Жанр: Детектив
Однажды в россии
... ему время, только разговор получился скомканным —
начался в спальне, где Виктор Александрович паковался в дорогу, а продолжился в
столовой, за легким ужином.
— Еще кофе? — предложил Вороновский, заметив, что чашка гостя
опустела.
— Спасибо.
— Спасибо — да или спасибо — нет?
Тизенгауз потупился. На Вороновском был строгий темно-серый
костюм, накрахмаленная сорочка с воротничком на пуговках и бордовый галстук, а
из нагрудного кармана выглядывал уголок платка. Сразу видно, что человек
приготовился к ответственной командировке и, само собой разумеется, мысленно
пребывает уже не в Комарово, а где-то далеко, в Париже или в Берлине, в то
время как он, Тизенгауз, досаждает ему своими мелочными заботами.
— Нет, — смущенно отказался он.
— Итак, вас тревожат два вопроса: как вести себя на службе и каким
образом получить в ГУВД ваши коллекции, — подытожил Вороновский. — Я не ошибся?
— Нет.
— Превосходно. Завтра же повстречайтесь с вашим адвокатом, чтобы
подготовить исковое заявление в народный суд по местонахождению ответчика.
Причинная связь между необоснованным привлечением вас к уголовной
ответственности и вынужденным прогулом вполне очевидна, поэтому суд признает
гражданский иск в полном объеме.
— Но ведь замдиректора утверждал, что с января по август я не
работал по собственной воле. А он, между прочим, кандидат юридических наук.
— Красная цена этим кандидатам — пятнадцать копеек пучок, — с
улыбкой заверил Вороновский. — А его утверждения — бред сивой кобылы.
— В одном он, как мне кажется, все-таки прав: недосчитавшись
квартальной премии, коллеги затаят на меня злобу.
— И отнесутся с большим уважением, нежели прежде, — дополнил
Вороновский. — Зарубите себе на носу, Андрей Святославович, всерьез уважают
только тех, кто не позволяет всем встречным-поперечным наступать себе на
мозоль.
— А как будет выглядеть мой иск к ЦНИИСЭ с точки зрения этики?
— При чем здесь этика? Вам бесцеремонно залезли в карман, а вы по
закону требуете реванша. Призыв к вашей интеллигентности и деликатности — всего
лишь хамская уловка. Администрация института, как, впрочем, и вся советская
власть, нуждается в интеллигенции, чтобы было об кого вытирать ноги.
Улавливаете смысл?
Тизенгауз кивнул.
— В ГУВД больше не ходите, — продолжал Вороновский. — Зачем
унижаться перед дерьмом? Отправьте им заказное письмо с требованием вернуть то,
что они незаконно изъяли, а копию пошлите в прокуратуру. Поверьте моему опыту,
не пройдет и недели, как вас пригласят за вещами. Кстати, как вы себе
представляете процедуру возврата?
— Каждый из предметов предстоит сверить с актами экспертизы и
всесторонне осмотреть, чтобы зафиксировать повреждения и... — обстоятельно
начал Тизенгауз.
— Андрей Святославович, не переливайте из пустого в порожнее,—
оборвал его Вороновский.— В вашем распоряжении будет час, в лучшем случае
полтора. Они вывалят перед вами гору ящиков — бери и катись колбаской!
— Как же так? — растерялся Тизенгауз. — Разве это не вопиющий
произвол?
— По существу — да, а формально — нет. В протоколе обыска нет
перечня изъятых ценностей, там описана только тара. Вот они и предложат вам
сличить ящики, после чего попросят очистить помещение.
Вообразив эту картину, Тизенгауз был близок к панике. В одиночку
он не справится, а рассчитывать не на кого. Марина может только постеречь вещи
на улице, пока он будет поштучно выносить ящики из кладовых ГУВД. А как
поступить дальше? Грузотакси надо заказывать заблаговременно и к определенному
часу, а милиция не станет уведомлять его заранее... Кроме того, в спешке не
удастся сосчитать, что пропало, а разбираться дома поздно, никто ему не
поверит.
— Неужели закон снова против меня? — упавшим голосом спросил он.
— Искать в законе здравый смысл — пустая трата времени, которым я,
увы, не располагаю. — Вороновский встал. — До отправления
Красной стрелы
остается час, так что, сударь, нам пора одеваться. За вещами пойдете в ГУВД
вместе с адвокатом. Он поможет составить акт приемки. Чтобы вас там не обижали,
я поручу Алексею Алексеевичу и Володе поучаствовать в этом действе в качестве
ваших доверенных лиц. Они же возьмут на себя транспортное обеспечение. А вам
надлежит сохранять хладнокровие и держать ушки на макушке. Задача ясна?..
На Приморском шоссе, когда
волга
, не снижая скорости, мчалась по
Сестрорецку, Тизенгауз вспомнил о том, что в волнении забыл сказать
Вороновскому.
— Виктор Александрович, если встретите в Москве Добрынина,
передайте ему, что я не нарушу своего слова.
— Вы о чем? — не понял Вороновский.
— О янтаре. Я же обещал Аристарху Ивановичу подарить янтарь
государству.
— Стоит ли?
— Но мы так условились.
— Применительно к вам, Андрей Святославович, роль нашего
государства не настолько благовидная, чтобы претендовать на подарки.
— Может быть, я не совсем удачно выразился. Янтарную коллекцию
пора передать людям, сделать ее общественным достоянием, чтобы все желающие
смогли непосредственно ощутить всю прелесть...
— Не лучше ли сперва получить назад изъятые коллекции, а уж потом
решать их судьбу? — остановил его Вороновский. — Драгоценностей вы, скорее
всего, больше не увидите, это мы с вами обсуждали, да и в остальном многого
недосчитаетесь. Я склонен освободить вас от опрометчивого обещания и берусь
урегулировать возникшую проблему с Ариком. Согласны?
— Прошу вас, не беспокойтесь.
— Позвольте узнать — почему?
— Коллекция янтаря абсолютно завершенная, — упорствовал Тизенгауз.
— Свою миссию собирателя я выполнил до конца. Теперь ее место — в музее.
— Янтарь ваш, а, как известно, хозяин — барин, — холодно произнес
Вороновский. — Я передам ваши слова Арику...
Как ни хороши умные советы, а себя не переиначишь. Тизенгауз
постеснялся судиться с ЦНИИСЭ и лишился большей части компенсации за
вынужденный прогул. Зато при получении коллекций он вел себя в точном
соответствии с рекомендацией Вороновского и явился в ГУВД не один, а с тремя
спутниками. К удивлению Тизенгауза, в камере хранения ГУВД их встретили не
только милиционеры, но и съемочная группа Ленинградского телевидения —
популярная программа
10 волнующих минут
захотела выпустить в эфир необычную
информацию.
Прочистив горло и выпятив грудь колесом, первый заместитель
начальника УБХСС, молодецкого вида подполковник, торжественно заявил:
— Товарищи телезрители! Обвинявшийся в спекуляции в особо крупных
размерах гражданин Тизенгауз Андрей Святославович был ранее осужден с
конфискацией имущества. Но Верховный суд Российской Федерации посчитал его
невиновным. Выполняя вынесенное судом определение, мы с радостью возвращаем
Тизенгаузу принадлежащее ему имущество общей стоимостью в три миллиона
рублей... Андрей Святославович, поздравляю вас от лица ваших
земляков-милиционеров!
Подполковник взял Тизенгауза за руку и потянул к себе, чтобы
заключить в объятия, но Андрей Святославович не поддался. Тем временем два
сотрудника в штатском поставили на стол первый ящик из упаковочного картона, а
телеоператор приблизился к Тизенгаузу, снимая его лицо крупным планом.
— Прекратите! — Тизенгауз отвернулся от оператора. — Я не даю
разрешения на съемку!
— Нам ваше разрешение не требуется, — с усмешкой бросил ведущий
телепрограммы, бойкий молодой человек в кожаной курточке. — Телезрители должны
знать, чем занимается наша милиция.
Оператор обошел Тизенгауза и, отклоняясь назад, продолжал снимать
крупный план.
— Неужели вы не понимаете, что наводите на меня грабителей? —
Тизенгауз в упор взглянул на подполковника.
— Пардон! — вступил в разговор старый адвокат со шрамом. — Вы не
находите, что все это очень похоже на ситуацию, описанную Маршаком в
стихотворении
Багаж
?
Оператор тотчас навел камеру на адвоката.
—
Дама сдавала в багаж диван, чемодан, саквояж, картину, корзину,
картонку и маленькую собачонку
, — с выражением продекламировал старик.— А на
станции назначения вместо щенка даме выдали взъерошенного пса устрашающих
размеров и в ответ на ее претензии мудро заметили:
Однако за время пути собака
могла подрасти!
Как вы, подполковник, можете вернуть моему клиенту три
миллиона, если изъяли у него втрое меньше? Вы, почтеннейший, не в ладах с
арифметикой.
— Товарищи, товарищи! — засуетился подполковник. — Не будем
придираться к словам.
— Юра, сосредоточься на имениннике, — вполголоса наставлял
оператора ведущий телепрограммы. — Дай общий вид, а как он начнет перебирать
вещички — покажешь его руки.
Прежде безучастный Алексей Алексеевич переглянулся с Володей и еле
заметно кивнул.
Оператор попятился к стенке и ненароком столкнулся с Володей, в
этот момент перемещавшимся к Тизенгаузу. Володя покачнулся, словно потеряв
точку опоры, и коленом заехал оператору между ног, отчего тот согнулся, выпучил
глаза и выронил из рук камеру.
—
Бетакам
... — На лету подхватив камеру, Володя вслух прочитал
ее название и спросил у оператора: — Как самочувствие?
Оператор ловил воздух ртом.
— Зря не бережешь казенную технику. — Володя поставил камеру на
пол перед оператором. — Вещь импортная, с ней надо осторожнее.
Побелевший от гнева ведущий бросился на выручку.
— Безобразие! — воскликнул Алексей Алексеевич. — Развели,
понимаешь, тараканов.
Он шагнул вперед и с силой стукнул каблуком оземь, но удар
пришелся не по таракану, а по стопе телевизионщика. Надменная мордочка ведущего
скривилась от боли. Он зашипел и присел на корточки.
— Извините, товарищ дорогой, промазал, — виновато запричитал
Алексей Алексеевич. — В случае обиды разрешаю наступить мне на ногу, тогда
будем квиты.
— Что происходит? — возопил ведущий. — Подполковник, куда вы
смотрите?
То ли первый заместитель начальника УБХСС, переведенный в милицию
из КГБ, узнал своих бывших сослуживцев, то ли у него сработало профессиональное
чутье, но и он, и его подчиненные дружно поджали хвосты.
Между тем, вскрыв стоявший на столе ящик, Тизенгауз взял в руки
икону Казанской Богоматери и громко спросил:
— Скажите, пожалуйста, кто срезал с нее восемь крупных жемчужин?
В воздухе повисла пауза.
Если бы передачу вели в прямом эфире, задуманная в ГУВД обедня
была бы безнадежно испорчена. Но для того и существует монтаж, чтобы убирать из
снятого материала все лишнее и второстепенное. Ведущий не зря считался мастером
репортажа: в
10 волнующих минут
не попали ни реплика адвоката, ни икона со
срезанными с оклада жемчужинами, ни тот ящик, откуда обескураженные стражи
порядка вместо предметов декоративно-прикладного искусства вытащили четыре
силикатных кирпича, зато в тот же вечер ленинградские телезрители воочию
убедились, что законы у нас неукоснительно соблюдаются и счастливчик по фамилии
Тизенгауз получил обратно свои три миллиона.
Совет Вороновского относительно коллекции янтаря тоже остался
невостребованным — Тизенгауз созвонился с Добрыниным и попросил его провести
переговоры с Министерством культуры СССР.
— Андрюха, дари янтарь Прокуратуре Союза, — пробасил в ответ
Добрынин.
— Как? — опешил Тизенгауз.
Его поразила не фамильярность Добрынина, с которым он за столом у
Вороновского пил на брудершафт из рога горного козла, а названное им ведомство.
Зачем Прокуратуре СССР коллекция янтаря? Что у Добрынина на уме?
— А так: отстучи на машинке письмецо Генеральному прокурору, а я
вручу его кому следует. Видит Бог, ребята там стоящие, не чета вороватым
кикиморам из музеев.
— Аристарх Иванович, я все же хочу понять...
— Какие-то негодяи, черт их дери, два года сживали тебя со свету!
— сердито заговорил Добрынин. — Где же твоя жажда мести? Признавайся, у тебя
есть яйца? Пошуруй в штанах, чтобы не обманываться.
— Прощать я не собирался, но...
— Тогда кто же, по-твоему, пустит им кровь? Старые перечницы из
Минкульта? — наседал на него Добрынин. — Втравил меня в это дело, так иди до
конца, как положено на Руси: око за око, зуб за зуб!
— Так прямо и писать Генеральному прокурору?
— Ты напиши, чем вызван дар, что тебя побудило, а остальное я беру
на себя...
На другой день Тизенгауз с проводником
Красной стрелы
отправил в
Москву запечатанный конверт для передачи Добрынину, а через неделю тем же
способом получил ответ за подписью заместителя Генерального прокурора. От имени
коллегии Прокуратуры СССР Тизенгауза благодарили за доброе намерение и,
поскольку экспонирование произведений искусства не входит в задачи органов
прокуратуры, рекомендовали переадресовать дар Советскому фонду культуры.
Вездесущий Добрынин со слайдами и каталогом янтарной коллекции
побывал в правлении СФК на Гоголевском бульваре, 6, после чего в Ленинград
наведались две благовоспитанные дамы, получившие задание осмотреть янтарь.
А в первых числах февраля Добрынин огорошил Тизенгауза новостью.
— Андрюха, кричи
ура
! — заорал он по междугородней. — Бьюсь об
заклад, никогда не угадаешь, кто будет принимать у тебя янтарь!
— Кто же? — полюбопытствовал Тизенгауз.
— Первая леди! После заседания правления СФК я кое с кем пообедал
и за бутылочкой все разузнал.
Судя по тону, за обедом Добрынин не пронес рюмку мимо рта, поэтому
Тизенгауз осторожно спросил:
— Арик, ты ничего не путаешь?
— За кого ты меня принимаешь? Те тетки, что были у тебя в Питере,
на правлении писали кипятком от восторга, и Раиса Максимовна согласилась!
— Ты меня обрадовал!
— Я уже договорился в Останкине, что тебя покажут в программе
Время
. Только перед тем, как пожимать ручку Первой леди, ты, старик, должен
сходить в баню. Понял?
— Когда они собираются принимать дар?
— Ориентировочная дата — 6 марта, но ее могут перенести. Все
упирается в демонстрационные шкафы из небьющегося стекла с каркасом из
нержавейки, которые за валюту заказали в Париже специально под твой янтарь.
Умоляю, не передумай, а то мне будет полный... Угадай, что?
— Арик, не болтай глупостей.
— Нет, ты обязан ответить, — уперся Добрынин. — Чтобы облегчить
задачу, подсказываю: это слово из шести букв, означающее крах. Ну, старик,
смелее!
— Ты же знаешь мое отношение к нецензурным выражениям.
— Дурачок ты, Андрюха! — загоготал в трубку Добрынин. — Я же
подразумевал совсем другое.
— Что?
— Фиаско!
57. ЗИМА ТРЕВОГИ НАШЕЙ
— А я утверждаю, что он рехнулся, — кипятилась Марина. — Мужик в
здравом уме и твердой памяти не отдаст за так янтарь стоимостью в несколько
миллионов... Господи, за что ты меня наказываешь?
В пятницу, 2 марта, Марина и Лена вдвоем сидели у себя в секторе
физико-химических исследований и говорили обо всем открыто, так как обе
лаборантки, Лара и Лера, с утра отправились на овощную базу, где в рабочий день
проводился очередной комсомольско-молодежный субботник.
— Маришка, не заводись, — увещевала подругу Лена. — Вспомни, что
ты твердила два года назад, когда показывала его завещание.
— Зайка, у нас же дыра на дыре, нет ни одного целого
пододеяльника. — Марина безнадежно махнула рукой. — За что ни возьмись —
сплошные огорчения. В воскресенье мы сорвали печать с гаража и битый час
долбили лед, чтобы открыть ворота. Знаешь, что там обнаружилось?
— Говори.
— Переднего бампера нет, обеих фар нет, запасное колесо и
аккумулятор — как корова языком слизнула! — Марина уткнулась в ладони и
всхлипнула. — А на память после себя оставили кучу говна... Кому-то из
милиционеров приспичило, вот он и обосрался, сволота поганая!
— Подонки, — с отвращением обронила Лена.
— Андрей подсчитал, что восстановить машину обойдется не меньше
чем в триста рублей. А где их взять?
— Маришка, потерпи, все наладится.
— Что наладится? — Марина подняла мокрое от слез лицо. — Он же
меня не слушает, делает все по-своему... Я говорю:
Андрюша, продай что-нибудь.
Наташке к весне ходить не в чем, у меня сапоги текут, как решето, в распутицу
ноги насквозь мокрые, и мужское пальто пора справить, чтобы от тебя в метро не
шарахались
. А он — хоть бы хны. Вчера молчком поехал в комиссионку на Наличную
улицу и выложил сто десять рублей за паршивый китайский камень, глаза бы мои
его не видели!.. Скажи, зайка, это по-людски?
Она схватила со стола пачку
ТУ-134
и ушла курить на лестничную
площадку.
Лена вздохнула. Поди разберись, кто из них прав. Андрей
Святославович с мальчишеских лет по камешку собирал янтарь, чтобы со временем
его коллекция стала всеобщим достоянием, а когда это время наступило, жена
заявляет, что он рехнулся. И Марину тоже можно понять: измоталась от
безденежья...
От размышлений ее отвлек звонок междугородней.
— Слушаю, — с замиранием сердца отозвалась Лена.
— Елена? — Голос Вороновского слышался так отчетливо, словно он
стоял рядом с нею. — Рад вас приветствовать!
— Виктор Александрович! Где вы?
— На шоссе Е-30, возле польского города Кутно. Опять еду в
Варшаву.
— В прокатном
БМВ
, наперегонки с ветром?
— От Франкфурта-на-Одере тащусь со скоростью 50 километров в час в
воинской колонне, под охраной двух бронетранспортеров.
— Что так?
— Братья-поляки воспылали к нам столь страстной любовью, что
встречают градом булыжников.
— Возвращайтесь домой.
— В понедельник прилечу в Москву, дабы вместе с вами почтить своим
присутствием неординарное действо в Советском фонде культуры. Вы, сударыня, в
сопровождении Иосифа Прекрасного отправитесь в столицу
Красной стрелой
в ночь
с понедельника на вторник, а супруги Тизенгауз, насколько мне известно,
выезжают днем раньше, чтобы без спешки разложить янтарь по полочкам каких-то
особых шкафов, позавчера доставленных из Парижа.
— Откуда вы все знаете?
— От Арика Добрынина, нашего обер-церемонимейстера. Итак, ждите
сигнала Иосифа и собирайтесь в дорогу. До встречи в Москве!
— До встречи! — эхом отозвалась Лена. — Виктор Александрович,
берегите себя!
Конца ее фразы Вороновский, наверное, не услышал, так как в трубке
зазвучали сигналы отбоя.
Эта фраза была вовсе не данью вежливости — Лена всерьез
беспокоилась о Вороновском, ввязавшемся во что-то слишком уж масштабное. Он
звонил ей из-за границы почти каждый день, чаще всего по вечерам, когда,
закончив многочасовые переговоры с деловыми партнерами, садился за руль и гнал
машину по автобану, что ему страшно нравилось: нет ни выбоин, ни пешеходов, ни
перекрестков, жмешь на педаль и несешься во тьме, обгоняя ветер. Позавчера он
был в Люксембурге, вчера — в Берлине, сегодня — в Варшаве, спит, должно быть,
урывками, по четыре-пять часов в сутки, питается кое-как, на ходу, а ведь он
уже не молод. Что из того, что он закаленный и тренированный? Падают ничком,
хватаясь за сердце, не только рыхлые толстяки... Тьфу-тьфу-тьфу! От досады Лена
больно прикусила губу.
После Нового года она виделась с Вороновским всего дважды — в
середине января, когда он на два дня приезжал в Ленинград, они с
Крестовоздвиженскими вчетвером пообедали у Аршака Самсоновича в
Баку
, и в
начале февраля, когда он прилетел из Брюсселя в Ленинград на каких-то три с
половиной часа, да и то лишь потому, что по погодным условиям Москву закрыли
для полетов. В тот вечер она на такси примчалась в аэропорт Пулково, надеясь
поговорить с ним с глазу на глаз, а Виктор Александрович зачем-то повел ее в
битком набитый ресторан с назойливо-громкой музыкой и такой концентрацией
табачного дыма, что впору топор вешать. Давясь от кашля, она ковыряла вилкой в
тарелке, отвечала невпопад и, проводив Вороновского на посадку, вернулась домой
в расстроенных чувствах. Так и вышло, что их разговор, начатый в библиотеке
перед самым Новым годом, до сих пор остался неоконченным.
Не то чтобы Лена тревожилась из-за того, что Вороновский
передумает, нет, для подозрений вообще не было повода. Напротив, те знаки
внимания, которые он оказывал, подтверждали неизменность его намерений, однако
она задавала себе один и тот же вопрос: почему Виктор Александрович не вырвется
домой хотя бы на субботу и воскресенье, чтобы побыть с ней вдвоем? В конце
концов, на первом месте должна же быть личная жизнь, а не какой-то там бизнес,
сколько бы денег он ни приносил! Чем объяснить, что на протяжении двух месяцев
он даже не пытался внести ясность в их странные, ни на что не похожие
отношения?
Прошлой зимой, когда Лена фактически порвала с мужем и какое-то
время соседствовала с ним под одной крышей, ее больше угнетала не перспектива
безрадостного одиночества, а то ощущение томительной неопределенности, которое
бесследно исчезло после переезда Сергея на Красную улицу. При ее характере
самым трудным оказывался не выбор пути, а первый шаг на новой стезе. И теперь,
с тревогой думая о том, что ее ждет впереди, Лена подсознательно хотела, чтобы
Вороновский помог ей сделать первый шаг...
— Добрый день, Елена Георгиевна! — Вздрогнув от неожиданности, она
испуганно обернулась и увидела смущенного Тизенгауза.
— Андрей Святославович!
— Вас не затруднит уделить мне пять минут?
— Нисколько.
— Елена Георгиевна, подскажите мне, где сейчас Виктор
Александрович?
Задавая этот вопрос, Тизенгауз смотрел на блузку Лены, сколотую у
ворота брошью-бабочкой.
— Подъезжает к Варшаве, — ответила она самым непринужденным тоном.
— Он только что говорил со мной. А что? В понедельник он будет в Москве. Вы
легко разыщете его через Добрынина.
— Боюсь, что будет поздно... — Тизенгауз замялся и запустил пальцы
в седую шевелюру. — Елена Георгиевна, я очень дорожу вашим мнением. Не могли бы
вы дать мне добрый совет?
— Если это в моих силах.
— Мариночка все уши прожужжала, что я напрасно дарю янтарь. На
днях ей запало в голову, что в порядке компенсации Советский фонд культуры
должен предоставить нам четырехкомнатную квартиру. Как она изволила выразиться
— с паршивой овцы хоть шерсти клок. Мало того, не поставив меня в известность,
она созвонилась с Аристархом Ивановичем, чтобы он оговорил это условие с их
руководством. Представляете, в какой переплет я попал?
Лена кивнула.
— Само собой разумеется, просторная квартира нам бы не помешала.
Лучшую из комнат я бы отвел под коллекции, но... Как это будет выглядеть с
точки зрения этики?
— Андрей Святославович, от вас требуют заявление? —
поинтересовалась Лена.
— Да нет, Арик берется решить этот вопрос без моего участия.
— Тогда что вас смущает?
— Елена Георгиевна, не знаю, как бы точнее выразиться... —
Тизенгауз болезненно поморщился. — По моему разумению, акт дарения в принципе
исключает компенсацию как таковую. Тем более когда машина уже запущена на
полный ход. Фонд потратил энную сумму в валюте для изготовления
демонстрационных шкафов, оповестил общественность, а теперь выясняется, что
я... Кошмар какой-то!
— Андрей Святославович, вы, по-моему, зря огорчаетесь, — уверенно
сказала Лена. — Если бы запоздалая инициатива исходила непосредственно от вас,
то да, это был бы не вполне этичный поступок. Раз замысел принадлежит Марине, а
Добрынин взял на себя переговоры, вам не в чем себя упрекать...
— Вы так полагаете? — просветлел Тизенгауз.
— Ни секунды не сомневаюсь, что Виктор
...Закладка в соц.сетях
