца (Death of a Salesman) — пьеса (1949 г.) американского драматурга Артура
Миллера (р. в 1915 г.).
— Как, вы сказали, его имя?
— Д —
дождь
, Ж —
жаба
, О —
окно
, Й —
йод
, Н —
нос
: Джойнсон. — Она с
нежностью поглядела в сторону Эдварда, но тот почти целиком залез в каменную урну, одни только
пятки торчали. — Строптивый сын.
— Как вы сказали — Колстонс-Ярд, Бристоль?
— Как же еще? — Она начала медленно пятиться и, проворчав: — Старый дурень, вечно он
занят, — снова исчезла в соседней комнате.
— На помощь! Папа! — голос Эдварда раздавался из недр урны: он и куклу не смог достать и
сам оказался в ловушке.
Мистер Лино повернулся к Чарльзу:
— Могу я до него дотронуться? — Чарльз кивнул, и владелец Дома-над-Аркой с мрачной
ухмылкой подошел к урне и ухватил Эдварда за ноги, а потом выволок наружу. — Я же
предупреждал, — сказал он, — что они кусаются.
— Там внутри пахнет! — Эдвард выглядел несколько оторопевшим.
— Конечно, пахнет. Это же погребальный монумент. — Он важно пожал мальчику руку, Эдвард
в ответ отвесил маленький поклон, в то время как отец, взяв его за плечо, разворачивал его к двери.
Когда они спускались по каменным ступенькам, сверху вновь послышалось пронзительное пение
или завывание. Эдвард издал звонкий йодль, но Чарльз тут же заставил его замолчать.
— Не смей, — сказал он. — Передразнивать старших некрасиво.
явь или виденье
В бристольской адресной книге значился один-единственный Джойнсон — некий Катберт
Джойнсон из Брамбл-Хауса, Колстонс-Ярд. Когда Чарльз набрал указанный номер и попросил к
телефону человека с таким именем, ему показалось, что на звонок ответил пожилой мужчина:
— Ее нет дома. Я не спрашиваю, где она. Я не знаю, где она. Мне совершенно наплевать, где она.
Чарльз поначалу решил, что старик просто ослышался и поэтому говорит о своей жене, миссис
Джойнсон.
— Да нет, мне нужны вы. Я насчет портрета.
— Я ничего не смыслю в портретах. Я ничего не смыслю в картинах. Я ничего не смыслю в
искусстве.
— Но мне кажется, это вы продали одну картину в лавку древностей Лино.
— Ну, об этом теперь нечего толковать. — Повисла пауза, и Чарльзу послышалось какое-то
шелестенье. — Так вы сказали, я вам нужен? — Старичок заговорил более приветливо: — Тогда
заходите. Он говорил так, словно Чарльз находился в соседней комнате.
— Я звоню из Лондона.
— А, так ты малыш-кокни? Надеюсь, без татуировок? — Чарльз подтвердил, что без. — Ну
ничего. Все равно заходи. — И положил трубку, лишив Чарльза возможности договориться о
времени визита. Однако состоявшийся разговор отнюдь не показался ему неудачным или даже
необычным: напротив, он усмотрел в нем торжество своей убедительности и тактичности. Чарльз
приготовился совершить поездку в Бристоль, где с помощью этого отзывчивого пожилого
джентльмена ему, быть может, удастся разрешить загадку Чаттертонова портрета. Во всяком случае,
такими замыслами он поделился в тот же вечер с Филипом, который немедленно вызвался
сопровождать его.
— Поиски начинаются в субботу, — возбужденно объявил Чарльз. — Только не спрашивай, что
и как. Просто поедем и нанесем визит!
шагни за ворота
На следующее утро он проснулся в полном одиночестве. Он собирался выкрикнуть:
Который
час?
, но что-то застряло у него во рту, и он поперхнулся. Это был его язык — и это был не его язык:
словно кто-то другой заталкивал эту массу ему в глотку. Он попытался подняться с кровати, но
голова его осталась лежать и оглядывать сузившимися и отупевшими глазами ярко освещенную
незнакомую комнату. Под скальпом тоже ощущалось какое-то беспокойство, как будто и он тоже
силился приподняться и заговорить. Он попытался позвать Вивьен, но ее имя непомерно выросло у
него в гортани, и он услышал свой голос, произнесший почему-то:
Герань!
Он поскорее закрыл
глаза, чтобы в них не успели вонзиться сверкающие ножи.
На следующее утро он проснулся в полном одиночестве. Вивьен ушла на работу, а Эдвард был
уже в школе. Он знал об этом, и все равно ему хотелось позвать их; но горло болело, словно он
кричал ночь напролет, и ему с большим трудом удалось разомкнуть губы. Он лежал согнувшись на
краю постели, со сползшими простынями, и, откатившись с того места, где он спал, он вдруг увидел,
что простыня, лежавшая под ним, пропитана чьим-то бурым потом. От него пахло металлом —
резкий нечеловечий запах. Левый глаз никак не мог нацелиться на это пятно: веко упорно
закрывалось, и Чарльз сумел успокоить его, лишь поднеся к голове руку. Прикоснувшись к своему
лицу дрожащими пальцами, он ощутил теплоту телесного разложения.
В ванной его вырвало. Он не осмелился причесаться, потому что у него были чужие волосы. Он
оделся. Он вышел из дома. Почувствовав жажду, он вошел в кафе и с удовольствием отметил, как
ярко смотрится еда на столиках. Он огляделся, желая поделиться с кем-нибудь своей радостью, и
заметил, что перед всеми едоками разложены небольшие горки химикалий: фиолетовые, желтые,
зеленые и черные. Чарльз взялся за чашку чая; ее левая сторона была холодной, а правая — горячей.
Мир вокруг был расчерчен на полосы, будто схвачен медными обручами. Поднявшись, Чарльз
рухнул на месте, и ему помогли выбраться из кафе. Вместо левой стороны он пошел по правой.
Посреди улицы его кто-то остановил; он никогда не видел этого лица прежде, но когда он рассмотрел
эти брови, нос, морщинки на лбу, рот, бледную кожу, шею, волосы — все это показалось ему столь
странным, что он не выдержал и расплакался.
Проехала синяя машина, потом красная, и их яркие цвета тоже внесли в окружающий мир что-то
болезненное. Он взглянул на дома и людей, видневшихся в домах, и эти огоньки слились, образовав
параболу, тянувшуюся к небу. Сколько же тут лиц? Душ здесь нет — одни только лица. И что это за
вода струится по его лицу? Ей имя — дождь, иль крик, иль коростель. И это дар. И вот все эти люди
— да, ведь это люди, — открывали рты и зачем-то шумели. На них была разноцветная одежда, и они
передвигались с места на место. Всё находилось в движении. Всё соприкасалось со всем, и Чарльз
наблюдал, как по левому углу перемещается солнце. Мир был чересчур ярок. Я в темнице, подумал
он, и этот яркий свет будет сторожить меня, пока не выйду с песней на свободу. Он свернул в аллею,
и его опять стошнило.
Он сидел у фонтанчика, прислонившись спиной к его круглой чаше. Словно мрамор, о! — сказал
он, и в тот же миг, отвлекшись, услыхал стук молотков, звуки дрели и голоса рабочих,
перекликавшихся между собой. На улице за небольшим общественным садом, где он сидел, строился
дом, и Чарльз задумался об участи одинокого кирпича: быть может, его подобрали из развалин
какого-нибудь другого, более старого дома, а теперь снова пускали в дело. И вот уже Чарльзу
представлялись все дома на свете: они вырастали и рассыпались под тяжестью его собственного
дыхания. А может быть, этот кирпич изготовили совсем недавно — вылепили и обожгли в одно
прекрасное утро, когда счастье кирпичного мастера передалось его материалу. И так, кирпичик за
кирпичиком, создавалось настроение нового дома.
Эти звуки терзали его голову, и он наклонился к самой земле. В верхушках деревьев поднялся
ветер, их ветви закачались над ним, медленно стряхивая на землю бурую листву...
Пробудившись, он заметил, что листья унесло ветром, а перед ним стоит юноша. Его рыжие
волосы были зачесаны назад. Он пристально смотрел на Чарльза, а затем коснулся его руки, будто
остерегая его.
— Значит, ты болен, — произнес один.
— Я знаю, что болен, — ответил другой.
Он собирался подняться.
— Не сейчас. Не сейчас. Я еще приду повидать тебя. Не сейчас.
Чарльз не знал, что ответить, а когда снова поднял взгляд, юноши уже не было. Ветер унялся, и,
слушая, как за его спиной журчит вода в фонтане, Чарльз понял, что боль прошла. Он быстро встал,
протер глаза и зачерпнул воды из фонтанчика. Пить он не хотел — ему просто хотелось ощутить ее
колыханье в своих сомкнутых ладонях. А потом он разбрызгал ее по лицу и волосам.
— Пора закрывать, — послышался чей-то голос сзади, и Чарльз обернулся, надеясь увидеть того
самого юношу, который разбудил его минуту назад. Но это был парковый сторож. Он стоял у
открытых железных ворот, выходивших на шумную улицу, и ухмылялся. — Напрасно вы
разговариваете с самим собой, — сказал он. — Это первый признак.
Чарльз в ответ рассмеялся.
— Но признак слабости иль признак горя? — Он сумел превозмочь свою болезнь, хотя она и
нанесла ему тяжкий удар, и теперь, испытав облегчение, он уже не задавался вопросом — был ли тот
юноша явью или виденьем.
— Мне было плохо, — сказал он, — но теперь мне стало лучше. — И шагнул за ворота.
4
— Смотри-ка, — сказал Чарльз. — Викторианец. Ну разве не милашка?
Филип мельком взглянул на бронзовую фигуру Изамбарда Кингдома Брюнеля25, державшего на
коленях шляпу в форме печной трубы. Прямо над его головой светилась вывеска со словами
Место
встречи
, а рядом с ним стояла другая фигура, поменьше — паддингтонский медведь с ящиком для
пожертвований в пользу Ассоциации бездомных семей.
25 И. К. Брюнель (согласно Британской энциклопедии: 1806-1859) — выдающийся британский
инженер, сконструировавший первый трансатлантический пароход. В 1833 г. он ввел на железных
дорогах ширококолейные рельсы взамен прежних узкоколейных, что позволило поездам развивать
высокие скорости. Под его началом в западной Англии было проложено более 1600 км железных
дорог.
—
1805-1851
, — прочитал Чарльз надпись перед сидящей фигурой. — Значит, он умер
молодым. — И они направились к своей платформе, проходя под сводчатой, из стекла и железа,
крышей Паддингтонского вокзала, и звуки этого старого здания раздавались вокруг них гулким эхом.
Когда Чарльз расположился поудобнее в вагоне, выложив перед собой на столик плитку
молочного шоколада
кэдбери
, билет, два яблока и Большие ожидания, в бумажной обложке, поезд
Лондон — Бристоль, по расписанию выезжавший в 9.15, тронувшись, уже отъезжал от станции.
Филип поглаживал свою бородку и мрачно глядел в запломбированное окно, а его спутник чертил
свои инициалы по стеклу, на котором слой пыли затуманивал открывавшийся вид.
— Ройял-Оук — Королевский дуб, — сказал Чарльз. — Красивое название.
— Бывший лес. — Филип взглянул на ярко-красные кирпичные здания контор, мимо которых
они проезжали. К востоку, извиваясь, уходила автомобильная дорога.
— А Вестбурнский парк? — Чарльз совсем развеселился.
— Поля. В прошлом. — Они проезжали через ущелье муниципальных жилых домов, блестевших
в утреннем освещении. Промелькнула старая электростанция, изрыгавшая белый дым с мусором в
низкое облачко; по мосту проехал грузовик.
— Счастливая долина? — Филип взглянул на него в удивлении. — Это я сам выдумал. — Чарльз
откинулся, явно наслаждаясь теплом вагона. — Ну разве не чудесно, — продолжал он, — что мы все
вместе едем к нашему месту назначения? — Он с удовлетворением оглядел остальных пассажиров, а
затем оторвал кусочек страницы от Больших ожиданий, скатал его в шарик и отправил себе в рот. У
Чарльза это была давняя привычка: он очень любил поедать книги.
Филип, наблюдавший, как за окном проносится город и пригороды, все еще казался
меланхоличным.
— Жаль, что Вивьен не поехала с нами, — сказал он наконец. — Ей нужна передышка.
— Всем нужна передышка, старик. — Чарльз уже скатал себе очередной книжный шарик и
теперь поглощал его. — Хочешь тоже кусочек? Очень вкусно. — Он протянул книжку Филипу, но
тот вежливо отказался. — Зато она не торчит день-деньской в этой квартире! — Чарльзу вдруг
захотелось как-то оправдать себя в глазах друга. — Ведь это же я присматриваю за Эдвардом, а с
ним, сам знаешь, как трудно иногда бывает. К тому же... — Он проглотил очередную порцию
Больших ожиданий, — теперь, когда я работаю на Хэрриет, у меня появятся кое-какие деньги.
Филип отобрал у него книжку.
— Перестань, это вредно, — сказал он.
— Мне хотелось совсем не такой жизни. Но я не знаю, что я могу сделать. Что я могу сделать?
Ты знаешь, как я был болен... — На самом деле, он никогда раньше не говорил Филипу о своей
болезни. Увидев изумление на лице своего друга, он улыбнулся. — Но теперь все закончилось.
Отчего ты столь хмур, приятель, — мы же начали паломничество? — Он взглянул на двоих людей,
сидевших напротив них в купе. Они играли в скрэббл, и он внимательно изучил доску. — Преграда,
— сказал он, когда поезд покатил по чугунным рельсам в сторону Бристоль-Темпл-Медз.
*
А когда они спросили на вокзале, как попасть на Колстонс-Ярд, им велели
идти на шпиль
, так
как эта улица и находится прямо за церковью Св. Марии Редклиффской.
— Чаттертон, — произнес Филип, когда они направились к церкви. — Там он родился.
С вокзала казалось, что шпиль высится над группой маленьких домиков.
— Какие милые трущобы! — сказал Чарльз, махнув рукой в том направлении.
Но, выйдя за пределы Бристоль-Темпл-Медз, они сразу же потерялись в паутине окольных дорог
и пешеходных улочек, которые уводили их куда-то в сторону. Чарльза это вовсе не расстраивало:
казалось, он был только рад развеяться.
— Ты заметил, — спросил он, когда они пытались перейти широкий перекресток, — как много в
Бристоле рыжих? — В нескольких дюймах от его лица проехал грузовик, оставив позади себя клубы
дыма и пыли. — А, вот же она! Я вижу ее между машинами. — Чарльз вытянул руку и шагнул на
мостовую, не глядя ни влево, ни вправо, и спокойно пересек улицу. Филип, не отставая ни на шаг,
последовал за ним, нервно подавая знаки и строя гримасы водителям, которые едва успевали вовремя
притормозить. Когда они перешли на другую сторону и завернули за угол, перед ними возникла
церковь Св. Марии Редклиффской.
Однако, явно не желая укладываться в картину безмятежного захолустья, нарисованную
воображением Чарльза, церковь располагалась чуть в глубине от другой оживленной улицы. Друзья,
не проронив ни слова, снова перешли дорогу и медленно зашагали по узкой улочке, куда выходил
один из изукрашенных порталов церкви. Наружную дверь окружали прихотливые резные
изображения святых, черепов, ключей, непонятного вида зверей и сгорбленных чертят; а над самими
вратами возвышалась фигура бородатого мужчины, воздевшего руку в приветствии.
— Впереди — Колстонс-Ярд! — воскликнул Чарльз. — Я так и знал, что чутье меня не подведет!
Сам Брамбл-Хаус найти было нетрудно: среди других домов он выделялся своей георгианской
террасой. Перед ним находилась железная ограда, где красовалась табличка с надписью от руки:
Осторожно, злая сука. Кусается
. Чарльз подошел к воротам, а Филип остался стоять.
— Церковь, — сказал он спокойно. — Я буду ждать тебя у церкви.
Чарльз беззаботно помахал ему рукой, открыл ворота и вошел внутрь. Но не успел он дойти до
парадной двери, как она уже распахнулась.
О Боже, — произнес чей-то голос. — Кто ты,
возмутитель моего спокойствия?
Из дома показался старик и огляделся по сторонам, не обратив
внимания на Чарльза. На нем был леотар26 леопардовой расцветки, поверх которого болтался ворот
красного спортивного костюма. Человек был лыс, но, заметив следы белой щетины, топорщившейся
с боков головы, Чарльз подумал, что тот обрился наголо совсем недавно.
26 Леотар — облегающее трико, названное по имени французского акробата XIX века Жюля
Леотара.
— Не об этом ли все галдят в наши дни? Просторы?
— Мистер Джойнсон? Я Чарльз Вичвуд, привет. — Ответа не последовало, но Чарльз бодро
продолжал: — Я звонил насчет портрета.
Старик уперся рукой в бедро.
— Она в делах, она в бегах, она у черта на рогах. Так что о ней и не толкуй. — Он помолчал. —
Как тебе моя вывеска? — Он указал на табличку
Осторожно, злая сука
. — Это я сегодня ночью
придумал. Ну-ка, давай входи — и похихикаем. — Говоря это, он поманил Чарльза в дом. — Люблю
от души похихикать, честное слово. — У него был какой-то особый льстиво-вкрадчивый голос, и изо
рта у него пахло мятными пастилками. — Надеюсь, ты не куришь, — сказал он, любовно беря
Чарльза под руку и ведя его в коридор. — Я соблюдаю строжайший режим. — Он еще раз огляделся
по обеим сторонам улицы, прежде чем захлопнуть дверь. — Впрочем, зови меня просто Пэт. — Тут
он и в самом деле захихикал. — Помассируй-ка мне шею, а? Что-то затекла. — Чарльзу не особенно
хотелось дотрагиваться до кожи этого старика, и он коснулся кончиками пальцев воротника
спортивного костюма и слегка нажал. — Нет-нет, — сказал Пэт. — Чересчур вы, молодые, костлявы.
Пойдем на кухню. — Он заспешил по коридору со стариковской энергичностью, слепой и
суматошной.
Чарльз пошел за ним и, глядя, как Пэт вскрывает банку морковного сока, спросил как будто
невзначай:
— Мистер Джойнсон, это ведь вы продали картину в лавку Лино?
Пэт внезапно рассердился, пролив морковный сок на подбородок.
— Я вам никакая не мистер Джойнсон! Сказано же — нет ее дома. Не могу я это пить. — Он
поставил банку с соком на стол. — Я вне себя. Она мне грозила, она меня била, она меня сломила.
Она бушевала, рвала и метала — жуть что тут творилось. Как мне садиться на свой режим, когда
здесь такое? — Чарльз пробормотал что-то невнятно-сочувственное, и Пэт бросил на него быстрый
пронзительный взгляд. — Я думаю, молодежь не должна ходить в свитерах, джинсах и парусиновых
туфлях. Как неряшливо. Как нелепо. Как уродливо. — На Чарльзе были все три преданные
порицанию предмета, и он был весьма озадачен, когда вслед за этим Пэт спросил: — Ты видишь
забавные картинки, правда ведь? — Он почесал краешек леопардовой накидки, а Чарльз, уже
несколько оттаяв, утвердительно кивнул. — Ну пойдем, — продолжал Пэт. — Пробежимся-ка. А
похихикать можем и по дороге. — Он достал из кармана своего спортивного костюма четыре
таблетки и с жадностью проглотил их; Чарльз видел, как на его тощей шее двигается адамово яблоко.
Когда они вышли из дома, Пэт снова любовно повис на руке у Чарльза. — Я всегда вокруг церкви
бегаю трусцой, — сообщил он. — А она терпеть этого не может.
Они побежали к северной оконечности Св. Марии Редклиффской. Старик трусил впереди: задрав
подбородок и плотно прижав к бокам локти, он тихонько пыхтел, отдуваясь между словами:
— Терпеть не. Может. Знать не. Хочет. Хрен с ней.
Чарльз не бежал, а скорее совершал, наподобие краба, серию косых и длинных прыжков,
стараясь привлечь внимание Пэта.
— Но это ведь вы продали картину?
Пэт ликовал.
— Она и знать не. — Передышка. — Знает еще. — Они уже миновали северный портал и теперь
двигались по гравийной дорожке, которая вилась в сторону западного края церкви, к часовне
Богоматери. — Мисс Высочайшая. И Всемогущая. Она так про себя думает. А всё, что ей надо. Это
черномазый.
...Закладка в соц.сетях
