Жанр: Детектив
Однажды в россии
...ток
ароматного, не очень крепкого напитка придал Андрею Святославовичу бодрости, и
он минут сорок взахлеб рассказывал о своих мытарствах. Профессор
Крестовоздвиженский время от времени экспансивно фыркал:
Варварство!
,
Безобразие!
,
Мерзость!
. А Вороновский слушал молча, решив, по-видимому,
предоставить ему возможность беспрепятственно выговориться.
— Сколько раз в
Крестах
вас переводили из камеры в камеру? —
спросил Вороновский, когда Тизенгауз потянулся к пузатому бокалу с бренди,
чтобы смочить пересохшие губы.
— Пять.
— Сильно били?
— По-разному... — Тизенгауз вздохнул. — В зависимости от установки
заказчика.
— Дикость! — в очередной раз воскликнул Крестовоздвиженский,
подскакивая в кресле.
— Иосиф, в тюрьме это рутинная процедура, — спокойно заметил
Вороновский.
— Днем я показывал сокамерникам позы йогов, — вспоминал Тизенгауз.
— Объяснял, как избежать простатита. Рассказывал им историю Древнего Рима. В
благодарность они по-братски делились со мной продуктовыми передачками. А
вечером, после отбоя, с содроганием ждал, когда они набросят подушку мне на
голову и начнут колошматить по ребрам. Знали бы вы, как это горько, до чего
унизительно...
— Знаю, — со значением проронил Вороновский.
Что он может знать?
— подумал Андрей Святославович. — Если он тоже сидел, то, вероятно, где-нибудь
в Лондоне или в Стокгольме, где тюрьмы мало чем отличаются от наших профсоюзных
домов отдыха
.
— Для зеков это вид спорта, — справившись с волнением, пояснил
Тизенгауз. — Они держали пари, буду я кричать или нет. Но какой смысл в криках,
если сознаешь, что никто не придет на помощь?
Он хотел было добавить, что крики избиваемого только распаляют
истязателей, но промолчал, потому что из глубины дома послышался женский голос:
— Виктор Александрович, из Мюнхена звонит господин Луйк. Будете
говорить?
Вороновский взял со столика телефонную трубку с антенной и
произнес с присущей ему мягкостью:
— Рад вас приветствовать, Карл Рихтерович! Какие новости на
европейском театре?
Новости, по-видимому, не обрадовали Вороновского — его лицо
отвердело, а в глазах появился свинцовый отлив.
— Успокойтесь, коллега, — покровительственным тоном сказал он. — В
ваши годы вредно перенапрягаться. Завтра же я позвоню в Вюнсдорф и обращу
генерала Семихатова в христианскую веру. Из Москвы ему уже дали указание, так
что на днях он все вам подпишет. Чтобы вселить в вас уверенность, дорогой Карл
Рихтерович, я, разумеется, мог бы прилететь в Берлин, но вы и без меня
справитесь. Задача ясна?.. Тогда желаю здравствовать!
Крестовоздвиженский подался вперед и спросил с оттенком тревоги:
— Неприятности? Что-то серьезное?
— Вечная история, — ответил Вороновский с надменной усмешкой. —
Дельцы из Антверпена дали кому-то на лапу в штабе Западной группы войск и опять
попытались перехватить договора на поставку алкоголя и сигарет.
— Мерзавцы, — Крестовоздвиженский рассмеялся и, довольный,
откинулся на спинку кресла. — А я подумал... Эстонцы — люди хладнокровные, не
склонные к панике, поэтому Карл Рихтерович не мог без причины...
— Семихатов — трус, — бросил Вороновский. — Чтобы он зарубил себе
на носу, что нельзя огорчать старого Карлушу, я завтра пообещаю, что с него
снимут погоны и отправят в Союз выращивать редиску.
Из этого разговора Тизенгауз понял отнюдь не все, однако
догадался, что у Вороновского общие дела с Крестовоздвиженским, одинаково
далекие как от медицины, так и от юриспруденции, и, главное, много, очень много
власти, если он вправе приказным тоном разговаривать с генералами. Да уж, у КГБ
огромная, ни с чем не сравнимая власть.
— Лариса, не сочтите за труд подать нам кофе, — повысив голос,
распорядился Вороновский и, обратившись к Тизенгаузу, спросил самым
доброжелательным тоном: — Вы, кажется, закончили?
— Помогите мне, Виктор Александрович! Подскажите — что делать? Мои
несчастья не по воле рока, за ними от начала и до конца угадывается чья-то злая
направленность. Арест, обыск, тюрьма, первый суд, второй, кассационное
рассмотрение — за что ни возьмись, повсюду прослеживается...
— Быть может, да, а быть может, нет, — прервал Вороновский. —
Видите ли, Андрей Святославович, вы впервые столкнулись с системой, изобилующей
органическими пороками и функционирующей как конвейер на мясокомбинате — уж
если кто-то попал к ней на крюк, то ему суждено и без злой воли превратиться в
сосиску или в докторскую колбасу. Другого не дано, ибо система отлажена без
поправок на ошибки. Верно, Яков?
Услышав свою кличку, пес, не меняя позы, забарабанил по ковру
обрубком хвоста.
— Вы находите, что я обречен? — упавшим голосом пробормотал
Тизенгауз.
— Зачем же впадать в крайности? Я всего лишь подверг сомнению вашу
реплику о всесилии злого рока, позволив себе частично не согласиться с вашей
точкой зрения. В практике нашего судопроизводства презумпция невиновности —
чистейшая фикция, вследствие чего подсудимый, как правило, не в состоянии
доказать, что он — не верблюд...
Из задней двери с подносом в руках в зал вошла женщина лет сорока.
Тизенгауз хотел встать, но Вороновский упредил его попытку, жестом дав понять,
что это лишнее. Крестовоздвиженский тоже продолжал сидеть как ни в чем не
бывало, из чего Тизенгауз заключил, что женщина с подносом — прислуга.
— Благодарю вас, Лариса, — сказал Вороновский, когда горничная
расставила чашки и салфеткой прикрыла кофейник. — Идите домой, дальше я
справлюсь сам... Итак, вернемся к нашим баранам. Допускаю, Андрей
Святославович, что сравнение с мясокомбинатом было не вполне корректным, но,
согласитесь, достаточно образным. Искать автора провокации будем в начале цепи
событий — там, где вас насаживали на крюк. — Он пододвинул к себе папочку,
принесенную Тизенгаузом. — Досье, с вашего разрешения, я оставлю у себя,
ознакомлюсь с ним и через несколько дней позвоню вам. А пока, если вы не
против, не вижу смысла переливать из пустого в порожнее.
— Весьма признателен вам за...
— Что же, за успех нашего вовсе не безнадежного предприятия? —
Пропустив мимо ушей слова благодарности, Вороновский поднял бокал с остатками
бренди. — Прозит!
Чокаясь с ним, Тизенгауз понял, что аудиенция окончена, и почти не
вслушивался в разговор хозяина с Крестовоздвиженским за кофе и по дороге к
воротам. Уже одно то, что Вороновский не считал его положение безвыходным,
казалось Андрею Святославовичу если не надеждой, то, во всяком случае, явным ее
проблеском.
Пять минут спустя, когда по пути на свою дачу в Академгородке
Крестовоздвиженский в сгустившейся тьме остановил
волгу
возле станции
Комарове, Тизенгауз, прежде чем выйти из машины, спросил у него:
— Иосиф Николаевич, тот особняк, где мы только что побывали... Он
принадлежит КГБ?
— Не иначе как бренди на вас подействовало, — рассмеялся
Крестовоздвиженский. — Ударило в голову, не отпирайтесь.
— Ведь Виктор Александрович служит в КГБ?
— С чего вы взяли? Все, что вы видели, — его собственность. На
моих глазах лет пятнадцать назад он купил полусгоревший дом, снес его до
основания и построился заново. А из старого кирпича от разборки сложили
гараж... Садитесь на электричку, голубчик, и мой вам совет — избегайте
принимать алкоголь, пока как следует не окрепнете. Привет!
На платформе в ожидании электрички Тизенгауз какое-то время
испытывал неловкость, отчетливо представляя себе, что подумал о нем
Крестовоздвиженский. Обращение
голубчик
говорило само за себя, вгоняя Андрея
Святославовича в краску.
Три с половиной года назад, оказавшись на койке в клинике
Крестовоздвиженского по поводу трещины голеностопного сустава, он заметил, что
это старомодное выражение, явно позаимствованное Иосифом Николаевичем у кого-то
из своих учителей, профессор использовал лишь в беседах с наиболее мнительными
пациентами, чья паническая боязнь боли вынуждала обходиться с ними как с
неразумными детьми.
Но вскоре стыдливое ощущение потускнело и скукожилось под напором
разгоревшейся надежды — Андрей Святославович все больше и больше проникался
верой в то, что вмешательство Вороновского непременно вернет ему доброе имя.
48. ЗА ВЫСОКИМ ЗАБОРОМ
Следующий день Вороновский начал с рыбалки. В клубящемся тумане
его лодка-казанка с немецким подвесным мотором
Форель-6
отошла от базы ДСО
Рыболов-спортсмен
в пять утра и вернулась к берегу три часа спустя с
довольно-таки неплохим результатом — у издавна облюбованной им каменной гряды
Вороновский поймал на поплавковую удочку десятка полтора крупных окуней, а на
обратном пути пустил за кормой дорожку с блесной, на которую попался
двухкилограммовый пучеглазый судак.
— Знатный улов,— одобрил Алексей Алексеевич, отворяя перед
Вороновским калитку, откуда с лаем ему навстречу выбежал соскучившийся
эрдельтерьер. — Виктор Александрович, поздравляю!
— Отведаем рыбацкой ухи, — весело отозвался Вороновский. — Милости
прошу отобедать со мной ровно в четырнадцать часов... Яков, будь добр, оставь
меня в покое.
Эрдельтерьера не брали на рыбалку, потому что в море пса
укачивало, а теперь он безостановочно кружил возле ног хозяина, бодал под
коленку и всячески демонстрировал свою собачью преданность.
После завтрака Вороновский несколько раз звонил по междугородной,
позднее бегло просматривал свежие газеты, а в половине одиннадцатого,
вооружившись перьевой ручкой и бумагой для заметок, засел за досье Тизенгауза.
Обвинительное заключение, оба судебных определения и приговор Вороновский
читал, что называется, по диагонали, поскольку они содержали уже известные ему
факты. С кассационной жалобой старого адвоката он ознакомился более подробно,
улыбаясь по ходу чтения, а акты экспертизы изучил досконально, выписав из них
некоторые выдержки. Когда же дошла очередь до протоколов обысков в квартире
Тизенгауза, в глазах Вороновского отразился неподдельный интерес. Описывая
имущество, подлежащее выемке, работники УБХСС применили оригинальный, прежде не
встречавшийся ему прием: они честь по чести занесли в протоколы габаритные
размеры и подробнейшую характеристику внешнего вида коробок, куда паковались
экспонаты, ни словом не упомянув ни количества, ни качества изъятых предметов.
Мало того, хотя обыски производились в разные дни, в амплуа понятых выступали
одни и те же лица из числа народных дружинников. Словом, Тизенгауза нагло
облапошили профессионалы: выставили лакомую приманку, чтобы заманить клиента в
мышеловку, а как только капкан сработал, обчистили прямо-таки до нитки.
В самом низу папочки Вороновский обнаружил судебный очерк
Вымогатели
, опубликованный газетой
Ленинградский комсомолец
в апреле
прошлого года. Очерк как будто не имел отношения к делу Тизенгауза, и
Вороновский собрался было отложить ксерокопию в сторону, но его удержала мысль,
что едва ли Тизенгауз приложил бы к досье совершенно посторонний материал.
Просматривая очерк с пятого на десятое, он цепко вычленил из текста фамилию
Холмогорова, не раз мелькавшую в изученных ранее документах, и с сожалением
опознал в нем того молодого человека, который десять лет назад был его
ассистентом, а теперь, словно двуликий Янус, попеременно функционировал в
ипостасях то наводчика, то коллекционера финифти. Сопоставление обстоятельств,
в новом свете представлявших С. К. Холмогорова образца 1988 года, тотчас
подсказало Вороновскому, что ныне возмужавший и даже заматеревший мальчик из
толстовского дома на улице Рубинштейна пользуется покровительством милиции и,
по-видимому, служит ей без зазрения совести. Не в ту степь шагнул инфантильный
Сережа, впору заказать по нем панихиду...
Часом позже, во время сеанса массажа, Вороновский мысленно
вернулся к проблеме Тизенгауза и признал, что участие Сергея Холмогорова
придало его миссии дополнительный импульс. Для того, чтобы помочь Тизенгаузу
легально выбраться из петли, Вороновскому было вполне достаточно просьбы Иосифа
Крестовоздвиженского, а теперь к этому добавилось желание помериться силами с
когортой ловкачей в милицейских погонах.
Что когда-то говаривал мне старый стервятник Баронов? Без дела
теряешь интерес к жизни, — с улыбкой припомнил Вороновский. — Покойный маэстро
был прав, против его тезиса трудно возразить. Дело у меня есть, однако, по
правде говоря, чего-то все же недостает. Быть может, спортивного азарта борьбы?
Не пора ли мне восполнить пробел?..
За обедом Вороновский беседовал с Алексеем Алексеевичем только на
гастрономические темы. Мастерски приготовленную Ларисой уху оба сочли харчем
богов, судак фри с жареным картофелем и салатом из огурцов и помидоров не
уступал ухе, а завершил трапезу астраханский арбуз столь отменного вкуса, что
Алексею Алексеевичу не хватило слов, чтобы выразить восторг.
После сытного обеда тянуло на боковую, но Вороновский не позволял
себе терять форму и вывел из гаража белые
жигули
девятой модели, чтобы
съездить за грибами. Был четверг, 24 августа, разгар грибной поры, и вдобавок
лучший день недели — в выходные, когда в лесу больше людей, нежели деревьев,
все выбиралось подчистую, а за четверо суток что-то должно было подрасти. То,
что за грибами обычно ходят по утрам, Вороновский вообще не принимал в расчет —
ему почему-то нравилось собирать их ближе к закату.
За рулем Вороновский получал огромное удовольствие. Он любил
скорость, однако долгое время водил машину изредка, потому что в силу
сложившихся обстоятельств скрывал от знакомых наличие загородного дома и машин,
которые менял не реже, чем раз в три года. Об этой стороне его жизни в ту пору
знали только двое наиболее близких ему людей — Иосиф Прекрасный в Ленинграде и
Женя Скворцов в Москве. Ну и, разумеется, Алиса, поскольку на том этапе она
считалась номинальной владелицей как дома, так и машин. По неукоснительно
соблюдавшимся правилам, при оформлении купчей на сгоревший дом требовалось,
чтобы лицо, собиравшееся там поселиться, было надлежащим образом прописано по
новому адресу и внесено в домовую книгу, для чего Вороновскому пришлось
десантировать сюда Алису из Астрахани, где он познакомился с нею во время
деловой поездки по заданию маэстро Баронова.
Выдающимся качеством Алисы была слепая преданность, сродни той,
что питал к нему эрдельтерьер Яков. Ей можно было безбоязненно довериться, на
что Вороновский и сделал тогда крупную ставку. Если не принимать во внимание
навязчивых претензий на брак, Алиса всецело оправдала доверие, получив в
награду его старую квартиру на улице Петра Лаврова. После известных
неприятностей в 1979 году он, скажем так, предпринял длинную рокировку,
совершив с Алисой обмен квартиры на дом в Комарове, а вслед за обменом, снабдив
ее приданым, выдал замуж за подполковника медицинской службы, флагманского
врача дивизии крейсеров Северного флота. Алиса родила подполковнику девочку,
назвав ее Викторией, и регулярно поздравляла Вороновского с праздниками, тем
самым подтверждая, что не перевелись на свете благодарные люди.
В Зеленогорске Вороновский свернул направо, оставил в стороне
вокзал с рынком и взял курс на Рощино, а точнее — на Пухтолову гору. Когда-то
там попадалось множество белых грибов, а крепенькие зеленовато-желтые моховики
можно было, без преувеличения, косить косой, но те времена давно прошли: лес
затоптали и испоганили кучами ржавых консервных банок, рваной обуви и битого
стекла, а из съедобных грибов здесь по-прежнему в изобилии росли только
сыроежки, свинушки и лесные шампиньоны. Последние и привлекали сюда
Вороновского, поскольку большая часть грибников пренебрегала ими, по незнанию
принимая шампиньоны за поганки.
Оставив машину на обочине проселочной дороги под опорой линии
электропередачи, Вороновский в сопровождении эрдельтерьера Якова, уморительно
ловившего мух, медленно пошел по перелеску вдоль просеки, то и дело нагибаясь,
чтобы срезать шампиньоны. Занятие это было чисто механическим, не требовавшим
пристального внимания, что позволяло без помех осмыслить плоды его многолетнего
сотрудничества с Карлом Луйком, бывшим советским гражданином, а ныне подданным
Великого Герцога Люксембургского.
В стародавние времена, еще до знакомства с Вороновским, Карл
Рихтерович безбедно проживал в Таллине, подвизаясь на ниве международной
торговли и довольствуясь куртажными, которые получал от западноевропейских
дельцов за содействие в заключении сделок с прибалтийскими базами
Морторгтранса
, снабжавшего импортными товарами магазины системы
Альбатрос
,
где возвращавшиеся из загранплаваний моряки тратили сэкономленную валюту.
При всей компетентности в области коммерции Карл Рихтерович не
обладал масштабностью мышления, вследствие чего Вороновский буквально открыл
ему глаза, растолковав с карандашом и бумагой, что вместо куртажного процента,
от чего, прямо скажем, попахивало взяткой, лучше обратить в свою пользу всю
маржу, если, минуя оптовых торговцев, закупать товары непосредственно у
производителей. Брат Карла Рихтеровича уже четверть века жил в Брюсселе, владея
дышавшей на ладан посреднической фирмой, и, по замыслу Вороновского, мог
сослужить службу, выступив в качестве поставщика широкой гаммы товаров
повышенного спроса. Для того чтобы вдохнуть жизнь в захиревшую фирму,
понадобился стартовый капитал в 200 тысяч долларов, большую часть которых
пришлось выложить Вороновскому, ибо два его компаньона, Луйк и
Крестовоздвиженский, вместе едва-едва наскребли 45 тысяч, а третий, Женя
Скворцов, вложил в дело только так называемые
нематериальные активы
,
включавшие в себя источники конфиденциальной информации и главным образом
связи. Они-то, эти самые
нематериальные активы
, и обеспечили успех смелому
начинанию, дав возможность, наряду с
Морторгтрансом
, вовлечь в орбиту
интересов фирмы
Братья Луйк
и
Внешпосылторг
с его внушительной сетью
магазинов
Березка
.
Уже через год торговый оборот
Братьев Луйк
перевалил за 27
миллионов долларов, что в свою очередь потребовало новых организационных форм,
мало-помалу вылившихся в создание еще двух посреднических фирм в Голландии и в
Дании, фирмы грузовых перевозок в ФРГ, а над ними, на самой вершине, —
холдинговой компании
Ост-Вест Интернешнл-79
, зарегистрированной в
Люксембурге, где местное законодательство по степени закрытости сведений о
фактических хозяевах фирм ничем, в сущности, не уступало швейцарскому, но было
значительно мягче в части налогообложения. В итоге президент холдинга,
коммерции советник Карл Луйк, перебрался на жительство в Люксембург и оттуда
без устали колесил по Европе, реализуя свои обширные познания рыночной
конъюнктуры, Женя Скворцов в Москве денно и нощно держал руку на пульсе Страны
Советов, чтобы не упускать выгодных для
Ост-Вест Интернэшнл
контрактов, а сам
Вороновский в скромной должности старшего юрисконсульта руководил всей
финансовой политикой, будучи полновластным владельцем контрольного пакета
акций. Его обязанности отнюдь не сводились к стрижке купонов — не реже раза в
месяц он ездил в Москву для урегулирования разногласий в преддоговорных спорах
и рассмотрения претензий, а по мере надобности с зеленым дипломатическим
паспортом вылетал за рубеж, чтобы экстренно развязать тот или иной узелок, не
поддававшийся старческим рукам Карла Рихтеровича. А эта надобность в последнее
время возникала все чаще и чаще, что не могло не тревожить Вороновского и
послужило причиной нынешних раздумий.
Осложнения начались с того, что, получив люксембургское
подданство. Карл Рихтерович осмелился возражать против 20% отчислений от дохода
Ост-Вест Интернэшнл
на содержание западноевропейских коммунистических партий,
хотя именно таковым было непременное условие компетентных инстанций Москвы. То
ли богатство вскружило ему голову, то ли наконец-то прорвавшийся наружу,
свойственный почти всем эстонцам подспудный антисоветизм, но факт оставался
фактом — прежде дисциплинированный Луйк вдруг выказал строптивость. Поймите же,
терпеливо внушал ему Вороновский, это вполне приемлемая цена приоритетной
поддержки, позволяющей, во-первых, обходиться без взяток, а во-вторых,
пользоваться банковским кредитом. Вдобавок, чтобы избежать огласки, прямого
перечисления денег на партийные счета в
Ост-Вест Интернэшнл
не производили,
поступая проще, надежнее и выгоднее: некие фирмы по списку Жени Скворцова
периодически выставляли счета за якобы оказанные услуги по маркетингу или
рекламе, а Карл Рихтерович, производя их оплату, заодно законным образом
минимизировал налоги. Нет, упирался бывший член КПСС Луйк, он, видите ли, из
принципа не желает давать деньги проклятым коммунистам. Помогай не помогай,
толку им от этого все равно не будет, деликатно объяснял Вороновский, ибо
мировое коммунистическое движение, как, впрочем, и всякий крайний идеализм, —
дело дохлое, заведомо обреченное, а коммерция есть коммерция, она зиждется на
верности слову, на незыблемой святости взятых на себя обязательств. Когда же и
эта аргументация не привела Луйка в чувство, Вороновский без обиняков напомнил
ему, кто здесь хозяин. Окрик мгновенно отрезвил Карла Рихтеровича, однако
трещина в их отношениях сохранилась и время от времени давала о себе знать,
наводя на раздумья о том, не пора ли отправлять президента в отставку.
Предвидя обострение экономического кризиса в Советском Союзе,
Вороновский по мере спада покупательной способности
Внешпосылторга
и
Морторгтранса
настойчиво ориентировал Луйка на альтернативные варианты, в
частности на сотрудничество с нашими воинскими контингентами за рубежом, но
Карл Рихтерович не проявлял должной предприимчивости, а быть может,
просто-напросто не обладал ею...
В седьмом часу вечера Вороновский въехал в ворота дачи с двумя
полными корзинами шампиньонов, отказался от помощи, предложенной Ларисой, и
присел на ступеньках крыльца чистить грибы. Их варила, мариновала и
консервировала Лариса, а сортировкой и чисткой он любил заниматься сам.
Вдоволь набегавшийся Яков улегся на бок и задремал, во всю длину
вытянув лапы, а Вороновский, ощущая приятную усталость, ловко орудовал ножом и
думал о том, что провел время в лесу с толком и с пользой для здоровья. Ведь,
согнувшись и разогнувшись не меньше тысячи раз, он заготовил несколько
килограммов деликатесной снеди на зиму. Занятие не в пример лучше, чем, зеленея
от скуки, разминать мышцы на тренажерах. И, наконец, в перелеске у Пухтоловой
горы ему удалось обдумать, как увеличить торговый оборот с Берлином — за счет
включения в сферу интересов холдинга двух вновь созданных торгово-закупочных
кооперативов, с помощью которых дипломатический персонал посольства СССР в ГДР
и офицеры Берлинской мотострелковой бригады существенно снизят свои расходы на
закупку продовольственных и промышленных товаров. Им наверняка безразлично, у
кого покупать, была бы скидка с оптовой цены, а Женя Скворцов запросто может по
своим каналам внушить кому следует, что
Ост-Вест Интернэшнл
всегда рад
взаимовыгодному сотрудничеству.
Вместе с тем претворение в жизнь этой сделки послужит экзаменом
Карлу Рихтеровичу: сумеет старик успешно реализовать ее — пусть поработает еще
какое-то время, не сумеет — значит, ему в самом деле пора на покой.
Управясь с грибами, Вороновский принял душ и, связавшись с
Москвой, убедился в полном единомыслии с Женей Скворцовым, а после легкого
ужина дочитал
День Шакала
. Сюжетное мастерство Фредерика Форсайта, равно как
и обстоятельное знание автором предмета, доставило Вороновскому истинное
удовольствие. Теперь можно готовиться ко сну, но его остановила мысль, что он
не довел до конца что-то из задуманного. Что?.. Ах да, Тизенгауз!
Вороновский еще раз набрал код Москвы и, переговорив с
собеседником по имени Арик, счел прошедший день весьма удачным. Последний
телефонный звонок Тизенгаузу с приглашением завтра к девятнадцати ч
...Закладка в соц.сетях
