Жанр: Драма
Чаттертон
...— Разумеется, — невозмутимо ответил Чарльз, как если бы услышал разумнейшее утверждение,
и — пока Пэт не завел очередную одышливую тираду — быстро задал ему новый вопрос: — Где вы
ее нашли?
Пэт схватился рукой за левый бок, будто у него началось колотье.
— На чер. Даке.
— А кто это? — спросил Чарльз самым невинным тоном. Он стал замедлять бег, и Пэт
благодарно последовал его примеру. — Кто это там на портрете?
— И не спрашивай. С ней не говорю. Ее не слушаю. Ее не понимаю.
Чарльз задержал взгляд на лице Пэта, а затем, приняв непринужденный вид, спросил:
— Можно мне подняться на чердак?
Они пробегали мимо южной стены, и Пэт, вцепившись в свою накидку, грозившую вот-вот
сползти, грациозно пробирался между горбылями старинных надгробий. Наконец они вновь
оказались на Колстонс-Ярд. Когда они прибежали обратно на кухню, все еще тяжело дыша, Чарльз
повторил свой вопрос:
— Пэт, можно мне подняться на чердак?
Услышав, что к нему обращаются по имени, старик призадумался, а потом застенчиво спросил:
— Для чего тебе подниматься на чердак, если здесь есть все, что нужно? — Он снова помолчал.
— Тебе что, нужен мужчина?
— Да. Тот, который изображен на картине.
— А, эта. — Он захихикал. — Ну, это, верно, кто-нибудь из родственниц.
— Я просто хочу взглянуть, нет ли там каких-нибудь бумаг, связанных с ней. С ним. Для меня
это важно, Пэт.
— Придержи-ка меня, размяться хочется. — Чарльз взялся за левую ногу старика, и тот,
ухватившись для опоры за раковину, выполнил изящную арабеску на кухонном полу. Это вроде бы
успокоило его. — Забирай ее бумаги, — сказал он спокойно, — забирай ее записки, забирай ее
дневник. Пусть прозябает в неведении.
— Так мне можно пойти наверх? — Чарльз продолжал говорить игривым тоном.
— На какой такой верх? — Пэт был настроен не менее игриво.
— Достать бумаги.
— Никуда идти не надо, сучка ты эдакая. Извиняюсь, сушка. Бараночка. Я всё снес вниз. Не
хочу, чтоб у меня над головой какие-то ее вещи валялись. — Он выразительно содрогнулся всем
телом, затем совершил небольшой пируэт и изящно указал ногой в сторону двух пластиковых сумок.
На обеих красовалась надпись
Здоровое питание от Боди-Тек
, и, подойдя поближе, Чарльз увидел,
что они набиты бумагами и рукописями. — Она твердит из года в год о каких-то своих семейных
сокровищах. А я ей говорю:
Единственное сокровище в твоей семье — это я
. Она в ответ:
Тогда
иди в сад, заройся в землю и не вздумай пускать ростки по весне
. Ростки, говорю я. Пускать ростки?
С чего это я должен пускать ростки ради такой старой калоши, как ты? Найду себе занятие получше.
— Так значит, это и есть то сокровище? — Чарльз держал перед собой сумки.
Старик приложил палец к губам.
— Ей ни слова. А не то меня замордует, излупцует, живьем заест.
— Почему же?
— Это барахло — ее тайна. А я вот забрался туда и их достал. — Он показал на чердак. — И весь
в пыли изгваздался, как какая-нибудь грязная старая королева. Знаешь, что такое старая королева?
Когда-то они у нас водились.
— А теперь они вам не нужны?
— А на кой мне сдалась старая королева? С тех-то пор утекло столько воды, сколько мне и не
выпить.
— Да нет, я про бумаги — они вам не нужны?
— Они меня не касаются. Они меня подавляют. Они меня угнетают. Они меня раздражают. Но
они меня не касаются.
— Значит, можно их забрать?
— Так тебя, говоришь, Чарльзом зовут? — Тот кивнул. — Бери все, что хочешь, Чарли. Не
слыхал такую песенку:
Чарли, милашка Чарли?
Ее распевали в тыща девятьсот лохматом. — Пэт
снова захихикал. — Теперь уходи, Чарли. Мне нужен дневной сон для поддержания красоты. А тебе
не нужен? — Он подошел поближе и потрепал сумки, которые Чарльз все еще держал перед собой на
весу. — Правда, похожи на вымя? Вымя, как у старой коровы. А она корова и есть. — Он проводил
Чарльза до двери. — Запомни, — сказал он, — мы не встречались. Мы не говорили. Мы не
влюблялись. А теперь до свидания.
Он проследил, как Чарльз перешел улицу и повернул на дорожку, которая вела к южному
порталу церкви. Потом, вздохнув, он сел на пол скрестив ноги и стал дожидаться — с отчаянием и в
то же время с вызовом — возвращения мистера Джойнсона.
Страждя и пожирая
Филип Слэк с нетерпением устремился под мирную сень Св. Марии Редклиффской. Он
догадывался, что и Вивьен, и Чарльза что-то тревожит, но никак не мог понять, что же именно.
Отчасти поэтому он и согласился сопровождать Чарльза в этой поездке: он хотел склонить его к
разговору начистоту, но — как он того и ожидал — ничего не вышло. Между тем, последние
несколько недель беззаботность Чарльза казалась вынужденной и потому неестественной, а
привычное спокойствие Вивьен тоже сделалось чересчур нарочитым: порой казалось, что она дрожит
от напряжения, желая оставаться такой,
как всегда
. Все это огорчало Филипа: семью Вичвудов он
считал своей родной семьей и, по правде, другой у него не было. Но вдруг что-нибудь случится... и
что это за болезнь, о которой Чарльз упомянул в поезде? С такими размышлениями он шел теперь к
старинной церкви.
Он вошел в северный придел нефа, и под просторными храмовыми сводами звук его шагов
отдавался гулким эхом позади него: казалось, будто за ним по пятам следует кто-то другой.
Поддавшись внезапному детскому страху, он быстро пересек неф, устремившись к южному
трансепту. Он собирался прислониться к стене, как вдруг к чему-то прикоснулся. Пробормотав:
Виноват
, он обернулся и увидел, что задел ногой лежащую каменную фигуру. Это был паломник: к
его шее была привязана шляпа, а рука сжимала посох. Лицо пилигрима выражало умиротворение, но
сам камень был такой стертый и пестрый, что невозможно было понять — открыты его глаза или
закрыты.
Филип быстро прошел в дальний конец церкви и уселся на один из деревянных стульчиков,
стоявших возле баптистерия. Отсюда верующему или случайному посетителю открывался вид на
весь неф, и Филип, всматриваясь в мерцающие синие, красные и желтые стекла Восточного окна,
снова успокоился. Цвета эти были настолько ярки, что казалось, будто витраж парит в воздухе, а его
насыщенный, будто отливавший парчой свет переливался под высоким сводчатым потолком.
И вот
теперь я вижу вновь, — подумал Филип, — то, что ребенком видел Томас Чаттертон
.
Его мечты прервал звук чьих-то шагов, и он заметил маленького мальчика, который с уверенным
видом шел по узкому приделу, уводившему в южный трансепт. Склонив голову, он, видимо,
внимательно разглядывал мощеные плиты, по которым ступал. Потом он скрылся за гробницей с
балдахином, расположенной возле нефа, а немного погодя с другой ее стороны показался юноша: это
выглядело так, как будто в пределах древнего храма произошло внезапное превращение. Филип в
изумлении уже собрался привстать с места, но вдруг увидел их обоих в верхней части нефа. Мальчик
и юноша прошли один мимо другого, не подав никакого знака приветствия или узнавания, и свет,
падавший из окна с противоположной стороны, на миг размыл слившиеся очертания их фигур.
Филип видел перед собой лишь тени, а шаги их оставались бесшумны.
Мальчик исчез за чугунной решеткой, и немного погодя в церкви зазвучало эхо хаотичных нот:
наверное, он пришел сюда поупражняться в игре на органе. Вскоре случайно подобранные ноты
скатились к раскатистым низким тонам, которые, по-видимому, особенно нравились ему. Затем он
принялся одолевать крутую гармонию какого-то гимна, причем играл с таким тщанием и усердием,
что можно было догадаться: он выучился этому совсем недавно. И снова церковь заполнилась
звучанием старинной музыки. Казалось, ребенок еще слишком мал для столь меланхоличного
занятия, но когда Филип поднялся и прошел мимо чугунного заграждения, он увидел на лице
мальчика такое восхищенное увлечение, будто тот прислушивался к звукам своей собственной
жизни, которые возвращались к нему вспять. Эта церковь поглотит его целиком, и он будет играть ее
музыку до самой смерти. Филип отвел взгляд.
Он уже собирался уходить, как вдруг заметил рядом с оградой металлическую табличку,
державшуюся на непрочных заклепках. Она гласила следующее:
Памяти Томаса Чаттертона, 17521770,
который в детстве молился в этой приходской церкви
. Под этой надписью были выбиты еще
четыре стихотворные строчки, и Филипу пришлось вплотную приблизиться к доске, чтобы разобрать
их:
Я с юных лет, все страхи обинуя,
Стремил свой путь чрез гулкие теснины,
Лесную глушь, хором былых руины,
Душой бесед с усопшими взыскуя.
Кто-то дергал его за рукав. Он с тревогой обернулся и увидел старика, который глядел на него
блестящими глазами.
— Он здесь не похоронен, он-то точно нет. — Старик издал смех, похожий на кудахтанье. —
Нет-нет, только не он. Никто не знает, куда он делся и где схоронился. Он — это тайна, и еще какая.
Филип только и ответил:
— Представляю.
— Верно. Совершенно верно себе это представляете. Тела-то так и не нашли. Всё обыскали, а его
так и не нашли. — Он взял Филипа под руку и повел его по церкви, направляясь к северному входу.
— Ни одного Чаттертона не найдете у нас в Брысьтоле. Все они сгинули, все до последнего. — Они
медленно приближались к баптистерию. — Про него всё-всё написано. Только гляньте-ка вот сюда.
— И старик принялся рыться в брошюрах, разложенных для продажи рядом с плакатом
Мир в
опасности
и небольшим макетом самой церкви; повсюду бегали солнечные зайчики, окрашенные в
цвета высоких витражей. — Вот, — сказал он наконец, — нашел его. — Он вытащил брошюру,
озаглавленную Томас Чаттертон: сын Бристоля. — Это то, что вам надо.
Он склонил голову набок и стал в ожидании смотреть на Филипа. Тот, помедлив, спросил:
— Сколько?
— Это уж сколько вам не жалко. Мы ведь в храме Божьем.
Филип начал судорожно обыскивать карманы джинсов и наконец извлек фунтовую монету.
— Этого хватит?
— Хватит, и вполне. — Старик быстро забрал монету и слегка приподнял ее правой рукой,
одновременно протягивая Филипу брошюру. Затем, под внезапным наплывом доверительности, он
снова взял его под руку и сказал: — Ну, а теперь, раз всё так славно, я вам кое-что покажу. Он повел
Филипа к северному крыльцу, и свет из-за полуоткрытой двери падал на правую половину его тела,
на морщинистую шею, старое пальто и дрожащую руку, которая по-прежнему сжимала монету. —
Вон там, — сказал старик, открывая дверь и указывая на улицу поодаль, — вон там — его дом. Но
это только фасад, — всё, что осталось. — Филип взглянул в том направлении, куда показывал старик,
и увидел какую-то раскрашенную поверхность, водруженную возле главной дороги. — Его дважды
передвигали, так-то. А теперь это просто развалины. — Он снова склонил голову набок и скосился на
Филипа. — Еще что-нибудь хотите узнать?
— Нет, спасибо. — Филип почувствовал смутную тоску. — Я увидел достаточно.
— Значит, уже уходите, да? — Он проводил Филипа по лестнице до дворика. — И помните, —
сказал он, когда Филип зашагал прочь, — его они никогда не найдут, никогда в жизни. Он не оставил
и следа.
но Взор мой прикован к тебе
Над головой привычно шумели чайки, когда Филип обогнул церковь Св. Марии Редклиффской и
увидел Чарльза, который уже ждал его за углом: он стоял, прислонясь к южному порталу, сложив
руки и насвистывая про себя. У его ног лежали два пластиковых мешка, и на миг Филип с
удивлением подумал — уж не ходил ли тот за покупками.
— Привет, — сказал он замогильным голосом.
Чарльз поднял взгляд, словно удивившись.
— А, привет-привет. Надо же здесь повстречаться. Ну что, пойдем? — Он пнул булыжник,
отставший от мостовой, и тот отлетел к кладбищенским плитам. После беседы с Пэтом он пребывал в
хорошем расположении духа и, направившись по тропинке к главной дороге, продолжал
насвистывать.
Филип поспешил догнать его.
— Пища? — спросил он, задумчиво глядя на две пластиковых сумки, которыми Чарльз
размахивал в воздухе.
— Пища для ума. Он отдал их мне. — Он кивнул в сторону Брамбл-Хауса.
— Ты видел владельца картины?
— Не уверен. Кажется, я видел — как это говорится? — его друга, что ли. Видимо, он
гомосексуалист. — Филип зарделся, а Чарльз громко рассмеялся. — Он всё мне отдал. — Он
взмахнул сумками еще выше, когда они переходили главную улицу. — Он форменный псих. Ты
когда-нибудь видел Сестер-Уродок в пантомиме?
Филип его не слушал.
— Дом.
— Что?
— Это дом Чаттертона. — Филип кивнул на фасад, который совсем недавно показал ему старик.
— Вернее, всё, что от него осталось.
Они подошли поближе к стене. Кроме нее, действительно, ничего больше не осталось. В ней
было четыре окна и дверь, все свежевыкрашенные, а толщина самой стены составляла дюймов шесть;
когда проезжали машины, она сотрясалась.
— Вот так карточный домик, — весело сказал Чарльз, входя в сад, который раскинулся позади
этого сиротливого сооружения. Там стояли солнечные часы, а вокруг их основания виднелись стихи.
Чарльз наклонился прочесть их:
Кабы нещадный Рок, чья жатва — дни, мгновенья, —
Узрел Поэта нежное цветенье,
То жадный серп сподобился б отвесть, —
И сей росток доныне мог бы цвесть.
— Какие отвратительные стихи. Терпеть не могу кладбищенских куплетов. — И тут же добавил:
— Поторопимся на поезд. А то нас не дождутся. Доберемся до Паддингтона. А потом расшифруем
Чаттертона.
О сладостный Обман
—
Томас Чаттертон родился на Пайл-стрит, на расстоянии всего нескольких ярдов от
приходской церкви Св. Марии Редклиффской
. — Филип читал вслух брошюрку, купленную у
старика, и, когда поезд тронулся с Бристольского вокзала, прервался на миг, чтобы взглянуть на
темно-красное здание Боврилской фабрики. —
Его отец служил там хористом, но он умер, не дожив
трех месяцев до рождения Томаса
.
— Как жаль. — Чарльз уже вынул все материалы из пластиковых сумок и теперь сортировал
перед собой на оранжевом пластмассовом столике машинописные страницы, старые письма и
разрозненные бумаги. — Поэтому они и дом могли себе позволить только в одну стену?
Филип с унынием посмотрел на заброшенный путепровод, а затем продолжил чтение:
—
Томас посещал знаменитую Колстонскую школу в Бристоле...
— Ну конечно же, Колстонс-Ярд. Мне кажется, я повстречал его старую учительницу
гимнастики.
—
...но прежде всего, он занимался самообразованием в архиве, располагавшемся над северным
портиком церкви. Там, в двух старинных сундуках, он обнаружил некоторые средневековые
документы, касавшиеся истории Бристоля и строительства самой церкви Св. Марии Редклиффской.
Воспламененный этими познаниями и любовью к древности, он сам начал сочинять стихи на
средневековый лад. Эти поэмы, известные как Роулианский цикл
— по имени вымышленного им
средневекового монаха Томаса Роули, — возвестили начало романтического течения в Англии и,
хотя в позднейшие годы обнаружилось, что это всего лишь подделка, сфабрикованная Чаттертоном,
— они тем не менее сделались залогом его вечной славы
.
Чарльз выхватил у Филипа брошюрку.
— Ненавижу это выражение —
вечная слава
. — Он поднял голос: — Избитое клише. — Оно в
самом деле угнетало его. — Есть здесь что-нибудь новенькое? — Он быстро пролистал брошюру до
самого конца и прочитал вслух заключительную фразу: —
Чаттертон знал, что подлинный гений
состоит не в поиске мыслей или идей, никогда прежде не встречавшихся, а в создании новых
удачных сочетаний
.
— Верно, уныло пробормотал Филип.
— И это, — продолжал Чарльз, — сделалось залогом его вечной славы.
Состроив гримасу, он перебросил брошюру обратно Филипу, а потом оторвал полоску от
очередной страницы Больших ожиданий, скатал ее в шарик и отправил в рот. Он устроился поуютнее
в своем теплом кресле и, принявшись что-то бормотать себе под нос, постепенно развеселился.
— Новые удачные сочетания. Новые удачные сочетания. Так значит, выходит, — спросил он,
жуя, — что нам просто нужно крутиться вокруг слов?
— О Боже. — Филип, углубившись в чтение брошюры, не расслышал вопроса. — Как его имя?
— Его голос звучал очень серьезно.
— Легион?
— Как звали человека, которому все это принадлежит? — Филип указал на груду бумаг, которые
Чарльз вывалил на стол.
— Я бы не сказал, что они ему действительно принадлежат. Прошлое не принадлежит никому...
— Как его имя?
— Джойнсон.
Филип отобрал у Чарльза Большие ожидания, а затем снова стал зачитывать вслух из брошюрки:
—
Ребенком Чаттертон обожал старинные книги, и бристольские книготорговцы хорошо знали
его. Особенно подружился он с неким Джойнсоном...
— Здесь Филип сделал ударение, и его
отрешенный голос зазвучал почти меланхолично: —
...которому принадлежала книжная лавка на
Крикл-стрит. Дошли рассказы о том, как он, бывало, просиживал среди пыльных шкафов этого
магазина все утро, с жадностью проглатывая все книги, какие только Джойнсон мог предложить ему.
Часто они с книгопродавцем беседовали о прочитанном; говорили даже, что Джойнсон и стал его
подлинным наставником, так как, по-видимому, именно он познакомил мальчика с сочинениями
Мильтона, Каупера27, Дайера28 и многих других поэтов. Впрочем, он получил отличное
вознаграждение за свои труды, поскольку Джойнсону посчастливилось стать первым издателем
Чаттертона. Спустя двадцать лет после самоубийства поэта (этот печальный юноша покончил с собой
в возрасте семнадцати лет)
, — тут голос Филипа стал еще глуше и замогильнее, —
спустя двадцать
лет после его самоубийства Джойнсон издал и напечатал первый поэтический сборник Чаттертона
.
Чарльз смотрел в окно.
27 Уильям Каупер (1731-1800) — поэт английского предромантизма, в чьем творчестве большую
роль играли религиозные мотивы и внимание к глубоким социальным противоречиям своего
времени. Автор двухтомного сборника Стихотворений и поэмы Задача. В старости страдал от
душевной болезни.
28 Джон Дайер (1699-1758) — английский поэт и художник, автор Руин Рима и поэмы Руно,
посвященной британской торговле шерстью. Находился под заметным влиянием Мильтона.
— Но у него же была картина. Он знал, что Чаттертон не убивал себя. Он знал, что тот все еще
жив!
— Значит, это была их тайна, — мягко проговорил Филип. Тут поезд с внезапным толчком
остановился, и он, уже повеселев, продолжил: — Неполадка с сигнализацией. Видимо, застряли на
стрелке. — В ранней юности Филип был заядлым
трейн-споттером
29, и с тех пор его живой
интерес к таинствам железнодорожной
кухни
не пропадал. — Можем долго здесь простоять.
29
Трейн-споттингом
в Англии называется особый вид хобби —
фотоохота
за
локомотивами. Существуют специальные клубы, где трейн-споттеры показывают друг другу новые
снимки еще не
учтенных
моделей.
Чарльз по-прежнему смотрел в окно.
— Но почему это было их тайной? К чему было притворяться, будто Чаттертон мертв? — И с
возросшим нетерпением он вновь обратился к бумагам из Брамбл-Хауса. Когда поезд дернулся, они
рассыпались по всему столу, и только теперь Чарльз заметил большой коричневый конверт, на
котором было написано красным карандашом
Хрупкое
. Он разорвал конверт, в спешке поранив о
его острый край большой палец, и извлек какие-то листки. Это была бумага грубой выделки,
покрытая пятнами и потемневшая по краям, а некоторые страницы были испещрены круглыми
желтыми точками вроде мелких подпалин.
Чарльз поднес их к лицу, чтобы обнюхать.
— Пыльные, — сказал он Филипу, который с любопытством за ним наблюдал. — Я не прочь
отъесть кусочек. — Поперек каждой страницы бежало множество неразборчивых строк коричневыми
чернилами; казалось, кто-то писал второпях или под влиянием некого мощного чувства, поскольку на
полях каждого листка были вписаны по вертикали добавочные строки. По-видимому, неизвестный
автор был вынужден втиснуть весь свой текст в сколь возможно теснейшие рамки. — Да, разобраться
нелегко, — сказал Чарльз. — Мне понадобится лупа. — Он перевернул последнюю страницу и, не
сдерживая возбуждения, прочел вслух: —
Т.Ч
— А? — Поезд вновь тронулся, и Филип немедленно отвлекся. — Повтори-ка.
— Тут внизу подпись —
Т.Ч.
Он заметил на краю листа полоску крови, вытекшей из его пореза, и с кислым видом протянул
пачку бумаг Филипу, сам же принялся зализывать пораненный палец. Тогда Филип, пролистав
бумаги, прочитал следующее:
—
Древность была вверена моим заботам словно слепой пророк, ведомый мальчиком. Я
продавал свои Стихи и книгарям, и хотя в Лондоне меня ждал некоторый успех, по большей части
слава Томаса Роули ходила по Бристолю, и торговля моими трудами велась весьма бойкая. Нашелся
один книгопродавец, заподозривший истину, сиречь — что стихи эти моего собственного...
—
Филип смолк. — Не могу слово разобрать. То ли сожаленья, то ли вожделенья.
Чарльз все еще сосал палец, то и дело вынимая его изо рта, чтобы изучить ранку.
— Сложи их обратно в конверт. Я сейчас не могу их разглядывать. — Но мысленно он уже
разрешил загадку Томаса Чаттертона и теперь с наслаждением восхищался миром. Он осторожно
обернул большой палец
клинексом
, но вскоре уронил салфетку на пол, взявшись за другой лист
бумаги. — И вот опять! — сказал он. — Тот же почерк. — Затем он прочел: —
Поднимись же ныне
из своего Прошлого, словно из Праха, что окутывает тебя. Когда Лос услыхал это, он поднялся с
плачем, испустив первородный стон, и Энитармон вверглась в мрачное Смятение
.
— Блейк. — Филип поглядел на пустое сиденье рядом с собой, как будто кто-то только что
уселся туда. — Это Уильям Блейк.
— Я знаю. — Чарльз внезапно совершенно успокоился. — Тогда почему это подписано
инициалами
Т.Ч.
? — Чувствуя все большее возбуждение по мере того, как поезд вез их все ближе к
дому, Чарльз прочел еще одну строку с той же страницы: —
Страждя и пожирая; но Взор мой
прикован к тебе, О сладостный Обман
30.
30
Craving & devouring; but my Eyes are always upon thee, О lovely Delusion
— цитата из поэмы
Уильяма Блейка Вала, или четыре Зоаса (Ночь седьмая, строки 306-307).
5
Наугад пробираясь сквозь несущуюся людскую толпу, Вивьен Вичвуд направлялась по НьюЧестер-стрит
в
Камберленд и Мейтленд
. В утреннем свете мир опять был новым: всё казалось
свежевыкрашенным, сверкающим, как бока семги, уже выложенной для продажи в рыбной лавке
Ройялти
на углу улицы. Но Вивьен думала о Чарльзе, и впечатления от яркого дня перечеркивало
воспоминание о том, каким больным и трясущимся он был два дня назад. В субботу вечером он
вернулся из поездки в Бристоль с Филипом. Он был так воодушевлен, что плюхнул обе пластиковые
сумки Эдварду на плечи, и мальчик, сморщив нос, заглянул внутрь.
— Где ты подобрал этот мусор? Чем-то дохлым пахнет.
— Не дохлым, Эдвард Несъедобный, а очень даже живым. Он сделает твоего бедного папу
настоящей знаменитостью. — Но, проговорив эти слова, он задумчиво уставился на сына: внутри его
головы вновь смутно зашевелилась какая-то далекая боль.
В комнату вошла Вивьен, и Филип поднял руку в приветствии, одновременно краснея.
— Что это еще такое? — спросила она мужа.
— Куча мусора! — радостно вскричал Эдвард и обеими руками стиснул сумки.
Чарльз отобрал их у сына.
— Это бумаги Чаттертона, — сказал он торжественно. — Я их обнаружил.
Вивьен озадаченно взглянула на Филипа, ища подтверждения этой новости, но тот задумчиво
глядел на башмаки Эдварда.
— Это правда? — спросила она.
— Да, это правда. — С бурным воодушевлением, встревожившим Вивьен, Чарльз взял сумки и
вывалил их содержимое на диван. Он принялся расхаживать вокруг, бормоча: — Пиастры! Пиастры!
Эдвард, вторя ему, стал кричать:
— Йо-хо-хо, и бутылка рома!
Потом Чарльз услышал, как у него под черепом лопается воздушный шар, и, ощутив внезапную
тошноту, тяжело осел на диван.
Вивьен увидела, как он побледнел, и, отодвинув бумаги, села рядом, чтобы утешить его.
— Не трогай документы, — сказал Чарльз. — Не повреди их. Они очень хрупкие. — Он
просидел несколько минут со склоненной головой, а Филип тем временем, по знаку Вивьен,
подхватил Эдварда, чтобы унести из комнаты.
— Что это с папой? — громко спросил мальчик.
Чарльз взглянул на него.
— Это проклятие Чаттертона, — проговорил он мягко. Он попытался улыбнуться, но лицо его
почему-то осталось неподвижно.
Вивьен приложила ладонь к его холодной щеке.
— Тебе надо снова сходить ко врачу, — сказала она. — Теперь я не на шутку опасаюсь.
— Не могу я все время ходить по врачам. У меня уйма работы. — По крайней мере, это он
собирался сказать, указывая на стопки бумаг, — но Вив
...Закладка в соц.сетях
