Жанр: Детектив
Однажды в россии
...я периодически давал
себя знать. Лена не заводила разговоров о будущем Тизенгауза, справляясь только
о его здоровье, а Марина, против обыкновения, не стремилась говорить о
наболевшем, что Лена не без горечи сочла вполне естественным.
Прошел час, затем еще полчаса, все давно собрались в зале, а судьи
не торопились покидать совещательную комнату. Тизенгауз, согнувшись и вобрав
голову в плечи, замер на скамье подсудимых, Марина целиком ушла в себя, а Лена
рассеянно прислушивалась к спору, разгоревшемуся между адвокатом и
обвинительницей. Забыв недавние распри по делу Тизенгауза, они громко обсуждали
перипетии парламентского скандала вокруг Гдляна и Иванова, как бы поменявшись
ролями: обвинительница рьяно защищала следователей Прокуратуры Союза, называя
их народными героями, а старый адвокат с сарказмом утверждал, что в позиции
обоих невооруженным глазом прослеживается заведомо обвинительный уклон.
Встать, суд идет!
— перекрывая шум в зале, звонко прозвучал
девичий голосок секретарши, и румяный судья, избегая смотреть на Тизенгауза, с
председательского места огласил приговор. Если отбросить многократно
повторявшиеся подробности, то сухой остаток выглядел не слишком утешительно для
подсудимого.
Суд установил вину Тизенгауза доказанной в том, что он совершил
спекуляцию иконами на эмали с целью наживы в особо крупных размерах, а именно в
сумме 1450 рублей. Вместе с тем судом не было добыто доказательств того, что
винтовочные патроны поместил в сейф подсудимый, а не какое-либо иное лицо.
Исходя из оценки личности подсудимого, суд счел возможным избрать более мягкое
наказание, чем предусмотрено законом, и именем Российской Советской
Федеративной Социалистической Республики приговорил Тизенгауза Андрея
Святославовича к двум годам исправительных работ с конфискацией имущества,
полностью сняв с него обвинение в незаконном хранении боевых припасов. Мало
того, суд простер свое милосердие за границы, очерченные обвинительницей, и
освободил осужденного от отбытия назначенного ему наказания, поскольку тот
провел в предварительном заключении 9 месяцев и 28 дней, а каждый день
содержания под стражей засчитывается за три дня исправительных работ.
Пенсионеры встретили приговор жидкими аплодисментами. Марина, как
и в прошлый раз, без памяти бросилась к Тизенгаузу, а Лена сразу же направилась
к двери.
На улице ее попытался остановить Сергей, но она обогнула его, как
фонарный столб, и легкой, скользящей походкой заспешила на Финляндский вокзал,
чтобы сесть на электричку до Всеволожска.
А во Всеволожске, войдя в калитку дома на Константиновской улице,
Лена окликнула:
— Зинаида Афанасьевна, где вы?
— Деточка моя! — тотчас отозвалась костлявая старуха Холмогорова,
сидевшая на низенькой скамеечке между грядками и пропалывавшая шубнику. — Не
ждала тебя, золотко.
Когда Лена приблизилась к ней, старуха протянула навстречу
перепачканную жирной землей руку. Этот жест не был предложением рукопожатия, а
означал немую просьбу помочь встать.
Лена подняла старуху на ноги и всмотрелась в заросли бузины, куда
частенько прятался, изображая индейца-семинола, шаловливый сын.
Проследив за ее взглядом, старуха сообщила:
— Не ищи. Сашенька с обеда укатил на велосипеде.
— Куда? — встревожилась Лена. — Я же запретила ему кататься по
улицам.
— На Сергиевской он. У Коли, у дружка своего, — пояснила старуха,
целуя Лену в щеку. — Мальчик большой, уже не привяжешь к подолу. То ли еще
будет, когда Сашеньку забреют в солдаты!
Об армии Лена боялась даже думать. Только-только закончилась война
в Афганистане, так началась заваруха на Кавказе. А кто может наперед знать, где
кремлевские олухи ввяжутся в очередную авантюру?
— Нам надо поговорить, — сказала Лена. — За этим я и приехала.
— Вижу, вижу, не слепая, — в раздумье произнесла старуха. — То-то
ты нынче вместо
бабульки
величала ценя по имя-отчеству. Да и Сережка твой
ходит понурый, слова не допросишься. Небось поцапались друг с дружкой?
— Мы не цапались... Может, присядем?
— Обожди, сполосну руки.
Пока та бренчала рукомойником, наспех, кое-как прибитым к вековой
сосне, Лена отошла к орешнику и уселась в беседке.
— Ну, деточка, бей, мне не привыкать, — подойдя к Лене, сурово
сказала старуха и, опершись руками о стол, медленно, с тяжкими вздохами
опустилась на скамью рядом с невесткой. — Не держи камень за пазухой.
— Я решила уйти от Сергея. Не в силах дальше жить с ним.
— Нового кого нашла?
— Бабулька! — воскликнула Лена и на одном дыхании выложила всю
правду о Сергее.
— Филёр, говоришь? — Старуха пожевала увядшими губами. — А ты,
деточка, ничего не путаешь?
Лена достала из сумочки ксерокопию страницы
Ленинградского
комсомольца
с очерком о вымогателях, разгладила ее и положила перед свекровью.
— Бабулька, почитай.
Старуха надела очки с толстыми линзами и принялась читать,
беззвучно шевеля губами.
— Не дамся! — послышался из-за кустов истошный крик. — Не имеешь
права!
Лена в испуге обернулась и сквозь листву увидела гамак с матрасом,
на котором Вениамин Иванович Холмогоров, дядюшка Сергея, лежа в пьяном угаре,
молотил кулаками по воздуху.
— Не обращай внимания, — ровным голосом сказала старуха,
склонившись над ксерокопией. — Наш молодой человек обратно видит сон про
вытрезвитель.
Лена сразу все поняла, поскольку со слов самого Вениамина
Ивановича знала, что в его монотонной жизни наиболее ярким впечатлением было
недавнее пребывание в медвытрезвителе, где от незаслуженного оскорбления он так
разбушевался, что схлопотал в суде десять суток за мелкое хулиганство.
— Почему раньше не показывала? — с осуждением спросила старуха,
заметившая годичную давность газетной публикации.
— Ксерокопию мне подбросили накануне, приурочив к суду над
Тизенгаузом, — объяснила Лена.
— Что же, твой верх. Оставишь газету иль заберешь с собой?
— Могу оставить. Теперь вы знаете, почему я...
— Эх, не дожил мой Иван Емельяныч до позора, повезло ему, — глухо
заговорила старуха, воздев сухие глаза к небу, — А я, горемычная, зажилась на
белом свете, маюсь, гляжу вот на срамоту. Боженька, милый, да забери ты меня к
себе!
— Бабулька, не надо! — Глаза Лены наполнились слезами.
— Не учи, без тебя знаю. И про клятву мою не напоминай, не
нуждаюсь. А что у меня на душе, про то говорить не будем.
Десять лет назад, когда Лена, беременная и совершенно растерянная,
поздней осенью приехала сюда, не зная, как поступить, Зинаида Афанасьевна
уговорила ее согласиться на брак с арестованным внуком и, опустившись перед нею
на колени, поклялась, что, если Сергей после суда не возьмется за ум и не
станет честным человеком, она первая скажет Лене, чтобы подавала на развод.
— Не перерешишь? — помолчав, заговорила старуха. — Ведь ты не
молоденькая, вон седины сколько блестит на солнце. — Лена отрицательно покачала
головой.
— Тогда прямо говори, чего от меня требуешь.
— Я ни на что не претендую, хочу лишь ясности, больше ничего. Мне
все равно, где мы будем с Александром — на Красной улице или на Гражданке.
Только, пожалуйста, избавьте меня от...
— Будешь жить, где живешь, — перебила старуха властным тоном Вассы
Железновой. — Внуку я мозги вправлю. Помоги встать.
— Куда вы?
— Пойду в церковь.
— Вас проводить?
— Проводи. Заодно зайдешь за Сашенькой. С ужином меня не ждите.
Выходя за калитку, Лена окинула взором старый дом с запущенным
садом на косогоре. Здесь она после родов прожила одиннадцать месяцев,
врезавшихся в память на всю оставшуюся жизнь. Благодаря Зинаиде Афанасьевне, в
ту пору еще крепкой настолько, что она освободила Лену от домашних забот, ей
удалось закончить институт, не потеряв ни одного года. Тогда это имело
громадное значение, потому что каждый рубль был У них на строгом учете, а
Сергей нуждался в продуктовых передачах, на что уходили последние деньги.
Старый дом видел ее радость и ее горе, и сейчас Лена не могла определить, чего
было больше — первого или второго...
Старая Зинаида Афанасьевна оправдала на сто процентов чаяния Лены:
в понедельник, 26 июня, Сергей собрал свои пожитки и переехал на Красную улицу.
47. ПРОБЛЕСК НАДЕЖДЫ
К исходу лета у Тизенгауза форменным образом опустились руки.
Исключая редкие выходы в город на безрезультатные поиски работы, он, согнувшись
на табуретке, целыми днями с отрешенным видом сидел в кухне своей квартиры на
Бутлерова и беспрестанно курил. Пройдет еще сколько-то дней, в лучшем случае
недель, уголовное дело из городского суда на Фонтанке перешлют на Выборгскую
сторону, в суд первой инстанции, для исполнения приговора, и тогда произойдет
непоправимое — коллекции будут раздроблены и окончательно разворованы. А он,
увы, ничего не может противопоставить осененному законом произволу. На словах
все, к кому он обращался, обещали всемерную поддержку, а практически не ударили
пальцем о палец. Хотя нет, правление Ленинградского общества коллекционеров все
же направило в президиум городского суда копию своего решения с рекомендацией
проявить внимание к судьбе коллекции янтаря ввиду ее уникальной научной и
художественной ценности. Но кто в наши дни считается с благими пожеланиями? Все
пойдет прахом...
3 августа 1989 года судебная коллегия по уголовным делам
Ленгорсуда рассмотрела кассационную жалобу с просьбой отменить несправедливый
приговор от 21 июня, заслушала объяснения самого Тизенгауза, его адвоката, а
также заключение прокурора, надзиравшего за рассмотрением дел в судах, сочла,
что проявленная небрежность при обыске квартиры осужденного не влияет на
юридическую квалификацию им же содеянного, и вынесла определение: приговор
народного суда оставить без изменения, а кассационную жалобу — без
удовлетворения.
Адвокату как-то удалось пронюхать очень отрадную, на его взгляд,
подробность — один из трех судей, оказывается, не разделил позицию своих коллег
и написал особое мнение, но Андрей Святославович не захотел напрасно
обольщаться: по закону все решается большинством голосов, а особое мнение втуне
прилагается к делу в запечатанном конверте.
Будем жаловаться в надзорном
порядке?
— без всякого интереса осведомился адвокат, когда они получили на
Фонтанке копию определения.
Нет
, — через силу вымолвил Тизенгауз, осознавший
бесперспективность дальнейших попыток лбом прошибить стену.
Обращение с жалобами в надзорные инстанции подразумевало новые
траты, на что требовались средства, которых не было: Марина снесла в ломбард
даже обручальное кольцо...
Тягостные размышления Тизенгауза прервала телефонная трель. Звонил
профессор Крестовоздвиженский. У него, как он соизволил выразиться, есть
экстраординарное предложение — познакомить Андрея Святославовича с человеком,
чья дьявольская проницательность не имеет аналогов. Уж если сей провидец не
укажет выход из пикового положения, тогда вообще не на что рассчитывать.
Короче, он, Крестовоздвиженский, завтра к восемнадцати часам заедет за
Тизенгаузом.
Андрей Святославович не успел ответить ни
да
, ни
нет
, а в
трубке уже зазвучали сигналы отбоя. Крестовоздвиженский в своем репертуаре —
сто слов в минуту при абсолютной невосприимчивости к мнению собеседника,
мысленно отметил он и потянулся за очередной сигаретой. Ехать к какому-то
провидцу его не тянуло. Крестовоздвиженский ни словом не обмолвился о том, кто
этот человек и чем может быть полезен. Кроме того, за помощь положено платить,
а у него вся наличность не превышает десяти рублей... Да и раскрывать душу
перед незнакомым человеком совсем не так просто, как кажется
Крестовоздвиженскому, нервы и без того на пределе... Но, невзирая на
экспансивность, Крестовоздвиженский не прожектер, а прагматик до мозга костей.
Может быть, все-таки стоит съездить?..
На следующий день свежевыбритый Тизенгауз ровно в шесть часов
вечера спустился вниз, где его уже поджидал Крестовоздвиженский, в нетерпении
расхаживавший возле черной
волги
.
Шестидесятилетний профессор-ортопед был щеголеват, приземист и,
казалось, состоял из округлостей: тугих щек, бодро торчавшего вперед животика и
полированной, бронзовой от загара лысины. И передвигался он на маленьких
ножках, как шарик ртути, — быстро и без видимых усилий.
— Привет, привет! — увидев Тизенгауза, воскликнул он, закатываясь
внутрь
волги
. — Поторопимся.
Тизенгауз втиснулся на переднее сиденье и безуспешно попытался
вытянуть ноги.
— Иосиф Николаевич, далеко мы едем?
— В Комарово, к нему на дачу. Документы у вас с собой?
Тизенгауз похлопал ладонью по полиэтиленовой папочке, с грустью
вспомнил свой атташе-кейс, сгинувший в день ареста, и тотчас упрекнул себя за
мелочность. До кейса ли сейчас, если рухнуло все, составлявшее смысл жизни?
— Вы позволите мне отодвинуть сиденье? — попросил он несколько
минут спустя.
— Сколько угодно, — разрешил Крестовоздвиженский, сворачивая с
Северного проспекта на Выборгское шоссе, чтобы попасть на побережье Финского
залива через Осиновую рощу, Песочную и Белоостров. — Как настроение?
— Так себе. — Тизенгауз приподнял регулировочный рычажок и
отодвинул пассажирское кресло в заднее положение, что позволило ему наконец-то
отчасти выпрямить ноги.
— Рассматривайте предстоящий разговор как прием у врача, —
директивным тоном сказал Крестовоздвиженский. — Будьте абсолютно откровенны и
не задавайте ненужных вопросов.
— Где работает ваш друг?
— Нигде. Он инвалид, на пенсии.
— А кто он по профессии?
— Юрист, выдающийся знаток международного частного права. Многие
были бы рады проконсультироваться у него, но он всем отказывает.
— Иосиф Николаевич, меня вот что беспокоит... Как быть с
вознаграждением?
— Вы о чем?
— Неловко отнимать время у человека, тем более инвалида, если не
имеешь возможности возместить...
— Выбросите это из головы, — перебил Крестовоздвиженский,
державший скорость не ниже восьмидесяти километров, что, по мнению Тизенгауза,
попахивало лихачеством. — Моего друга не интересуют деньги, он в них не
нуждается...
Затем Крестовоздвиженский резко перевел разговор на особенности
подглазурной росписи бывшего Императорского фарфорового завода, за что Андрей
Святославович мысленно поблагодарил его. И все тридцать с чем-то минут, что они
находились в пути, Тизенгауз отвечал на вопросы о старинном фарфоре, уголком
мозга анализируя разрозненные сведения, только что сообщенные
Крестовоздвиженским.
Трудно представить себе инвалида, живущего на пенсию и не
нуждающегося в деньгах, рассуждал он. Да и сами понятия
инвалид
и
пенсия
не
ассоциируются с недвижимой собственностью в курортном поселке Комарово, эдакой
загородной цитадели ленинградского истеблишмента... А как сочетать слова
Крестовоздвиженского о недопустимости любопытства с профессией его друга,
юриста-международника?.. Все, вместе взятое, навело Андрея Святославовича на
мысли о Комитете государственной безопасности. Судя по всему, он, этот
загадочный друг, оттуда...
Не снижая скорости,
волга
промчалась мимо станций Солнечное и
Репине, а в самом начале Комарова, возле Дома творчества театральных деятелей,
Крестовоздвиженский свернул налево, в сторону моря, и, поколесив по узким
улочкам, затормозил перед массивными металлическими воротами с круглым
смотровым глазком.
У ворот проезжая дорога обрывалась — превратившись в пешеходную
тропу, она, круто петляя, опускалась с холма в болотистую, поросшую осокой
низину, а дальше, метрах в двухстах, в обрамлении сосен пролегла черная лента
Приморского шоссе, за которым желтела гряда дюн и блестела в лучах заходящего
солнца безбрежная гладь Финского залива.
Мнение Тизенгауза укрепилось — уединенность расположения дачи,
глухой двухметровый забор и глазок в воротах убедительно свидетельствовали в
пользу его гипотезы о принадлежности хозяина здешних мест к КГБ.
Крестовоздвиженский певуче просигналил, после чего кто-то,
предварительно заглянув в глазок, привел в действие электромотор с приводом,
раздвигавшим ворота на салазках. А за воротами перед взором Тизенгауза
предстала нарядная, свежеокрашенная сторожка, окаймленная клумбами с кустами
ронявших лепестки роз. Правее сторожки находился потемневший от времени гараж
из кирпича на три машино-места, а на площадке перед гаражом ослепительно
сверкала полировкой черная
чайка
с шелковыми шторками на окнах.
— Алексею Алексеевичу! — Крестовоздвиженский шариком выкатился из
волги
и пожал руку человеку, раздвигавшему ворота. — Пламенный привет от лица
советской медицины!
— Рановато прибыли, Иосиф Николаевич, — заметил тот, взглянув на
часы. — Вам назначено на девятнадцать ноль-ноль, а сейчас только восемнадцать
тридцать девять. Придется обождать. Присаживайтесь, в ногах правды нет.
— Спасибо, насиделся за рулем. Доехал я быстро, но не нравится
мне, что на больших оборотах свечи забрасывает маслом...
Пока Крестовоздвиженский обсуждал с Алексеем Алексеевичем и с
водителем
чайки
плюсы и минусы западногерманских запальных свечей фирмы
Бош
, Тизенгауз закурил и осмотрелся. На лесистом участке площадью, наверное,
не меньше гектара, в отдалении от ворот, за стволами порозовевших от заката
корабельных сосен угадывались контуры просторного двухэтажного особняка, куда
вела плавно поднимавшаяся вверх, усыпанная толченым кирпичом аллея, обсаженная
буйно разросшейся сиренью. А возле ворот, как изваяние, без намордника и без
поводка застыла немецкая овчарка, не спускавшая глаз с Тизенгауза.
Теперь у него не осталось и тени сомнения в том, куда его
привезли. Не говоря уж о
чайке
, один облик человека у ворот мог служить
документом, удостоверявшим звание офицера госбезопасности никак не ниже майора.
Примерно одних лет с Тизенгаузом, мускулистый и поджарый,
майор
, знакомясь с
Андреем Святославовичем, взглянул на него так, как будто сфотографировал.
Единственная поправка, внесенная Андреем Святославовичем в
подтвердившуюся гипотезу, заключается в том, что дача была не частной, а
ведомственной собственностью. Даже очень богатому, по советским меркам,
человеку явно не по средствам соорудить подобную махину. К чему, например,
частному лицу гараж на три автомобиля? Или жилая сторожка с верандой и
розарием?
Тизенгауз успел докурить вторую сигарету, прежде чем со стороны
аллеи послышались голоса и звук приближавшихся шагов. Первым шел
священнослужитель в монашеской рясе и в фиолетовом клобуке. За ним вприпрыжку
скакал черно-рыжий эрдельтерьер, зубами хватая священнослужителя за подол рясы,
а сзади его догонял высокий шатен лет сорока — сорока пяти, одетый в
светло-кофейную рубашку с короткими рукавами и в брюки той же расцветки. Добавь
ему погоны со знаками отличия, промелькнуло в голове у Андрея Святославовича, и
ни дать ни взять полковник армии США — спортивная фигура, осанка и короткая
стрижка шатена точь-в-точь соответствовали разрекламированным в кино
заокеанским стандартам. Однако твердой уверенности, что он здесь главный, у
Тизенгауза все же не возникло — по возрасту и физической крепости он не мог
быть инвалидом на пенсии.
— Яков, оставь в покое отца Серафима! — шутливо приказал шатен,
пытаясь поймать эрдельтерьера за ошейник.
— Не беспокойтесь, Виктор Александрович, ваш Яша молодой, пускай
порезвится, — с улыбкой проговорил священнослужитель, приглаживая
растрепавшуюся на ветру бородку. — Не бойтесь, рясу не порвет, ткань прочная.
— Вы Якова не знаете, — рассмеялся шатен и, заметив гостей,
приветливо поднял руку.
С лаем эрдельтерьер в три прыжка покрыл расстояние, отделявшее его
от профессора Крестовоздвиженского, и встал на задние лапы, пытаясь, причем
небезуспешно, лизнуть в лицо.
— Яшка, уйди, — отмахиваясь от пса обеими руками, взмолился
Крестовоздвиженский. — Узнал меня, подлец!
Служивые люди, не мешкая, пришли в движение: Алексей Алексеевич
заспешил к воротам, чтобы включить электромотор, а водитель
чайки
почтительно
распахнул заднюю дверку для священнослужителя. Не шелохнулись лишь двое —
овчарка, по-прежнему настороженно смотревшая на Тизенгауза, и сам Андрей
Святославович, не сводивший глаз с высокого, как раз под стать ему, шатена,
которого он мысленно определил как полковника Первого главного управления КГБ
СССР, готовившегося здесь, в тиши Карельского перешейка, к ответственной
командировке за кордон. Если окажется, что он тот самый юрист, тогда понятно,
ради чего шатен стал знатоком международного права — ведь камуфляж цивилиста
очень удобен для внедрения в капиталистическую среду.
— Счастливого пути, отец Серафим! — простился шатен со
священнослужителем.
— Да пребудет в стенах сих Божья благодать! — Священнослужитель
смиренно поклонился шатену. — Всевышний вознаградит вас за щедрость.
Как только
чайка
скрылась за воротами, шатен приблизился к
гостям.
— Рад приветствовать тебя, Иосиф Прекрасный! — Он сперва пожал
руку Крестовоздвиженскому, а затем обменялся рукопожатием с Тизенгаузом. —
Вороновский!
— Тизенгауз, — пробормотал Андрей Святославович, стушевавшись под
взглядом шатена. — Очень рад знакомству...
— Милости прошу. — Вороновский сопроводил слова жестом. — Яков,
следуй за нами!
Эрдельтерьер мигом отреагировал на зов хозяина и, рванув к нему, с
силой ткнул под коленку.
— Бодается, как баран, — пожаловался Вороновский, не переставая
улыбаться. — Все ноги в синяках. Если он срочно не исправится, я, Иосиф, попаду
к тебе в пациенты.
Тизенгаузу понравилась непринужденная улыбка Вороновского, в ней
было что-то мягкое, располагающее к себе, внушающее доверие. И ему захотелось,
чтобы Вороновский, а не кто-то другой, оказался тем самым провидцем, к которому
его привезли.
Поднявшись по ступеням на широкое парадное крыльцо, они миновали
светлую прихожую и попали в зал — двусветный, во всю длину особняка, площадью
метров в семьдесят, обставленный со своеобразным вкусом, в котором, как
машинально отметил Тизенгауз, приверженность к старине сочеталась с современным
комфортом не на российский, а, скорее, на западный лад. Если картинам, люстрам,
бронзе и мебели стиля маркетри, расставленной вдоль стен, насчитывалось по
меньшей мере лет сто, то посреди зала, по обе стороны от прохода, ведущего к
полого поднимающейся лестнице с балюстрадой, вокруг низких столиков на коврах
стояли диваны и кресла, обитые пастельных тонов кожей и изготовленные где-то за
рубежом, несомненно, в последней четверти нынешнего столетия. Будь у Тизенгауза
подходящее настроение, он бы с интересом присмотрелся к предметам антиквариата
и, наверное, смог бы рассказать о них многое, о чем здешние хозяева даже не
подозревали, но сейчас ему хотелось только одного — поддержки. Эту поддержку
окажет ему обаятельный шатен Виктор Александрович, ибо, к радости Тизенгауза,
никакого инвалида пенсионного возраста в зале не обнаружилось.
— Располагайтесь поудобнее, — сказал Вороновский, предлагая гостям
сесть справа, неподалеку от камина с доской из черного мрамора. — Что будете
пить?
— Джин с тоником, — заявил Крестовоздвиженский. В этот момент
Тизенгауз отвлекся, вчитываясь в название раскрытой книги, лежавшей на столике
вверх обложкой. Книга была на английском языке, поэтому он не сразу прочел
выходные данные: Фредерик Форсайт,
День Шакала
, Лондон, 1971 год.
— А вы, Андрей Святославович?
— Ничего, — оторвав взгляд от книги, смущенно вымолвил Тизенгауз.
— После тюрьмы с трудом привыкаешь к...
— Тогда бренди. — Вороновский улыбнулся. — А я, пожалуй, составлю
вам компанию...
Молодой эрдельтерьер улегся на бок у ног хозяина. Гло
...Закладка в соц.сетях
