Поэтика сюжета и жанра

сторінка №6

...я, а также и 'год', получают семантику
плодородия. Смена света и мрака уже не так замечается, как смена засухи и
урожая, от которых зависит трудовая жизнь земледельца. Прежнее тотемистическое
олицетворение дерева - неба - воды - преисподней становится 'божеством года' уже
не в солярном, а в вегетативном смысле; 'год' обращается в круговоротный
пространственный отрезок увядания и расцвета растительности, смена неизменности
становится циклом, т.е. округлым временем; победитель смерти сливается с этим
'годом', получает функции оплодотворителя, властителя над плодородием, от
которого зависит урожай, приплод животных, новое поколение людей146, и по его
имени ведется летосчисление, как по имени года147. Однако образ плодородия
требует не одного, а двух племенных корифеев, и

72

женское божество, женщина-царица, начинает доминировать над мужским. От этой
пары, богини и бога, и зависит плодородие на год; соединяясь ежегодно в новом
браке, они тем самым становятся годовыми 'царями'. Их 'брак' совпадает с началом
их 'царствования' и с 'новым годом'148. Самый обряд, в котором они начинают
жить, называется венчанием: сперва они отождествляются с венком потому, что он
метафорически означает круг, солнце, небо, год; а затем в нем сказывается его
растительная природа, природа плодородия. Венчание сопровождает брак богов как
царей; поэтому, венчая в браке и на царство, мышление дублирует этот акт
параллельными актами еды, борьбы и воспроизведения.
4. Связь брака с едой, борьбой и шествием
Итак, первоначальным женихом представляется свет: в таком именно метафорическом
оформлении разыгрывалась свадьба у орфиков и в культе Диониса, в виде
таинства149. Это брак неба и земли, составляющий часть и Элевсинских
мистерий150. Как в первобытно-охотничьем обществе все едят сообща, общественным,
множественным коллективом, управляемым вожаком - разрывателем зверя и
раздатчиком мяса, так множественно, общественно соединяются, имея
мужеско-женскую пару брачащихся корифеев, из которой женщина еще не выделяется
сознанием; все они вместе и в отдельности - тотем, т.е. борющийся,
исчезающий-появляющийся внешний мир, небо, земля и все, что с ним, 'свет'
преимущественно. И как каждый разорванный кусок мяса воссоздает единого и
цельного тотема ("агнец бога, расчлененный, но не разъятый"), так каждый новый
муж для женщины - единый и неизменный ее муж: вот почему обряд воспроизводит
брак сызнова, а в мифе муж приходит неузнанным на свадьбу своей жены и снова
соединяется с нею, обычно - в акте еды, за брачным пиром. Самое венчание не
представляет собой какого-либо подчеркивания полового соединения; напротив, его
совсем и не видно в системе брачных обрядов, потому что оно, как и еда, не
осознается реалистически и представляет собой, с точки зрения осмысления, нечто
совершенно антизначное. Так, венчание состоит из еды, из шествия, из обрядов
плача и пр., среди которых глохнет самый момент соединения. Что до шествия, то
оно играет большую роль и здесь, в виде коллективной брачной процессии, в
которой принимает участие вся общественная группа, брачащаяся вместе со своими
корифеями, царем и царицей, в один и тот же день. Венчание содержит в

73

себе и тот элемент, который впоследствии становится похоронной обрядностью;
исчезновение-появление тотема в производительном акте столько же говорит нам о
смерти, сколько о рождении. Недаром, уже много лет назад, Россбах распознал в
римском браке похоронную обрядность: свадьба - типичное изображение на
саркофагах; брачные боги - боги смерти; похоронная процессия и свадебная
процессия одинаковы; невесту приводят ночью при факелах, брачная постель
уподоблена смертному ложу, и шествие вокруг алтаря аналогично погребальным
обрядам151. Центральный момент исчезновения-появления света-солнца - борьба -
остается основой и в браке; производительный акт семантизируется как поединок.
Вот почему греческая богиня любви делается женой бога битвы и носит эпитет
"приносящей победу"152, а в одном из древнейших святилищ она изображена
вооруженной153, как, впрочем, и сам Эрот, персонифицированная любовь, имеет
атрибутами лук, стрелы и факел (огонь). Не менее интересно, что у древних
германцев молодая получала в день брака, среди других подарков, военное оружие;
"это их брачные боги" - поясняет Тацит154. На почве этой семантизации
впоследствии создается богатейшая военно-эротическая метафористика155.
Разумеется, оформления образа подвергаются со временем изменениям. В
земледельческий период охотничья семантика получает новое содержание как
результат переосмысления в новых производственных категориях. Невеста начинает
выделяться более, чем жених; как боги-оплодотворители, как владыки космического
плодородия они становятся 'царицей' и 'царем' уже в этом новом смысле156.
Майская обрядность - это как раз остаток массовых действий космогонического
характера, прошедших через земледельческое переосмысление; это обрядность
весенняя, сопровождающая воскресение природы после зимней смерти; это поэтому
брак, но брак, который разыгрывается не в храме, а в быту, всем племенем, а
вполследствии всей деревней. Здесь борьба, бег, процессии и обходы, здесь
частичный зооморфный маскарад как тотемистический остаток; выборы майского
короля и королевы, которые являются женихом и невестой, и их венчание
увенчивание свежими венками; наконец, производительный акт и еда. Дело,
следовательно, не в том, что один из актов обряда подготовляет другой как его
логическая причина, и сперва устраивается состязание, затем выделяется
победитель, дальше этот победитель получает награду в виде растения и с этой
наградой при74

обретает власть над годовым плодородием. Такой "сюжетности", построенной на
причинно-следственном ряде, первобытное мышление создать не может. Нет, в этом
брачном комплексе обрядов все части повторяют друг друга в различных метафорах;
образ 'года', 'царя', 'жениха' совпадает, и награда в виде растения означает то
же, что сам победитель и победа157. Метафора 'свадьбы' - это метафора победы над
смертью, нового рождения, омоложения. Жених и невеста - парное божество, несущее
жизненные функции, параллельные репрезентанты царя и царицы, бога и богини
города. Свадьба - не событие, которое может когда угодно произойти, в
зависимости от склонности жениха и невесты. Это обряд, тождественный триумфу и
венчанию на царство, и его приурочение совершенно специфично. Свадьба являет
собой не соединяющуюся по любви или рассудку пару: это действо победы над
смертью, в котором жених и невеста - царствующие боги, и действо, происходящее в
день поединка солнца и ночи, или жизни и смерти. Поэтому это дни равноденствий и
солнцеворотов, дни смен, дни новых переоценок (говоря по-нашему) вчерашних сил,
дни кончающейся и начинающейся жизни, или, как мы ее называем теперь, власти158.
Царь есть 'живущий', и начало его жизни, добытой в единоборстве, должно
дублироваться 'едой' и 'воспроизведением'.
5. Семантика спасения
'Брак', 'воспроизведение', 'рождение заново' получают особенное значение в
период земледелия. Исчезновение-появление обращается теперь в смерть-рождение, и
производительный акт выделяется, подобно еде и смерти, из общего контекста
событий и получает первенствующую роль. Он отождествляется со смертью, потому
что женщина отождествляется с землей; он уравнивается с актом еды, потому что и
еда представляется смертью-рождением божества плодородия, умирающего и
воскресающего. Создается, с одной стороны, метафора 'оплодотворения'-смерти,
которая в феодальном обществе становится метафорой смерти-'любви' и занимает
впоследствии огромное место159. С другой стороны, этот образ оформляется в
метафору 'любви'-'еды' и производительного акта-'еды'160. По мифу, богиня
земледелия Деметра, разгневанная на то, что бог смерти похитил ее дочь,
останавливает на земле плодородие и перестает есть и пить; в мистериях
изображается, как она начинает пить, ублаженная видом женского производящего
органа161. Эфесская матрона, потеряв мужа, не принимает пищи, но

75

возвращается к ней при новом соединении, женщина, желая проверить любовь
мужчины, заставляет его 'голодать' в двух смыслах, а потом дает ему на выбор
ложе или стол с едой162. 'Поесть' значит 'соединиться'163, тоже обсценное
значение лежит в метафорах 'варки', блюда, 'кушанья'164, 'повар' приобретает
семантику оплодотворителя - мужа, любовника, жениха165. Известно, что еда Евы и
Адама влечет их плотское соединение, к этому же разряду метафор относятся как
явление и фармаки, греческие козлы отпущения166. Еда играет центральную роль при
браке, вся процедура которого метафорически повторяет историю растения, злака,
хлеба. Помимо трапезы, составляющей важную часть свадьбы, отдельные эпизоды
наполнены обрядами хлеба и вина. В древнейшем римском браке богам приносили
жертвенный хлеб-пирог, и самый брак совершался на основе соучастия в его еде,
новобрачные, с покрытыми головами, сидя на шкуре жертвенной овцы, совместно
съедали пшеничный хлеб, и этим вкушением жена приобщалась к культу мужа167 В
Греции мальчик, увенчанный цветами и желудями, нес корзину, наполненную хлебом,
ту самую священную корзину, где рядом с хлебом и фруктами, в культе Диониса,
лежал и фалл; такой же мальчик нес в римском браке сосуд для злаков и зернового
хлеба168. Обряд кормления новобрачных делается составной частью свадьбы169,
рядом существует осыпание молодых злаками - точно так, как жертвенных животных
при жертвоприношении170. отдельные моменты спарагмоса, раздробления, раздачи еды
всем присутствующим, вкушения хлеба и вина протягивают нити от брака к
евхаристии и литургии171. И эта связь не поверхностна. Если вспомнить "большой
выход" при литургии, где священнослужители несут на головах хлеб и вино, то
станет ясен образ шествия персонифицированных объектов еды, самих божеств. Как
они продвигаются в шествии, чтоб лечь на столе и получить избавление от смерти и
новое плодородие, так в брачной процессии шествуют эти же космические божества в
человеческом виде, чтоб на ложе претворить смерть в жизнь, возродиться в акте
соединения и дать новое рождение себя же самих. Ясно, что брачные боги могут
существовать и в виде самостоятельных персонификаций хлеба и вина. Самый яркими
пример - это Дионис, бог лозы и виноградного сока, соединяющийся в таинствах с
женой архонта-царя, и Зевс Сотер, бог-вино, связанный с трапезой, призываемый
перед браком172. В отличие от антропоморфного Диониса, Зевс Сотер сохраняет
природу вина

76

как напитка и является его именем, его персонификацией173; однако имя-то это,
Сотер, значит "спаситель". Сочетание образов вина, брака и спасения далеко,
конечно, не случайно. Вино - позднейшая стадиальная замена крови, и крови
разрываемого на части тотема - жертвенного животного174; как эта 'кровь',
имеющая евхаристическое значение, связана с образом исчезновения-появления,
смерти-жизни, так и 'вино' сохраняет значение смерти-воскресения и
смерти-рождения. Земледельческий эквивалент крови, 'вино' означает в фольклоре
плодородие, избавление от смерти, производительность175. Питье крови -
древнейший акт спасения и исцеления176, и вино, становясь на его место, вбирает
в себя его семантику, лишь обновленную тем, что 'спасение' и 'исцеление' уже
носят земледельческий характер, характер оплодотворения и рождения.

6 . Рождение как исцеление и воскресение
Вожак-тотем, боровшийся врукопашную со зверем-врагом, естественно обращается в
борца со смертью. Для охотничьего сознания он представляется борцом со
смертью-зверем177, для земледельческого - победителем и спасителем от смерти, и
в его власти оказывается подача избавлений и исцелений, а также новых жизней,
словом - все то, что вмещал в себя и борец со смертью. 'Спаситель' - космический
образ, оформленный в земледельческих метафорах, это растение, новая жизнь матери
земли, у евреев воскресение представлялось в виде растения, восходящего из
семени, а спасение - как возрождение зелени, причем самое растение - это
название Мессии178. Образ спасения связан с представлением о циклических мировых
периодах, с эсхатологическим представлением о гибели и спасении мира, где
'спасение' - новая жизнь, обновление земли, урожай растительности, приплод
животных, обильное рождение людей179. Sol Aeternus ("вечное солнце") становится
Сотером, ведущим людей к бессмертию, само спасение обращается в таинство, и
'спасенный' делается в мистериях 'возрожденным к вечности', бессмертным180
Отсюда - посвящение в таинство сотерии (спасения) представлялось символическими
актами добровольной смерти181. У египтян спасение было "залогом вечной жизни", у
евреев и христиан 'спасению' соответствовала 'жизнь', и спаситель был подателем
жизни, 'жизнедателем'182. Итак, спаситель есть всегда бог оживаний и новых
рождений, т.е. целитель и врачеватель183. Сперва Сотер - самостоятельное
божество, а затем только прозвище Зевса,

77

Асклепия и Аполлона, богов-целителей преимущественно184. Вполне последовательно,
с точки зрения всей этой семантической системы, что древнейшим врачевателем
является смерть185, ведь выздоравливание есть новое рождение, а оно достигается
смертью. Больного, для исцеления, хоронили: он проводил ночь на церковном дворе,
лежа в гробу, или выкапывали могилу, клали в нее больного, набрасывали сверху
землю, которую нужно было пропахать, засеять и проборонить, - тогда больной
выздоравливал186. Здесь совершенно нагляден образ спасения, исцеления,
воскресения как оживание новой растительности, как выход сызнова из чрева
земли-родительницы, матери-смерти. Понятно поэтому, что исцеление есть новое
рождение, больного ребенка пропускали сквозь рубаху матери и штаны отца, либо
сквозь расщепленное дупло (= ложесна дерева)187; и потому в античности
мнимоумершие и ожившие приравнивались ко "вторично рожденным"188. Итак, спасение
от смерти и исцеление достигается в производительном акте, поскольку он
знаменует новое рождение. Роженица называется "ожившей", ибо она умирает и вновь
воскресает189, само материнство становится метафорой воскресения190. Женщина, по
аналогии с землей, связывается со смертью и с умершими, она - гроб, в котором
человек умирает и возрождается, и египетскому покойнику, попадавшему в
материнскую утробу, т.е. умершему, говорили. "тебя отдают твоей матери Нут в ее
имени "погребение", и она обнимает тебя в ее имени "гроб"191. Производительный
акт как рождение-исцеление порождает богатую метафористику любви-исцеления;
Приап становится богом-врачевателем, и 'плотски соединиться' - это значит
'выздороветь'192. Мифическим эквивалентом смерти и производительного акта служит
сон как одна из метафор земли; вот почему в античности врачевание покоится на
инкубации, которая происходит, конечно, в святилище193. Показательно, что культ
целителей связан не только с образом крови и вина, но и воды и молока194, когда
же божество спасения, исцелений и воскресений отождествляет свое тело с хлебом и
свою кровь с вином195, мы получаем очень цельную метафорическую систему, в
которой, как в майской обрядности, нет причинно-следственного логического ряда,
но есть редупликации тождественных обликов. Все боги, умеющие врачевать,
являются богами пищи, хлеба и вина, в культе Христа, земледельческой Деметры
Элевсинской (есть и прямо Деметра Сито, т.е. хлеб), Аттиса и многих других мы
видим параллельную евхаристи78

ческую метафористику в образах еды и питья196. Поэтому-то существовала теснейшая
связь между культовыми трапезами и сотерией: Зевсу Спасителю и Афине
Спасительнице при жертвоприношении покрывался стол, и Диониса, когда его
призывали на теоксении (пиры для богов), именовали спасителем, в литургии же у
пифагорейцев призывали во время возлияний и Зевса Сотера197. Итак, спасители
обращены одной стороной к смерти, другой к плодородию. Сила рождений - в их
прямой власти. Они - боги соединения и брака, разрешители родов, податели
чадородия. В отношении к растительности они - боги урожая, боги хлеба и вина,
боги еды.
7. Земледельческие метафоры рождения
При племенном строе из единого комплекса вожака-тотема отделяются функции царя,
жреца, бога; однако цари остаются сотерами и целителями, жрецы становятся
врачами, шаманами, религиозными целителями при помощи чудес, а боги, умирающие и
воскресающие, переходят на роль спасителей и спасительниц города198. В то же
время основная концепция плодородия, актуальная в этот период, вырабатывает
образы непрерывного нового и нового рождения (где новизна носит характер все
того же возобновления старого), выдвигая в соединении женщины и мужчины только
зачатие и рождение. Получается метафора, которая к концу родового строя
принимает образ 'блуда', 'распутства', этот образ массового оплодотворения,
прикрепленного к отдельным женщинам, тесно увязывается с рождением и
преодолением смерти, а потому и спасением. Так 'блуд' оказывается метафорой
спасения, а женское божество производительности - божеством эротической любви,
или жрицей ее, или просто блудницей199. Коррелят мужского плодотворящего начала,
такая богиня становится его парным соответствием, и так как они оба проходят под
одинаковым семантическим знаком, то получается такая чуждая для нас пара, как
Спаситель и Блудница (Сотер и Порна). Однако подлинная семантика 'блудницы'
раскрывается в том, что она, как и 'спаситель', связана с культом города и с
победой как избавлением от смерти. Город и страна являются объектами сотерии в
культе богинь-спасительниц, причем они метафорически увязываются с образом
цветущего времени года, и их спасение приурочивается к расцвету растительности,
к плодородию животных и людей200. Метафора 'въезда в город', которая
соответствует выходу из смерти (ср. триумф), прикрепляется к спасителям и
спасительницам так же,

79

как и метафора 'взятия города', 'победы над городом', 'спасения города', в целом
ряде случаев въезд спасителя в город семантизирует производительный акт,
метафорический вариант входа жениха в брачный покой201. Поскольку 'блуд' есть
метафора спасения и блудница связана с городом, дальнейшее накопление и
разворачивание тождественных образов становится понятным. Получает смысл культ
Афродиты Гетеры, сакральное значение гетеризма вообще, специальное обращение к
гетерам, когда нужно молиться о спасении, и культ Афродиты Порны202. Ее храмовое
сказание звучит в Абидосе (милетской колонии) так: враги овладели однажды
стражами города во время жертвоприношения и забрали в плен и их и пьяных
блудниц, из них одна похитила у неприятеля ключи от города, переползла через
городские стены, подняла на ноги жителей и тем спасла город, который в
благодарность построил храм в честь Афродиты Порны203. Здесь дано единство
образов 'жертвоприношения', 'пьянства' (метафора вина), 'блуда' и 'спасения'204,
что единство и такая именно образность не случайны, видно из многих сказаний о
блудницах и женщинах, которые тоже спасают город205. Далее закономерность этого
сочетания подчеркивается тем, что и статуя Афродиты на Самосе сооружена
гетерами, которые сопутствовали Периклу при осаде Самоса206 В этом случае, как и
в других207, Порна и Гетера представляются связанными с военной победой. Когда
нужно молиться о спасении Эллады, в храм Афродиты посылаются именно гетеры208, и
когда хотят получить победу на олимпийских играх, просят о молитве гетер209. Как
же не вспомнить Юдифи? Правда, библейский миф старается изобразить ее
непорочной, но для нас уже совершенно ясна вся линия параллельных образов,
сколько бы их ни затушевывали впоследствии. это спасение через акт
производительности и пиршества. Голова Олоферна и его опьянение - это то же вино
в виде крови и та же метафора тела. Недаром 'вино' есть метафора брака и пьется
при браке, в нем одном заключен образ плодородия. И Юдифи, как Порне,
сопутствует опьянение и жертвоприношение210: там это сказано дословно, здесь
одето в метафору 'убийства' и 'опьянения' жертвы. Это все тот же развернутый в
различные метафоры образ, который параллельно в олицетворении хлеба и вина,
присутствует в обрядах евхаристии и Пасхи. Ведь Афродита - богиня плодородия, а
муж Юдифи (т.е. дублер Олоферна) умирает во время жатвы ячменя, когда колосья
хлеба связывают в снопы211, и блудница Раав, в одной версии - жена Иисуса

80

Навина212, т.е. соответствие Спасителя, а по другой - Вооза и, по-видимому,
Вифлеема213, персонифицированного хлеба и жатвы хлебных злаков. Эта парность
спасителя и блудницы так укореняется в традиции, что пророку, носящему имя
"спасителя" (Осии), легенда приписывает жену-блудницу214.
8. Метафора свадьбы
Что же такое свадьба, как не биография Солнца Победителя, если распущенность -
биография Афродиты Спасительницы? Как вождь-победитель и царь, жених увенчан
венком, невеста покрыта белой фатой смерти или красной фатой пламени. Подобно
солнцу, на колеснице выезжает пара брачащихся богов, и вокруг них, как в
небесном океане, птицы, деревья, крылья богов любви, рассыпанные вокруг
звезды215, иногда невеста - дерево, а иногда брачатся сперва с деревом
поочередно, а потом между собой, мальчик несет священную воду, или факелы, или
блюдо злаков. В торжественной процессии продвигаются к брачному шатру, как
божество солнца в свою священную скинию216. Моменты жертвоприношения и трапезы
позади, теперь они дублируются в акте ложа. Этот акт происходит после появления
вечерней звезды, и с факелами ведут невесту к ее ночному престолу.
9. Брак и рождение как космогонический круговорот
Мы рассматриваем жизнь с социальной точки зрения, с идеологической, бытовой,
экономической и многих других. У первобытного человека - цельная, монолитная
жизнь. Моменты социальные, религиозные и бытовые в мировоззрении слиты. Даже
война есть победа над врагом в космическом плане, даже голод есть голос смерти.
Царь есть жених и бог. Он царствует год, а затем умерщвляется или изгоняется,
повторяя судьбу, которую он переживает в день своего двойного венчания;
побежденный смертью, он из царя становится рабом, и женский паредр его - рабыня,
но это убийство или изгнание благодетельны потому, что именно в них он проходит
фазу смерти, преодолевает ее в рукопашной и снова выходит в жизнь царем, новым
богом света и новым женихом. Свадьба каждый год играется сызнова, и в неузнанном
чужом женихе невеста вдруг узнает своего старого супруга, пропадавшего в
изгнании. Нет нужды, что этот жених действительно новый: невеста знает, что это
один, всегда все тот же, под новыми масками неизменный и всегда одинаковый
старый победитель. Лицо - это только носитель маски, и оно меняется, его родовой
образ - маска - неподвижен. И Прокрида, подкупленная драгоценностями, изменяет
своему мужу,

81

Кефалу, но после измены узнает, что ее новый любовник - это ее старый муж,
вернувшийся из долголетнего странствия217.

в) Мемафоры 'смерти'
1. Метафора царства и рабства
Можно подумать, что в царе-женихе две сущности, но на самом деле она только
одна. Прокрида и Пенелопа всегда в день своей вторичной свадьбы оказываются
невестами своих старых мужей. И все-таки обряд и миф заставляют их иметь
временных женихов, которым они враждебны. Это в конце концов сводится к вопросу
и о подставных невестах, попутно указанному мною при описании "майской пары",
мимо которого я тогда должна была пройти дальше. Тема подставного жениха или
подставной невесты объясняется обычно желанием отвратить злую силу от
протагонистов брака и перевести ее на замаскированное "подобие"; во всяком
случае этот мнимый персонаж нигде не претендует на самостоятельную роль и нигде
не затушевывает своей зависимости от главной роли. Иначе как будто обстоит дело,
когда перед нами находится не жених, а царь. Здесь роли производят впечатление
двойственных: с одной стороны - царь, разжалованный в рабы, а с другой стороны -
раб, возведенный в сан царя. Но мы знаем, чем обряд кончается: раба казнят, а
царь остается царствовать218. Ведь ежегодно царь умирает и оживает как бог года,
но не личность. Эта метафора смерти и обновления нового царя-жениха имеет свое
словесно-действенное выражение, и мы привыкли называть его Сакеями,
Сатурналиями, Крониями. В последнее время им так много занимались и так много о
нем писали, что нет надобности вновь описывать его и освещать219; напротив,
ощущается другая потребность - показать его, так сказать, "частность" и только
одну из образных интерпретаций многоликой и многозначимой метафоры
'смерти-обновления'. Умирающий ежегодно царь - не есть исключительный образ
Сатурналий: это основной образ первобытного общества во всем его быту. Смерть
царя как метафора его временного рабства и временной скованности есть обычная
интерпретация этого образа. Сатурналии интересны только тем, что дают
действенную и образную систему тому комплексу представлений, который зачастую
приходится генетически вскрывать и реконструировать, но не больше. Сатурналии не
дают ничего семантически нового по сравнению с метафорой еды или
воспроизведения: и там герой умерщвляется, проходит фазу смерти, преодолевает ее
и выходит

82

в жизнь победителем. Поэтому уже кажется трафаретным наличие в Сатурналиях таких
дублирующих друг друга актов, как еда, свадьба (брак или распущенность),
празднование нового года. Следует ли напоминать, что царь Сатурналий есть
воплощение нового года, сызнова венчающийся на царство, что он есть жених,
празднующий свой новый брак, и что он стоит во главе жертвоприношения и
торжественной еды? Единственное, что этот обряд отличает в ряду прочих, это
наличие раба-узника, которому передаются прерогативы царя, и переход царя на
роль раба. В силу тотемистического мировосприятия, ставящего знак равенства
между природой и человеком, обществом и отдельным членом, в дни Сатурналий
каждый человек переживает ту же драму перемены ролей, что и бог-царь. Это дает
впоследствии знаменитую картину временного господства слуг и прислуживания
...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12
• 13
• ...
• 20
• 21
• 22

Поділитися у соцмережах