Жанр: Детектив
Однажды в россии
...национальным достоянием и не могу...
— Да, вот еще что! — воскликнул Добрынин, утомленный многословием
Тизенгауза. — Пропавшие драгоценные камни, как я понял, перешли к вам по
наследству, а янтарь вы собрали сами. Так?
— В основном, — поправил Тизенгауз.
— Как же вам это удалось при вашей зарплате? Ей-Богу, я верю вам,
Андрей Святославович, но читатели...
— Сорок лет назад, когда я еще мальчишкой ездил с отцом в
Прибалтику, за полное ведро янтаря просили три рубля, — с грустной улыбкой
пояснил Тизенгауз. — Не удивляйтесь, в Литве и в Калининградской области
янтарем топили печи. До последнего времени янтарь использовался и для
промышленного изготовления специального лака, которым покрывают железнодорожные
вагоны для пассажирских перевозок.
— Да ну?! — Кустистые брови Добрынина поползли вверх.
— Да-да, — подтвердил Тизенгауз. — Янтарь намывают гидромониторами
и практически без сортировки пускают в дело, хотя под наружной коркой может
скрываться поразительная гамма оттенков или, например, редкое насекомое,
попавшее внутрь несколько миллионов лет назад. А как у нас относятся к
художникам, работающим с янтарем? Европа и Америка давно признали их выдающееся
мастерство, а Союз художников СССР и по сей день числит в ремесленниках Эрнста
Лиса, Аркадия Кленова, Надежду Гракову, Феликса Пакутинскаса...
Поразительная мы страна! — по дороге в народный суд говорил себе
Добрынин, хотя издавна привык ничему не удивляться. — Богатства поистине
немеряные, а вот отношение наплевательское, о чем бы ни зашла речь — о людях
или о материальных ценностях: янтарем топят печи, а искусствоведа Тизенгауза
посылают на завод осваивать профессию токаря... К чему же мы придем в двадцать
первом веке?
В народном суде дела Тизенгауза не обнаружили, оно, как объяснили
Добрынину, еще не поступило с Фонтанки. С румяным судьей Добрынин не
встретился, поскольку тот отгуливал отпуск, зато ему удалось накоротке
побеседовать с остроносым, который зимой направил дело на доследование. В ответ
на вопрос, чем он руководствовался, остроносый скупо отчеканил, что мотивы
изложены в вынесенном определении.
А все-таки?
— по-свойски нажимал Добрынин.
Если для печати, то все, больше ни слова, а если по-товарищески, без ссылки на
источник, то мне достаточно было прочитать протокол обыска, чтобы понять, что
допущено грубое беззаконие, а все обвинение высосано из пальца
. —
Как бы с
глазу на глаз потолковать с тем пареньком, что подмахнул приговор?
—
вполголоса попросил Добрынин.
И не пытайтесь
. —
Ей-Богу, не для печати!
—
заверил Добрынин, положив руку на сердце.
Он очень переживает, — пояснил
остроносый. — Едва не угодил в больницу с нервным расстройством. Вам,
газетчикам, легко рассуждать. А вы поставьте себя на наше место. Перед выборами
список судей в обязательном порядке согласовывают с руководством ГУВД, а если
там заимеют зуб, то лучше добром убираться куда глаза глядят, не дожидаясь
пинка под зад!
—
Значит, между нами говоря, парня вынудили?
— прямо спросил
Добрынин.
Не добровольцем же он вызвался!
—
А как же закон, совесть,
судейская честь?
—
Приберегите вашу терминологию для изящной словесности,
товарищ писатель! — обиженно посоветовал судья. — Сперва там, у себя в столице,
наведите порядок, а уж потом предъявляйте нам свои претензии. Много вас,
умников, развелось на нашу голову!
Следующие два дня Добрынин провел в городском суде. Из материалов
дела, уместившихся в одной папке, он выписал мелкую, но существенную, по его
мнению, подробность — оказывается, работники УБХСС впервые допрашивали
свидетеля Коростовцева за десять дней до того, как Тизенгауз продал финифть
Холмогорову, иными словами, до совершения инкриминированного ему преступления.
И еще: в ходе непринужденной беседы с заместителем председателя горсуда,
пенсионного возраста дамой с дворянскими манерами, Добрынин обнаружил, что она
изучила дело Тизенгауза от корки до корки. В городе с пятимиллионным населением
одновременно рассматриваются многие сотни, если не тысячи, уголовных дел, среди
которых третьестепенное дельце о спекуляции иконами на эмали должно было
затеряться, а вельможная дамочка, черт ее дери, знает его наизусть. Что бы это
значило?
После городского суда Добрынин побывал в редакции
Ленинградского
комсомольца
и кое о чем поспрошал журналиста, написавшего очерк
Вымогатели
,
оттуда съездил в народный суд, где слушалось дело Нахманов, а остаток времени
потратил на беседу со старым адвокатом и снова с Тизенгаузом.
— Старик, со сбором информации все в ажуре, — поздно вечером в
пятницу доложил он Вороновскому. — Если не возражаешь, давай вместе разомнем
мозги. Для затравки я буду оппонирующей стороной в споре.
— Милости прошу, — отозвался Вороновский. — Только за малым дело
стало — ночь на дворе. Поэтому запасись терпением до завтра, тогда мы с тобой
всласть пображничаем...
С утра они отправились на морскую прогулку к заброшенным фортам, а
в середине дня расположились за домом в тенечке. Метрах в двадцати от них
Алексей Алексеевич вместе с Володей, водителем гостевой
волги
, нанизывал на
шампуры сочную свинину с ребрышками, рядом догорал костер, а на столе перед
Добрыниным между тарелками с зеленью стояла батарея бутылок с грузинским вином
Манави
.
Кратко проинформировав Вороновского о том, с кем он общался и
какие впечатления вынес, Добрынин задал первый вопрос:
— Витя, по каким признакам ты определил провокацию?
— По подбору исполнителей. На одном конце цепи — Коростовцев,
который живет перепродажей краденого и балуется в попку. Судя по всему, он
давно у них на подхвате, из него можно веревки вить. А на другом конце —
Холмогоров, дипломированный торговец пивом и приемщик стеклотары. Если он
что-то и коллекционирует, то только деньги.
— В УБХСС не могли подобрать других?
— Других у них нет. Ты же не пойдешь в сексоты?
— А еще что бросается в глаза?
— Патроны. А чего стоит звонок патриота — водителя такси? От этих
затертых приемчиков за версту разит милицией.
— Неужели они не могли организовать провокацию тоньше?
— Зачем, когда и так сойдет. Арик, кого им стесняться? Тизенгауза?
Для них он — отработанный материал, нечто вроде раздавленного таракана. Шевелит
усиками и сучит лапками — вот, собственно, и все, на что он способен. Какая им
разница, что он будет говорить и писать в своих слезных жалобах? Милиционеры
ведь не брали в расчет таких противников, как ты или я. Согласен?
— Хорошо. А как ты думаешь, мог Тизенгауз польститься на полторы
тысячи рублей?
— Мог, почему нет... — Вороновский повел носом, вдыхая
доносившийся от костра аромат подрумянивавшегося мяса. — Божественный запах!
— Значит, ты допускаешь его корыстный интерес при продаже финифти?
— Хороший вопрос, но сформулирован не вполне корректно. Ты хочешь
точно знать, спекулянт ли он? Ответ отрицательный.
— Почему ты в принципе отвергаешь такую возможность?
— По целому ряду соображений. Начну с формальных: если был литовец
из Паланги с нефритовыми фигурками, а он был, здесь нет сомнений, то обвинение
в спекуляции сразу же отпадает, ибо у Тизенгауза в момент покупки икон не могло
быть умысла на продажу. А по существу все еще очевиднее. Надеюсь, что Тизенгауз
не показался тебе наивным простаком?
— Никоим образом.
— Тогда зачем же ему спекулировать непрофильными предметами? Для
него ростовская финифть, если так можно выразиться, чужая территория с
незнакомой топографией, тогда как янтарь или перегородчатая эмаль — торная
дорога, где известна каждая неровность. Будь у него жилка спекулянта, он бы,
скажем так, забивал голы на своем поле.
— Твоя аргументация впечатляет. А как прикажешь сочетать ее с
мыслью, что он все-таки мог польститься на полторы тысячи, против чего ты как
будто не возражал? Бьюсь об заклад, что при случае он своего не упустит.
— Видишь ли, Арик, это уже не юриспруденция, а скорее область
морали, в чем наши взгляды, увы, не совпадают... В подтексте твоей мысли
просматривается, если угодно, поиск некой гнильцы в душе Тизенгауза априорное
осуждение приобретательского начала. Я прав?
— Пожалуй.
— Приобретательство, как мне кажется, абсолютно нормальное
явление, свойственное здоровой человеческой природе. Все мы в конечном счете
или созидатели, или разрушители, в зависимости от того, какая из двух тенденций
преобладает в каждом из нас. Когда ты пишешь повесть или очерк, ты —
созидатель, честь тебе и хвала, а когда мешаешь водку с портвейном
Три
семерки
— разрушитель. Согласен?
Добрынин захохотал, ладонью ероша полуседую бороду.
— А ты — язва!
— Арик, я не придерживаюсь норм социалистической морали, потому
что нахожу их неостроумной выдумкой фарисеев, — продолжал Вороновский. — Если
годами гладить кошку против шерсти, ее мех, быть может, прочно встанет дыбом,
но кошачье потомство все равно родится гладкошерстным вопреки прогнозам ваших
Марксов и Энгельсов, вместе взятых.
— Витя, с тобой не соскучишься, — признал Добрынин. — Втравил ты
меня в историю, к которой, видит Бог, душа не лежит. Хотя бы по одному тому,
что богатые не вызывают читательских сопереживаний.
— Эпитет
богатый
применительно к Тизенгаузу не вполне корректен,
— задумчиво произнес Вороновский. — В прошедшем времени уместнее было бы
использовать другое слово, а в настоящем... Сегодня он беднее церковной мыши.
— Дерганый он, шизоидный, жутко нудный. — Добрынин скривился. — С
какой стати ты помогаешь ему?
— Добровольная епитимья. Мое, если угодно, послушание за старые
грехи.
— Много их у тебя?
— Достаточно.
Разговор прервался с появлением Алексея Алексеевича. Он водрузил
на стол серебряное блюдо с готовыми шашлыками, наполнил фужеры зеленоватым
вином и, пожелав приятного аппетита, возвратился к костру, где водитель Володя
угощался шашлыком прямо с шампура.
Вполглаза дремавший у стола эрдельтерьер поднялся, звучно втянул в
себя воздух и принялся лапой царапать землю у ног Вороновского.
— Значит, КГБ бдительно оберегает тебя за былые грехи? — не без
ехидства подкузьмил Добрынин.
— Ты о чем? — Вороновский с вилкой в руке примерился к блюду,
выбрал несколько кусков по вкусу и обратился к эрдельтерьеру: — Яков, не стыдно
тебе? Запасись терпением, ты же не любишь горячего.
— О подполковнике, — Добрынин кивнул в сторону костра. — О Ларисе,
об этом Володе.
Эрдельтерьер сменил тактику и в знак полнейшей покорности положил
голову хозяину на колени.
Вороновский усмехнулся и легонько потрепал пса по загривку.
— Хитрый ты, Яков, коварный...
— Бьюсь об заклад, все они из
девятки
, — вполголоса резюмировал
Добрынин.
— Сколько можно долдонить одно и то же? — укоризненно покачал
головой Вороновский. — Повторяю, в сорок пять лет, как у них положено, Алексей
Алексеевич уволился в запас и после смерти жены поселился у меня потому, что
квартира у него тесная, а отношения с невесткой, мягко говоря, оставляют желать
лучшего. Чтобы уезжать в командировки со спокойной душой, не опасаясь, что дом
разграбят, я предоставил ему кров и стол... Арик, пора браться за шашлык.
Добрынин взъерошил бороду.
— Старик, я не вчера родился. Видит Бог, не хуже других знаю, что
такое
действующий резерв КГБ
. А ты почем зря пичкаешь меня легендами.
— Яков, голос! — скомандовал Вороновский. Пес тявкнул и замахал
обрубком хвоста.
— Молодец, — похвалил Вороновский и дал ему кусок со своей
тарелки.
— Правду говорят, что Женя Скворцов получил вторую звезду
благодаря тебе? — допытывался Добрынин. — Бьюсь об заклад, что так и было.
— Арик, ты Фома неверующий! — отшутился Вороновский.
— Витя, я же умею хранить тайны!
— Ладно, чему быть, того не миновать. Напишешь о Тизенгаузе, а я
кое-что расскажу тебе в приватном порядке... — Вороновский поднял фужер с
Манави
и сказал: — Если хочешь знать, вся так называемая советская
действительность от начала и до конца соткана из легенд, причем дешевых...
Прозит!
51. ТЯЖЕЛАЯ АРТИЛЛЕРИЯ
Судебный очерк
Казус Тизенгауза
объемом в печатный лист Добрынин
написал в Москве за три дня. Его композиция выстроилась на основе хронологии
событий и авторских комментариев о том, могло ли все случившееся с Тизенгаузом
произойти без заранее разработанного сценария и твердой руки пусть не слишком
талантливого, зато поднаторевшего режиссера-постановщика. В комментариях не
содержалось каких-либо утверждений, но элементы сомнений в натуральности
каждого из эпизодов по мере чтения накапливались, укрупнялись и ближе к концу
замыкались в цепь, позволявшую прийти к выводу, что Тизенгауз стал жертвой
провокации.
Сказав себе, что полдела позади, Добрынин сдал очерк вместе с
отчетом о командировке в редакцию журнала
Закон и совесть
, после чего
основательно перелопатил, упростил и почти втрое сократил текст, доведя его до
размера газетной полосы. Если читателями
Закона и совести
были
преимущественно сотрудники правоохранительных органов и уголовные преступники,
то есть лица, в равной мере овладевшие юридической терминологией, то для
пестрой аудитории еженедельника
Суббота
требовалось общедоступное изложение
фактов при большей экспрессии сюжета и туго сжатой пружине интриги.
Сбор двух урожаев с одного информационного поля был, пожалуй,
обычной практикой литераторов, живших на вольных хлебах, поскольку в газетах и
журналах не платили потиражных надбавок к построчному гонорару. Добрынин,
однако, в первую очередь преследовал иную цель: сдержать слово, данное
Вороновскому, и непременно опубликовать краткую, адресованную широкому читателю
версию злоключений Тизенгауза не позднее начала октября. Журнальная технология
этого, увы, не допускала, там очерк мог выйти в свет не раньше чем через четыре
месяца.
Газетный вариант под названием
Концы в воду
пришелся по нраву
заведующему отделом коммунистического воспитания
Субботы
, пообещавшему
поместить его в последнем сентябрьском номере еженедельника, и Добрынин с
чувством исполненного долга сел в фирменный поезд Москва — Киев, чтобы по
свежим следам собрать материал об оперативно-следственной бригаде, блистательно
установившей виновного в преступлениях на сексуальной почве.
Вернувшись домой 22 сентября и без промедления наведавшись в
редакцию
Субботы
, где ему предстояло выправить гранки, Добрынин с удивлением
узнал, что главный редактор забраковал его очерк. В чем дело? — сдерживая
негодование, с неприкрытым вызовом осведомился Добрынин. Не горячитесь, друг
мой, успокоил его главный редактор. Мы ценим вас и готовы печатать в каждом
номере, если вы того пожелаете, но при условии, что материал будет актуальным,
полностью отвечающим духу времени. А издевательства над коллекционерами —
пройденный этап, этим мы занимались в застойные годы, когда не было возможности
поднимать серьезную проблематику.
В редакции
Закона и совести
, куда Добрынин прямиком приехал из
Субботы
, все оказалось в порядке — очерк
Казус Тизенгауза
сочли достаточно
актуальным и заслали в набор в составе декабрьского номера. Какие проблемы? —
спросили у него и, выслушав сетования хмурого Добрынина, тотчас порекомендовали
ему съездить в Прокуратуру Союза, чтобы не размениваться на мелочи, а сразу
задействовать тяжелую артиллерию. Генеральный прокурор как-никак член их
редколлегии.
Сереньким промозглым утром в среду, 27 сентября 1989 года,
Добрынин явился на Пушкинскую, 13, и был принят старшим помощником Генерального
прокурора СССР, узкоплечим седоголовым старцем, кутавшимся в серый шерстяной
пуловер. В полумраке кабинета с зашторенным окном горела лишь настольная лампа,
а на полу тускло переливался малиновыми огоньками экран электрокамина — старца,
по-видимому, знобило.
Скрипучим голосом старец заявил, что дорожит своим временем, и, не
вступая в разговор с Добрыниным, принялся читать
Казус Тизенгауза
,
периодически посапывая носом. Читал он долго, внимательно, даже дотошно, ибо
трижды возвращался к ранее прочитанному, а в конце фыркнул, разразившись
заносчивой тирадой: писатели и журналисты, мол, распоясались — вместо того
чтобы заниматься своим ремеслом и воспитывать наших сограждан, положительными
примерами прививая им уважение к закону, они, видите ли, взяли за моду учить
юристов уму-разуму, тогда как сами — стыд и позор! — напропалую хапают взятки
за то, чтобы выгородить отпетых преступников и заодно с головы до ног оболгать
бескорыстных слуг советской юстиции.
Видит Бог, сам бы рад получить взятку, да вот незадача — не дают,
с саркастической усмешкой парировал Добрынин. Помимо того что писатель — не
должностное лицо и применительно к нему о взятке как таковой вообще не может
быть и речи, трудновато, черт их дери, найти тех, кто способен выложить крупную
сумму за публикацию. В то же самое время стоустая молва твердит, что сюда, на
Пушкинскую, приносят взятки мешками и чемоданами. Как будем беседовать дальше —
в тональности крутобедрых базарных торговок или по существу?
Старец, как видно, не привык к жесткому отпору и нехотя согласился
на деловой разговор, после чего Добрынин подчеркнул, что вовсе не намерен
выгораживать Тизенгауза. Напротив, он принципиально не ставит во главу угла
вопрос о его невиновности, предпочитая целиком сосредоточиться на беззакониях,
совершенных сотрудниками УБХСС города Ленинграда. А виноват Тизенгауз или чист
перед законом — это элементарно прояснится при проверке, поскольку разоблачение
корыстной провокации автоматически расставит все по полочкам!
В течение получаса старец, с опаской поглядывая на часы,
придирчиво рассматривал копии документов, требуя подробнейших пояснений, а
затем вместо пуловера надел форменный китель с двумя генеральскими звездами в
петлицах и куда-то заспешил, захватив с собой папку с очерком и конверт со
слайдами. В ответ на предложение обождать в коридоре старец сказал: нет,
побудьте здесь — и, скупо улыбнувшись, выложил перед Добрыниным кипу свежих
журналов.
Отсутствовал старец часа полтора, а по возвращении заговорил
совершенно другим тоном. По его словам, Генеральный прокурор поставил дело
гражданина Тизенгауза на особый контроль, вследствие чего полномочный
представитель Прокуратуры в ранге государственного советника юстиции 3-го
класса сегодня же в ночь отправится в Ленинград для проведения инспекции на
месте, о чем надлежит поставить в известность осужденного. Что же касается
дальнейшей информации по делу, то он всегда рад сотрудничать с писателем
Добрыниным, который не должен обижаться на известную холодность в начале их
встречи.
Тем временем в Ленинграде все складывалось явно не в пользу
Тизенгауза. Вновь включившийся в работу адвокат со шрамом побывал на приеме у
председателя городского суда и у прокурора города с жалобами, однако оба
деятеля юстиции, в установленном порядке истребовав уголовное дело для
изучения, с завидной быстротой отклонили притязания защиты, указав в ответах,
что не усматривают оснований для принесения надзорных протестов. Мало того, в
газете
Вечерние новости
от 14 сентября 1989 года появилась клеветническая
статейка
Фиаско миллионера
, где Тизенгауза выдали за матерого спекулянта,
сколотившего громадное состояние на махинациях с евреями, которые при отъезде в
Израиль не жалели денег на покупку уникальных произведений
декоративно-прикладного искусства.
Наш клиент окончательно деморализован, сообщил Вороновский
Добрынину во время очередного сеанса связи. В прежние времена после такого рода
статейки впору было бы заказывать по нем панихиду. Придется спешно
задействовать Евгения Петровича Скворцова, но для этого, как воздух, нужна
серьезная публикация в центральной печати. Услышав про демарш на Пушкинской
улице, 13, Вороновский одобрил нестандартный шаг Добрынина и заверил его, что
должным образом подготовит Тизенгауза к разговору с представителем Москвы.
Забегая вперед, следует сказать, что ни Вороновский, ни Добрынин,
ни сам Тизенгауз, в четверг побывавший на допросе в прокуратуре Ленинграда, так
и не узнали всех подробностей инспекторской проверки, длившейся с 28 по 30
сентября. Да, признаться, особо и не интересовались ими, ибо ничто уже не
играло сколько-нибудь заметной роли на фоне убойной силы события, происшедшего
в ночь с четверга на пятницу: у кого-то из противников сдали нервы, из-за чего
он подбросил на склад ГУВД сломанную скрипку с приклеенным к деке клочком
медицинского пластыря, на котором пастой из шариковой ручки было написано
по-русски:
Антониус Страдивариус, божьей милостью мастер из Кремоны
.
А утром 4 октября Тизенгауз извлек из своего почтового ящика
казенный конверт со штампом прокуратуры Ленинграда и письмом следующего
содержания:
Сообщаю, что прокуратурой города вновь истребовано и изучено
уголовное дело в отношении Вас.
Состоявшиеся по делу судебные решения признаны незаконными.
2 октября 1989 года прокурором города в Президиум Ленинградского
городского суда принесен протест в порядке надзора, в котором поставлен вопрос
об отмене приговора от 21, июня 1989 года и определения судебной коллегии по
уголовным делам Ленинградского городского суда и прекращении уголовного дела.
О результатах рассмотрения протеста Президиумом Ленгорсуда Вам
будет сообщено.
Начальник отдела по надзору за рассмотрением уголовных дел в судах
юрист 1 класса Такой-то
.
52. БОЕГОТОВНОСТЬ № 1
В четверг, 12 октября, Затуловский допоздна работал у себя в
кабинете на Каляева, 19, а когда подчиненные наконец ушли и он собрался
мысленно прикинуть, что успел и чего не успел сделать, в дверях показалась
испуганная мордочка старшего лейтенанта Пичугина.
— Можно, Роман Валентиныч?
— Заходи, Пичугин, садись. Принес рапорт? — За полтора года
внешний облик Пичугина претерпел существенные изменения: на нем была коричневая
куртка из мягчайшей замши, полосатые брюки с отутюженными стрелками, белые
носки и лакированные полуботинки с нашлепками из фальшивой позолоты.
— Роман Валентиныч, виноват, — убитым голосом пробормотал он, не
решаясь приблизиться к шефу.
— Сумел нагадить, сумей и отвечать.
— Вот увидите, я исправлюсь.
— Исправишься, как же... Только этого я не увижу.
— Роман Валентиныч...
— Брось, Пичугин, не лей впустую крокодиловы слезы, — непреклонно
заявил Затуловский. — Учти, тебе ничего не поможет. Давай рапорт.
— Роман Валентиныч, почему выгоняют одного меня? — заныл Пичугин.
— Ведь Митя тоже...
— Скажи, Пичугин, откуда в тебе столько бабства? — Лицо
Затуловского скривилось от гадливого презрения. — Не успел приехать из Москвы
ревизор в генеральском чине, как ты уже наложил полные портки. А теперь ни с
того ни с сего киваешь на Брошкина. Хочешь, чтобы я устроил вам очную ставку?
— Не хочу.
— Мы люди справедливые, воздаем каждому по заслугам. Руководство
сочло возможным оставить старшего лейтенанта Брошкина в кадрах для дальнейшего
прохождения службы в Ямало-Ненецком национальном округе. Не был бы ты трусом,
Пичугин, мы и тебя отправили бы куда-нибудь на край света, на остров Врангеля
или же на мыс Шмидта. Понял?
— Роман Валентиныч, ей-ей, я вам еще пригожусь.
— Нет уж, Пичугин, нам с тобой вместе не служить. Садись, не маячь
перед глазами.
Пичугин покорно опустился на кончик стула.
— Давно не маленький, должен понимать, что за глупость и трусость
надо расплачиваться сполна, — спокойно продолжал Затуловский, обволакивая
собеседника студенистым взглядом. — Учти, мне пришлось приложить усилия, чтобы
избавить тебя от тюремной баланды. А ты вместо благодарности устраиваеш
...Закладка в соц.сетях
