Жанр: Детектив
Однажды в россии
...болезни матери, когда она, парализованная и совершенно
беспомощная, прожила полтора года только благодаря его самоотверженности.
Став вдовцом, Боголепов, по наблюдениям Сергея, не столько
похудел, сколько высох: некогда пошитый на заказ костюм висел на нем балахоном,
а жилистая шея с трясущейся головой высовывалась из просторного ворота сорочки,
как кукушка в стенных часах-ходиках. Лишь сальная прядка желто-белых волос
по-прежнему наискось прикрывала плешь, а в остальном от былого доцента не
сохранилось ничего — сейчас перед Сергеем предстала дряхлая, запущенная, никому
не нужная развалина с водянистыми, тронутыми катарактой глазами.
— Сереженька, посиди, побудь со мной, — попросил Боголепов,
заметив, что гость выразительно смотрит на часы.
— Десять минут, не больше, — нехотя согласился Сергей. — А то
друзья ждут меня к ужину.
Ссылка на друзей не была отговоркой — на вечер его, Анну и Давида
с женой пригласили к себе Зелитинкевичи, с помпой отмечавшие годовщину свадьбы.
— Тоскливо мне в четырех стенах, — жалобно протянул Боголепов. —
Слоняюсь из комнаты в комнату, а занять себя нечем.
— Ей-Богу, Феликс Васильевич, я вас не узнаю. Страна бурлит от
перемен, ходит ходуном. Газеты, журналы, телевидение — за что ни возьмись, все
чертовски интересно. Так?
Боголепов разочарованно покачал головой.
— Поздно пришли перемены, Сереженька. Не для меня они. Каждому
свое: тебе, дружок, жить и жить, все еще впереди, а мои земные дела близятся к
концу. Об этом и хочу поговорить с тобой.
Сергей собрался было сказать, что в семьдесят три года рановато
помирать, но Боголепов выставил перед собой крапчатую руку, призывая его к
молчанию.
— Гложет меня страх, что однажды упаду в коридоре и не найду сил
доползти до телефона, чтобы вызвать
неотложку
. Участились у меня
головокружения. Представляешь, умру я, а недели через две-три обнаружат мое
тело в таком неприглядном состоянии, что...
— Феликс Васильевич!
— Нет-нет, ты дослушай. Смерти я не боюсь, с ней смирился, а этот
страх беспрестанно бередит душу. Веришь?
— Чем я могу помочь?
— За твоей спиной, Сереженька, я позволил себе сговориться со
старыми соседками и хочу переселиться туда, на Красную улицу. Буду делиться с
ними продуктами, которыми ты меня обеспечиваешь, а они обещали приглядывать за
мной, кормить, поить и прибираться в местах общего пользования.
— За чем же дело стало?
— За тобой. Ты не против поменяться?
— Смешной вопрос! Во сколько мне это обойдется?
— Квартира на Рубинштейна — холмогоровская, она по праву
принадлежит тебе без всякой компенсации, — с достоинством ответил Боголепов. —
А оплату обмена и переезда ты уж возьми на себя. Мне, пенсионеру, накладно
будет рассчитываться с грузчиками, шоферами и прочими вымогателями. И еще бы
хорошо... — Боголепов стыдливо осекся.
— Нет проблем, — заверил Сергей. — Вы, кажется, хотели еще что-то
сказать?
— Похорони меня на Охте рядом с Наташенькой. За место я заплатил,
ограду и памятник поставил, а зарыть меня в землю и нанять каменотеса, чтобы
выбил на стеле мою фамилию с инициалами и датами жизни, дорого не встанет, вот
увидишь. И, если не трудно, закажи по мне панихиду. Я русский человек и хочу,
чтобы меня проводили в последний путь по православному обряду.
— Добро. Короче, за мной пожизненное снабжение продуктами,
похороны с отпеванием и поминки с кутьей и блинами. — Сергей поднялся. — Я
пойду?
— Иди, иди, Сереженька, не смею тебя задерживать, — обрадованно
затараторил Боголепов, провожая Сергея к двери. — Не думал я, что придется
затруднять тебя хлопотами. Ты уж извини. Как-никак Наташенька была моложе меня
на четырнадцать лет, ей бы и хоронить ее покорного слугу. Я же не виноват, что
больше некого просить...
Направляясь на проспект Космонавтов, где жили Зелитинкевичи,
Сергей ликовал. Все складывалось как нельзя лучше: он задарма получит
трехкомнатную квартиру в самом центре, совестливый отчим избавится от страха
внезапной смерти, а обе соседки с Красной улицы, надо думать, придут в дикий
восторг — после возвращения братьев-разбойничков Аня, временно уступившая им
свою квартиру, практически переселилась к Сергею и по ночам устраивала
настолько душераздирающие кошачьи концерты, что несчастные старухи впали в
отчаяние. И Давиду Шапиро подфартило: теперь квартира на бывшем Комендантском
аэродроме достанется в приданое его дочке Злате. Словом, денек выдался, прямо
скажем, на славу. А ведь сегодня 13 октября —
черная
пятница.
54. ЗАГАДКИ И ОТГАДКИ
Весть о том, что городская прокуратура признала все судебные
решения по делу Тизенгауза незаконными, застала Марину и Лену в ЦНИИСЭ. Они под
различными предлогами отпросились с работы, после чего, не чуя под собой ног,
добежали до станции
Чернышевская
и поехали на Гражданку.
Застолье в холостяцкой квартире Тизенгауза разгорелось после
полудня. Шампанское сразу ударило им в головы, но подействовало на каждого
по-разному. Марина принялась строить планы триумфа и с сигаретой во рту
рисовала радужные картины — как ее Андрюша нежданно-негаданно явится в ЦНИИСЭ,
где его встретят гаденькими усмешками, как без единого слова выложит перед
директором оправдательный вердикт, отчего недоброжелатели тотчас впадут в шок,
как те, кто поверил нелепым милицейским вымыслам, запоют Лазаря, на все лады
вымаливая прощение, и так далее. А Андрей Святославович, опьяневший сильнее
женщин, сперва молчал, попеременно то хмурясь, то беззаботно улыбаясь, а через
час, когда открыли вторую бутылку, провозгласил тост за своих спасителей, чья
бескорыстная помощь вернула ему доброе имя. Говорил он заплетавшимся языком и
настолько уклончиво, что Лена, искренне разделявшая его непомерную радость,
поняла едва ли половину и вдобавок почувствовала болезненный укол обиды — раз
уж ее позвали отпраздновать в узком кругу столь знаменательное событие, какой
смысл темнить и чего-то недоговаривать? Из тоста она не без труда вычленила,
что спасителей было трое — какой-то известный профессор-медик, не менее
известный писатель из Москвы и еще кто-то третий, кому Тизенгауз, по его
словам, безраздельно предан до гробовой доски, но не прозвучало ни одной
фамилии или сколько-нибудь существенной подробности, так или иначе проясняющей
загадку. К тому же, что особенно действовало Лене на нервы, Андрей
Святославович, расточая комплименты неведомым ей благодетелям, поминутно
переглядывался с Мариной, без сомнения знавшей, о ком шла речь.
Зайка, не
обижайся, — шепнула ей на ухо Марина. — Скоро наступит день, когда мы
познакомим тебя с этими замечательными людьми
. Легко говорить
не обижайся
, а
каково сознавать, что тебе не доверяют? Неужели в ее присутствии Тизенгаузы все
еще осторожничают из-за Сергея?
Впрочем, радость оказалась непродолжительной и, главное,
преждевременной — две недели спустя, 18 октября, Президиум Ленинградского
городского суда единогласно отклонил надзорный протест прокурора города.
Тизенгауз, у которого начало подергиваться веко, немедленно поставил в
известность Вороновского, тот в свою очередь связался с Добрыниным, а Добрынин
позвонил в Прокуратуру СССР.
Все по-прежнему на особом контроле, — сообщил ему
старший помощник Генерального прокурора. — Дело вашего подопечного уже
истребовано в Москву на предмет принесения протеста в Верховный суд Российской
Федерации. Звоните, не стесняйтесь, мы будем вас информировать обо всех
последующих решениях
.
И снова потянулись долгие дни ожиданий. Андрей Святославович с
утра до ночи расхаживал из угла в угол, выкуривая множество сигарет, а когда
становилось совсем невмоготу, ездил в Комарово, где Вороновский угощал его
бренди и с обычной доброжелательностью объяснял, что бюрократическая машина
социалистической законности без обильной смазки не ускоряется и черепашьим
шагом движется строго в заданном направлении. А в начале ноября и этот источник
поддержки внезапно иссяк — как выразился Алексей Алексеевич в телефонном
разговоре с Тизенгаузом,
хозяин убыл в загранкомандировку
.
14 ноября 1989 года первый заместитель прокурора РСФСР подписал
надзорный протест, о чем Тизенгауз услышал от Добрынина, а когда его будет
рассматривать судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда России —
этого, к сожалению, не знал ни Добрынин, ни те, кто его информировал.
Прошел еще месяц, прежде чем раздался междугородний звонок из
Варшавы и в трубке зазвучал бодрый голос Вороновского:
— Рад вас приветствовать, Андрей Святославович! Как настроение?
— Хуже некуда, — выдавил из себя Тизенгауз.
— Сударь, вы, по-моему, отстали от жизни. Арик вам вчера не
звонил?
— Нет.
— Тогда довожу до вашего сведения, что вчера, то бишь 15 декабря
сего года, Верховный суд республики признал вас невиновным. И что особенно
приятно — за отсутствием в ваших действиях состава преступления, а не за
недоказанностью вины, как ранее предлагали перестраховщики из прокуратуры
Ленинграда. Улавливаете разницу?
— Не поверю, пока не прочту собственными глазами.
— Эх вы, Фома неверующий! Зарубите себе на носу, что отныне вы
чисты перед законом, как слеза младенца.
— Виктор Александрович, дорогой, поймите меня...
— Понимаю и обещаю лично вручить копию судебного определения, —
посмеиваясь, сказал Вороновский. — В понедельник мимоходом прилечу в столицу и
непременно позабочусь о том, чтобы ваше дело побыстрее переслали обратно в
Питер. Между прочим, с вас причитается!
— Я бы всей душой, но...
— Нудные ссылки на вашу некредитоспособность меня категорически не
устраивают. Мы закатим пир горой в Комарово, куда вам и Марине Васильевне
надлежит прибыть на весь следующий уик-энд. Я приглашу Арика Добрынина и
Крестовоздвиженских, а вы не сочтите за труд привезти с собой Елену
Холмогорову. Согласны?
— Само собой разумеется.
— По некоторым соображениям мне бы хотелось, чтобы Холмогорова до
поры до времени оставалась в неведении по поводу того, кто я и с чем меня едят.
Задача ясна?
— Вполне.
— Тогда желаю здравствовать!..
В субботу, 23 декабря, ровно в час пополудни Лена подошла к
знакомому дому на улице Бутлерова, сгорая от любопытства. Еще бы, сегодня
Тизенгаузы наконец-то познакомят ее с теми загадочными личностями, которые
вызволили Андрея Святославовича из беды! Поскольку ее заблаговременно
предупредили, что празднество в Комарово продлится до воскресенья, она накануне
отвезла сына во Всеволожск, а сейчас у нее в руках были дорожная сумка и
коробка с двухкилограммовым заказным тортом из ресторана
Нева
.
У подъезда, пританцовывая на морозе, ее ждали принарядившаяся
Марина и сиявший, как новый гривенник, Андрей Святославович в своем до боли
знакомом кримпленовом пальто. Рваный картуз из нерпы он, к счастью, оставил
дома, увенчав голову пестрым лыжным
гребешком
, придававшим ему крайне
легкомысленный вид. Рядом с ними пофыркивала белым дымком нарядная
волга
,
принадлежавшая, судя по номерным знакам, не частному лицу, а какому-то
учреждению. Должно быть, хозяин комаровской дачи большая шишка, сказала себе
Лена, иначе машина с шофером не обслуживала бы его по выходным дням. Кто же он
такой?
Приглашая ее в Комарово, Марина лишь частично приоткрыла завесу
тайны, более или менее подробно рассказав только о профессоре
Крестовоздвиженском. Что же касалось остальных, то Марина, по-свойски
подмигивая, интригующе проронила, что безумно завидует Лене: она теперь
свободная женщина, а оба мужика, московский писатель и тот третий, хозяин дачи,
не просто холостые, а сказка — умные, сильные и чертовски обаятельные, ни одна
нормальная баба перед ними не устоит, сдастся по первому требованию.
Нельзя сказать, что намек подруги пришелся по нраву Лене, вовсе
нет, однако свою роль катализатора он, по-видимому, сыграл. Она уже давно
тяготилась затянувшимся одиночеством и была не прочь познакомиться с человеком,
способным ее увлечь. Но проявлять активность в поисках любовника Лене претило,
против этого восставало все ее естество, а представители сильного пола из
ЦНИИСЭ, пытавшиеся приударить за нею, вызывали только досаду — будучи
степенными отцами семейств, они, как нарочно, претендовали исключительно на
секс в рабочее время, под видом местной командировки, тогда как, по ее
представлениям, заниматься постельной гимнастикой на скорую руку, без каких бы
то ни было чувств, кроме разве что похоти, означало втаптывать себя в грязь,
добровольно становиться на одну доску с потаскухами. Других же поклонников,
увы, не было в помине.
По дороге в Комарово севший вперед Андрей Святославович
почтительно расспрашивал водителя Володю о навыках езды по гололеду и приятно
поразился, услышав, что существует шипованная резина, специально
предназначенная для зимних поездок. А тем временем Лена и Марина без помех
шептались на заднем сиденье.
— Откуда обновка? — заинтересовалась Лена, разглядывая новенькую
песцовую шапочку подруги.
— Свадебный подарок Андрюши, — усмехнувшись, ответила Марина. —
Лучше поздно, чем никогда.
— Ты довольна?
— Ему ведь должны выплатить компенсацию за вынужденный прогул. За
два года там набежало три тысячи с хвостиком, вот отчего Андрюша расщедрился.
Из денег, что дал тот, к кому мы едем, выкупил из ломбарда мое обручальное
кольцо, а вчера, ни слова не сказавши, взял еще две сотни и в Гостином дворе
выбрал эту шапку. Боится ударить лицом в грязь перед своими благодетелями.
Несправедливость упрека резанула слух Лены. Если бы Тизенгауз
заботился о своем реноме, он для начала купил бы себе пальто. Теперь, когда
неприятности позади, Марине и Тизенгаузу предстоит состязание характеров в
борьбе за роль семейного лидера. А кому достанется пальма первенства — это их
личное дело.
— Маришка, кто эти люди? — нетерпеливо спросила она.
— Классные мужики, сама убедишься.
— А все-таки?
— Что
все-таки
?
— Хватит загадок, — потребовала Лена. — Говори, кто они?
— Писателя зовут Аристархом Добрыниным. Его книжек, которые Андрей
расхваливает на все лады, я в глаза не видела. Читала только рассказы в
Новом
мире
и в
Знамени
.
— А второй?
— Не приставай.
— Почему?
— Потому что Андрей запретил говорить о нем. — Лена надулась от
обиды.
— Зайка, не сердись, — едва слышно промолвила Марина минуту
спустя. — Будь моя воля...
Остаток пути они ехали молча. Лена рассеянно смотрела в окошко и
предавалась мечтам. Может же случиться, что один из тех, с кем ее познакомят
сегодня, всерьез увлечется ею, а она — им?
— Приехали, — сказал Тизенгауз, когда
волга
миновала ворота.
Они вышли из машины и по расчищенной от снега аллее зашагали к
дому, где их встретила средних лет горничная, которая приняла у Лены коробку с
тортом и шубу, а уж затем занялась Мариной и Тизенгаузом.
Прихорашиваясь перед зеркалом в человеческий рост, Лена критически
осмотрела себя с головы до ног и нашла, что выглядит вполне пристойно. Чтобы
скрыть блестки седины, она на ночь вымыла голову французским шампунем с
добавкой красителя, отчего ее светлые волосы приобрели платиновый отлив,
гармонировавший с серебристой тканью платья. А за фигуру ей незачем
беспокоиться, об этом, к счастью, позаботилась сама природа.
— Наша зайка во всеоружии, и хвост трубой, — одобрительно сказала
Марина и тут же ворчливо потребовала от мужа: — Да отгони ты мохнатого
приставалу, не то он сделает мне затяжку на последних колготках!
Замечание относилось к черно-рыжему эрдельтерьеру, безостановочно
сновавшему возле их ног в надежде, что кто-нибудь наконец обратит на него
внимание.
— Он же совершенно безвредный, — вступился за пса Тизенгауз. —
Правда, Яков?
Пес обрадованно тявкнул и уперся передними лапами в грудь
Тизенгауза.
— Я готова, — заявила Марина, пряча помаду в сумочку.— Ну,
товарищи эксперты, вперед!
В зале у горящего камина уютно расположились трое мужчин с
бокалами в руках и миниатюрная брюнетка в накидке из соболей, курившая длинную
темно-коричневую сигарету. При появлении новых гостей все встали. Первым от
группы отделился приземистый толстячок с блестящей лысиной и колобком подкатил
к Тизенгаузу с шумными возгласами; за ним балетной походкой подошла брюнетка,
адресуя свои поздравления Марине, а следом, не сводя глаз, к Лене направлялись
косолапый бородач в видавшем виды джинсовом костюме и высокий шатен в белом
свитере.
Вглядевшись в шатена, Лена поднесла руку к горлу и оцепенела.
— Виктор Александрович, это вы? — вырвалось у нее, когда шатен
оказался на расстоянии двух шагов.
— Собственной персоной, — с полупоклоном подтвердил Вороновский. —
Рад вас приветствовать, Елена!.. Арик, познакомься с прекрасной дамой, которая,
смею заметить, хорошеет год от года. Но, будь добр, в рукопожатии не
переусердствуй, чтобы не пришлось звать на помощь Иосифа Прекрасного. Словом,
прояви сдержанность.
— Старик, не учи меня обращению с женщинами, — отмахнулся бородач
и припал к Лениной руке. — С двумя из них я состоял в законном браке в общей
сложности девятнадцать лет и три месяца, так что прошел школу высшего
пилотажа... Аристарх Добрынин, прошу любить да жаловать!
— Жаловать — сколько угодно, а любить — не рекомендую, —
прокомментировал его слова Вороновский. — Писатели — народец ненадежный,
эгоистичный, в поиске натуральных житейских драм склонный к изменам...
Лена во все глаза смотрела на Вороновского. Он был точь-в-точь
таким же, как одиннадцать лет назад, — статным, безупречно одетым и без единого
седого волоска. А ведь ему, должно быть, перевалило за пятьдесят.
— Вы совсем не изменились, — невпопад сказала Лена. — Кажетесь
даже моложе.
— Поверьте, для меня это наивысшая похвала в устах молодой
женщины.
Вороновский с улыбкой заглянул ей в глаза, отчего она испытала
легкое головокружение.
— Джузеппе, меня предали, обманули и ложью опутали! — Добрынин
обнял подошедшего Крестовоздвиженского. — Опять Витька в фаворе, а я в загоне.
Вечная история: при жизни нас, российских литераторов, ни в грош не ставят.
Ждут, черт их дери, пока мы помрем, чтобы воздать нам должное.
— Торопишься к славе? — Мимолетно улыбнувшись Лене,
Крестовоздвиженский подхватил эстафету. — Ложись в мою клинику, и я в
понедельник прямо с утра отправлю тебя на тот свет. Как тебе милее — под общим
наркозом или под местным?
Добрынин гулко захохотал.
Лена повернулась лицом к Крестовоздвиженскому и заметила за его
спиной Марину, чей недоуменный взгляд был выразительнее всяких слов.
Крестовоздвиженский старомодно расшаркался и представился Лене:
— Иосиф Николаевич!.. Всегда готов к услугам, чего, ей-богу, вам
не пожелаю. Дело в том, что я — ортопед-травматолог...
Затем Лену познакомили с брюнеткой в соболях, оказавшейся женой
Крестовоздвиженского, врачом-косметологом, после чего вся компания,
переместившись к камину, стала внимать Вороновскому, дикторским голосом
зачитавшему текст определения Верховного суда России по делу Тизенгауза.
— Надеюсь, дорогой Андрей Святославович, вы больше ни в чем не
сомневаетесь? — насмешливо осведомился Вороновский, вручая бумагу виновнику
торжества.
На Тизенгауза неловко было смотреть: ошалевший от нахлынувших
чувств, он неуклюже опустился на журнальный столик, опрокинув чей-то бокал, и
сидел, покачиваясь из стороны в сторону с блаженной улыбкой.
Лена смахнула набежавшую слезинку и резко обернулась, неожиданно
ощутив чье-то прикосновение.
— Зайка, откуда ты знаешь Виктора Александровича? — сверля ее
глазами, вполголоса полюбопытствовала Марина.
Лена припомнила недавний разговор в
волге
и тотчас решила
отплатить подруге той же монетой:
— Не приставай. Все равно от меня ничего не добьешься.
— А теперь — к столу! — заглушая ее слова, призвал Вороновский. —
Милости прошу!
Столовая находилась за лестницей, в глубине дома, поразившего Лену
своей необъятностью. Все три ее окна были обращены на Финский залив, а
посредине из конца в конец тянулся обеденный стол, сервированный на восемь
персон, но способный уместить втрое больше гостей. Лену усадили между
Вороновским и Тизенгаузом, и пока она украдкой оглядывала картины и горки с
фарфором, на столе появились запотевшие графинчики с водкой, фигурные бутылки
кока-колы
и два блюда с жареными пирожками.
— Зимний обед на Руси, по старинным обычаям, непременно начинается
с сорокаградусной, — потирая руки, известил Вороновский. — Первый тост очевиден
— за Андрея Святославовича, человека мужественного и во всех отношениях
достойного. Прозит!
Выпив ледяной водки, проголодавшаяся Лена за обе щеки уписывала
горячие пирожки с мясом и с капустой. Пирожки были маленькими, невероятно
вкусными и буквально таяли во рту. Судя по быстроте, с какой опустошились оба
блюда, аппетит разыгрался не у нее одной.
— Вить, мне эта закусь как слону дробина, — пожаловался Добрынин,
проглотивший последний пирожок. — Бьюсь об заклад, что в твоем хлебосольном
доме найдется кое-что посущественнее. Например, окорок, паштетик, заливная
рыбка, что-нибудь с икрой, а? Не жмись, вели Ларисе отворить житницы. — В
поисках поддержки он обратился к Крестовоздвиженскому: — Джузеппе, сколько
можно морить народ голодом?
Горничную звать не пришлось — она вкатила в столовую двухъярусную
тележку с дюжиной бутылок вина и тарелками с зеленью и подогретым лавашем, а
вошедший за нею пожилой кавказец в сорочке с закатанными по локоть рукавами нес
на вытянутых руках метровое блюдо под серебряной крышкой.
— Аршак Самсонович! — окликнула Лена, сразу узнавшая шеф-повара из
ресторана
Баку
.
Польщенный ее вниманием, остролицый кавказец сверкнул золотыми
коронками и, покраснев от натуги, водрузил блюдо точно в центр стола. Еще до
того, как он, обмотав руку салфеткой, взялся за крышку, Лена догадалась, чем
наполнено блюдо. И не ошиблась.
— Вот это дело, — одобрил Добрынин, шумно вдыхая дразнящий запах
кебаба. — Видит Бог, сейчас я отведу душу.
— Мировой харч! — воскликнул Вороновский. — Аршак, дорогой, будь
добр, раздели компанию. — Он указал на свободный стул справа от себя. —
Располагайся поудобнее и подготовься — следующий тост, не скрою, мы посвятим
тебе.
— Виктор Александрович, только на пять минут, — согласился
кавказец, усаживаясь за стол и озабоченно поглядывая на дверь, за которой
скрылась горничная. — Женщине можно доверить все, даже кассу, но кухню —
никогда.
Вороновский посыпал подрумяненный кебаб зеленью, обернул его
лепестком лаваша, залил в торец гранатовый экстракт и точь-в-точь так же, как
одиннадцать лет назад, в день их знакомства, галантно подал Лене, а кавказец,
вытирая салфеткой струившийся по лицу пот, по-отечески сказал ей:
— Кушай на здоровье, красивая. Запомнила меня?
— Вас невозможно забыть — такой вкуснятины я больше никогда не
пробовала!
— Благодари Виктора Александровича. — Кавказец один за другим
наполнял фужеры розовым вином
Кемширин
. — Это в твою честь он велел сделать
кебаб.
— Дамы и господа! — Вороновский постучал ножом по столу, чтобы
привлечь внимание гостей. — Дружно выпьем до дна за милого моему сердцу Аршака
Самсоновича, магистра кулинарии всех времен и народов! Прозит!..
И застолье покатилось рекой. В тостах никто не солировал подолгу:
сперва Вороновского в роли тамады сменил грубовато-задиристый Добрынин, а
дальше
...Закладка в соц.сетях
