Жанр: Детектив
Однажды в россии
...м это объясняется — благодарностью к
воинам-освободителям или же чувством вины за злодеяния, учиненные гитлеровцами
на оккупированных ими территориях в годы Великой Отечественной войны?
Прежде чем ответить, Вороновский присмотрелся к москвичам. Всем
троим уже за тридцать, по лицам сразу видно, что парни тертые. Усмехнувшись, он
мигом их успокоил — мотивация поведения дарителя сводится к истинно немецкому
практицизму. В ФРГ установлены довольно жесткие требования к составу выхлопных
газов, и эксплуатация экологически грязных машин, подобных нашему
москвичу
,
вообще не допускается. Бросать же никчемные автомобили где попало нельзя, за
это немилосердно штрафуют, вследствие чего граждане ФРГ вынуждены
раскошеливаться на 200 марок за их утилизацию. Так что попавшийся им на глаза
филантроп
сотворил благо не столько нашему прапорщику, сколько себе самому.
А дальше Вороновский уселся за стол администратора общежития и, к
вящему удовольствию Саши, принялся накручивать ручку армейского полевого
телефона, вызывая абонентов с экзотическими позывными
Мореход
,
Ранет
и
Вырезка
. Еще утром он созвонился с военными, теребя просьбами посодействовать
съемочной группе ЦТ, а сейчас выяснял, что им удалось сделать.
— Арик, — положив трубку, обратился он к Добрынину, — завтра в
четырнадцать ноль-ноль тебя в Белице примет начальник госпиталя, который обещал
переговорить с Хонеккером. А уж согласится Хонеккер дать интервью или нет — сие
от меня не зависит. В Вандлиц поедешь в субботу, причем на авось: бывшую
резиденцию Хонеккера и других членов Политбюро СЕПГ передали больничному
комплексу для создания реабилитационного отделения, так что она вне нашей
юрисдикции. В субботу там будут только сторожа, попытайся договориться с ними.
Задача ясна?
— Виктор Александрович, а как насчет транспорта и переводчика? —
спросил режиссер.
— К восьми утра за вами пришлют микроавтобус из Эберсвальде с
переводчицей от отдела контрразведки 20-й армии. Ей приказано обслуживать вашу
группу всю пятницу и субботу.
— Плохо, что все на авось, — сумрачно пробасил Добрынин. — И зачем
переводчице приезжать в эдакую рань?.. Вить, сколько езды до госпиталя?
— Минут тридцать-сорок. Дело не в этом. — Вороновский подмигнул
Добрынину. — Один очень толковый генерал из штаба Западной группы войск
подсказал, что есть смысл побеседовать по душам с пастором Хольмером, который,
если помнишь, приютил чету Хонеккер, когда их в одночасье вытурили из Вандлица
и они очутились под открытым небом.
— А что, дельная мысль! — Добрынин повеселел. — А где найти
пастора?
— Он живет под Бернау, в северо-восточном пригороде Берлина.
— К пастору тоже являться на авось?
— Предварительные переговоры с Хольмером я, пожалуй, возьму на
себя, — пообещал Вороновский. — Если пастор заупрямится, у меня есть средство
повлиять на него.
Вороновский не пожелал раскрывать карты, а Добрынин не стал
настаивать. Между тем избранный им метод воздействия был стар, как кора земная:
ничто так не способствует достижению взаимопонимания между мирянами и
священнослужителями, как денежные пожертвования на церковные нужды...
На следующее утро Вороновский собрался было отправиться в Бернау
без Лены и Саши, однако за завтраком выяснилось, что они едут втроем. Саша
застенчиво помалкивал, опустив нос в тарелку, а Лена объяснила Вороновскому,
что магическое слово
пастор
опять-таки ассоциируется у Саши с
Семнадцатью
мгновениями весны
и мальчик горит желанием хоть одним глазком взглянуть на
настоящего пастора.
До Бернау они добрались без чьих-либо подсказок, а там, на
танкоремонтном заводе, в микроавтобус по договоренности подсадили расторопного
прапорщика, вызвавшегося быть проводником. Прапорщик назубок знал всю округу, и
буквально через несколько минут
БМВ
и микроавтобус гуськом спускались с холма
к деревне Лобеталь, зеленой лентой вытянувшейся внизу по обеим сторонам дороги.
Изящная маленькая кирха, обсаженная молоденькими соснами, стояла
слева, на самой окраине деревни, без видимых признаков человеческого
присутствия. Добрынин подергал закрытую дверь и с осуждением покосился на
Вороновского.
— Не вешай голову, баламут, — спокойно сказал Вороновский. — Найду
я тебе пастора. Наверное, он у себя дома. По коням, язык до Киева доведет!
Деревня была застроена однотипными домами в два этажа, окрашенными
в броские, жизнеутверждающие цвета, от лимонно-желтого до ярко-синего. И
обстановка, царившая здесь, тоже производила впечатление жизнеутверждающей —
жители, высовываясь из окон, радостно приветствовали приезжих возгласами и
энергичными жестами, а стоявшие на обочинах пешеходы сияли беззаботными
улыбками, всем своим видом демонстрируя искреннюю доброжелательность. На их
лицах не было следов озабоченности, характерной для граждан ГДР, но в их
улыбках бросалась в глаза не очень приятная особенность — все были щербатыми, а
кое-кто вообще не имел передних зубов. Увы, полного счастья на земле не бывает,
про себя отметил Вороновский. Впрочем, эти люди вполне довольны жизнью, хотя в
Лобетале нет ни приличного стоматолога, ни зубного техника.
Шестидесятилетнего пастора Уве Хольмера они нашли в
противоположном конце деревни. Сухощавый, с тонким породистым носом и глубокими
залысинами над высоким лбом, пастор обладал несомненным сходством с Александром
Вертинским как во внешности, так и в сдержанно-церемонных манерах. Представ
перед непрошеными гостями в строгом темно-коричневом костюме, с жестким стоячим
воротничком накрахмаленной сорочки, Хольмер через переводчицу сразу же довел до
их сведения два факта, моментально и с исчерпывающей полнотой объяснивших
неистребимый оптимизм лобетальцев: оказывается, вся деревня представляет собой
церковный приют для слабоумных с детства, а сам Хольмер имеет честь служить
здесь директором. Приют построен на средства верующих в 1912 году и содержится
за счет западногерманских лютеран, которые столь великодушны, что оказывают
помощь нуждающимся и за пределами ФРГ. Да, он, Уве Хольмер, без чьей-то указки,
по доброй воле приютил у себя в доме Эрика Хонеккера и его жену Маргот,
поскольку Бог велит протягивать руку страждущим. Нет, прежде он, Хольмер, не
был знаком с Хонеккерами и не питал к ним приязни. Скорее наоборот — все шесть
его сыновей и дочерей не получили высшего образования только потому, что фрау
Хонеккер, будучи министром, запретила принимать в вузы ГДР детей
священнослужителей. Но Бог учит не помнить зла и помогать страждущим вне
зависимости от их прошлых прегрешений. Часто ли он, Хольмер, беседовал с герром
Хонеккером? Каждый вечер с наступлением темноты, когда журналисты,
день-деньской подкарауливавшие Хонеккера с фотоаппаратами и кинокамерами,
покидали Лобеталь, они вдвоем подолгу прогуливались вокруг пруда и рассуждали о
превратностях жизни. Герр Хонеккер не выглядел сломленным и не высказывался в
духе раскаяния, а он, Хольмер, не инициировал политических тем. Иной раз в
словах Хонеккера проскальзывало сожаление по поводу некоторых поступков,
совершенных им в период правления страной, но, по его признанию, он был не в
силах изменить существовавший порядок, а любая попытка ослабить гнет диктатуры
привела бы к его смещению и воцарению еще более жестокосердного вождя. Нет, за
те месяцы, что Хонеккеры прожили под его кровом и принимали пищу за его столом,
они не заплатили ни пфеннига. Он, Хольмер, считал своим долгом христианина
поделиться с ними хлебом насущным. Были ли у них деньги? У герра Хонеккера не
было, это он знает точно, а относительно фрау Хонеккер затрудняется сказать...
Ответив на вопросы Добрынина, пастор Хольмер попросил извинить его
— он, к сожалению, вынужден отлучиться по делам. Если русские господа не
возражают, через час приятную беседу можно будет продолжить не здесь, в
кабинете, а у него дома, где им представится возможность снять на пленку
комнату Хонеккеров и места их вечерних прогулок у пруда.
— Витя, солнце, ты меня спас, вынул из петли? — заявил Добрынин,
когда они вышли из конторы приюта. — Видит Бог, твой пастор — находка,
жемчужное зерно в куче немецкого навоза!
Вороновский кивнул.
Съемочная группа скопом двинулась к центру Лобеталя, на ходу
пожимая десятки протянутых рук — слабоумные, как выяснилось, больше всего на
свете любят здороваться за руку.
— Илюша, сними этого, очкастого, я с ним еще разок поручкаюсь, —
громогласно наставлял оператора Добрынин, которого с трех сторон обступили
слабоумные. — Смотри, как они дружно раскрыли свои хавалъники. Бьюсь об заклад,
такой несусветной массовочки у тебя еще не было.
— С меня хватит, — решительно сказала Лена, покоробленная цинизмом
Добрынина. — Господи, сколько можно издеваться над душевнобольными?
— Мы предпочитаем съездить в Берлинский зоопарк, — примирительным
тоном сказал Вороновский. — Надеюсь, ты не забыл своего обещания вечером побыть
с Сашей?
— Старик, за кого ты меня принимаешь? Я же еще вчера запродался в
гувернеры за две упаковки пива с маринованными луковками, а теперь, после
пастора, готов вместо тебя взойти на Голгофу... — От восторга Добрынин закатил
глаза. — Представляешь, как на их фоне прозвучит мой дикторский текст? Мороз по
коже!
— Тебе и стараться незачем, — сухо заметил Вороновский. — Чего
стоит одна фраза Хольмера:
Страшно жить в обществе, которому чуждо
милосердие.
64. ПОЯС ЦЕЛОМУДРИЯ
Серебристо-серый
мерседес
птицей летел по ровно расстилавшемуся
шоссе Новгород — Ленинград, а сидевший за рулем Сергей вполглаза любовался
сочными красками бабьего лета и переживал гамму чувств, хорошо знакомую тем,
кто только что одержал трудную, но решительную победу. Ощущение взвинченности
мало-помалу ослабевало, сменяясь торжеством завоевателя, установившего
протекторат на спорной территории.
Пичугина с ним не было. Беднягу взяли в оборот следователи из
Москвы и за полтора месяца довели до столь жалкого состояния, что, не надеясь
остаться на свободе, Олег последние дни ходил на допросы в телогрейке. В этом
прослеживалась своя логика — на носу зима, а каково будет Олегу в прогулочном
дворике
Крестов
, если его возьмут под стражу в пиджаке или в замшевой
курточке? Зуб на зуб не попадет от стужи. Рассчитывать же на милость
следователей, которые могут разрешить вещевую передачку, не приходится: те
оказывают поблажки лишь в обмен на признательные показания, а Пичугин не
настолько глуп, чтобы распускать язык и тем самым вешать камень себе на шею.
Впрочем, необходимости в телохранителе при поездках в Старосельск
не усматривалось, Сергей ездил туда запросто, по-свойски, как к бабушке во
Всеволожск. Старосельские трудяги оправдали его ожидания и по части сбыта
компьютеров на близлежащих предприятиях, и, главное, в затее с карбидом
кальция. Титов сдержал клятву и качественно подготовил ТЭО к началу августа.
Правда, он не учел, что ТЭО становится полноценным документом только при
наличии согласительных подписей местных властей, а также пожарного надзора,
технической инспекции отраслевого профсоюза и санэпидстанции, на что пришлось
потратить еще месяц и три тысячи рублей. А когда наконец недостающие подписи
были собраны и в среду, 19 сентября, в Старосельск съехались все
заинтересованные лица, выяснилось, что умники из подмосковного Красногорска
покусились на слишком большой кусок пирога.
Их делегацию возглавлял председатель кооператива
Пионер
,
кандидат технических наук Перепелиный, обрюзглый пятидесятилетний куркуль с
сизым апоплексическим затылком. Вместе с ним приехала бледная немочь лет
тридцати с хвостиком, тоже с ученой степенью кандидата наук, представленная
Перепелицыным в качестве консультанта. Прежде чем ответить на любой, даже самый
простой вопрос, Перепелицын поворачивал короткую шею в ее сторону, а немочь,
моргая рыбьими глазами, глубокомысленно кивала головой с жидкими, крашенными
какой-то дрянью кудряшками. Так вот, эта анекдотическая парочка потребовала
даровой пай в размере 25% и притом за разработку одностадийного проекта и
комплектную поставку оборудования для производства карбида заломила семь с
половиной миллионов рублей! От подобной наглости Сергей на миг опешил, а затем
прервал едва начавшиеся переговоры. Дудки! — в гневе выпалил он, выйдя из-за
стола. Пусть ищут других дураков, а он, Холмогоров, не намерен выбрасывать
добытые в поте лица миллионы кошке под хвост!
Весь вчерашний день он просидел в люксе гостиницы
Химик
, в то
время как Титов попеременно совещался то с ним, то с занимавшим соседний номер
Перепелицыным, чтобы перекинуть мостик согласия между закусившими удила
сторонами.
— Сергей Константиныч, ты даром не серчай, — терпеливо увещевал
Титов, делая заход по третьему разу. — К полудню они скостили мильончик, уступи
и ты какую-то малость.
— И не подумаю, — ответил Сергей, прислушиваясь к доносившемуся
через стенку мерному скрипу дивана. — Пойми, Данилович, отдать этим говноедам
четвертую часть паев — значит лишиться контроля. Ведь твоему Тихону Ефимовичу
вынь да положь 33%.
— Директору отступать некуда, — рассудительно заметил Титов. —
Соглядатаи заклюют.
— А мне, по-твоему, можно выложить кучу денег, не будучи хозяином
дела? — Сергей повысил голос. — Дудки!
— Обидно, если моя первостатейная задумка накроется дамским
половым органом. — Титов вздохнул.
Скрип пружин за стенкой участился, из-за чего Сергей с гадливым
презрением спросил:
— Данилович, кто кого там консультирует — он ее или она его?
— Жарят польку-бабочку, — рассеянно отозвался Титов. — Фигурную.
— Кто мне твердил, что красная цена оборудованию четыре миллиона и
что красногорские говноеды ухватятся за наш заказ руками и ногами? Не ты?
— Каждому охота зашибить бабки.
— А я что, против? — наседал Сергей. — Пусть что-то наварят, но не
столько, сколько пытаются слупить с меня... Так и быть, уступлю миллион, и ни
рубля больше. Но учти, при условии, что я — полный хозяин.
— А то!
Сергей прислушался. Скрип у соседа прекратился, теперь там звучало
надрывное пение унитаза.
— Иди, Данилович, и передай говноедам, что это — мое последнее
слово...
К вечеру челночная дипломатия Титова принесла очередную подвижку —
кооператив
Пионер
снизил размер пая до 20% при цене в пять с половиной
миллионов рублей.
— Константиныч, соглашайся, дальше они не скостят и полушки, — с
жаром уговаривал Титов, где-то, судя по запаху, перехвативший стаканчик водки.
— Ты что, оглох или охренел? — взорвался Сергей. — Чеши отсюда, ты
мне надоел!
Титов слонялся по гостиничному коридору как неприкаянный, а после
ужина еще битый час уламывал сладострастных кандидатов наук, добившись снижения
их доли до 15% при цене договора в шесть миллионов рублей. Сегодня утром, когда
все вновь собрались в кабинете директора, Сергей выслушал новые условия
Пионера
и ответил отказом.
— Как хотите, — переглянувшись с бледной немочью, сказал
Перепелицын. — На убыток мы не пойдем.
— Ехай в Ленинград, Сергей Константиныч, и не серчай на нас, что
свели с трепачами, — запальчиво произнес Титов. — И вы оба ехайте в свой
Красногорск, скатертью дорожка! Без вас обойдемся... Тоже мне, монополисты
выискались!
— Правильно ставишь вопрос, Данилович, — включился в разговор
директор комбината. — Мы с Сергеем Константиновичем закажем проектную
документацию в Ленниигипрохиме. А рабочие чертежи на печь выдаст Московский
институт электротермического оборудования. С ними я уже созвонился.
— Товарищи, зачем лезть в бутылку? — пропищала бледная немочь. —
Перепелицын, скажите им...
—
Пионер
берется работать за 15% и пять миллионов ровно, — подал
голос куркуль, покрывшийся нездоровым румянцем.
— Добро! — подытожил Сергей.
Полтора часа ушло на оформление протокола о намерениях, после чего
Сергей распрощался с партнерами и со скоростью 150 километров в час маханул
восвояси, радуясь, кроме всего прочего, еще и тому, что вернется домой на день
раньше намеченного.
В четыре часа пополудни Сергей остановил
мерседес
возле тесовых
ворот своей конторы на Московском проспекте и дважды просигналил.
Из ворот выглянул Петрович в том же армейском бушлате и стеганых
брюках, что носил круглый год, просиял от радости и гаркнул во всю мочь:
— Ждравия желаю!
С приходом в
Холис
Пичугина всей команде дряхлых сторожей
указали на дверь, наняв вместо них четверку афганских ветеранов, которые ночью
по очереди охраняли контору, а днем выезжали на помощь низовикам-шашлычникам,
когда у тех возникали недоразумения с расплодившимися вымогателями. Пичугин
хотел избавиться и от Петровича, но Сергей воспротивился — ему почему-то
казалось, что старый солдат приносит удачу. Для кооператива еще пара сотен в
месяц — не проблема, а Петрович сыт и при деле.
— Как успехи на женском фронте? — с улыбкой спросил Сергей, заехав
под навес. — Сколько целок сломал, пока меня не было?
— Как было шешнадцать, так жашохло, — отрапортовал Петрович.
В конторе Сергея встретила непривычная тишина — всех афганцев как
корова языком слизнула.
— Фирок! — Он жестом приветствовал секретаршу, по обыкновению
уткнувшуюся в книгу. — Кто у нас на хозяйстве?
— Я одна, — не поднимая глаз, сонно отозвалась Фира. — На
проспекте Космонавтов какая-то заваруха. Полчаса назад дядя Давид посадил
мальчиков в машину и повез на разборку.
— Ты за дядю Давида не волнуешься? — легонько подтрунивая, спросил
Сергей.
— Кто его обидит, тот дня не проживет, — зевая, сказала Фира.
— Дай-то Бог!.. А где Анна Наумовна?
— С обеда в налоговой инспекции.
— Значит, все при деле, — с удовлетворением отметил Сергей. —
Добро!.. Сейчас я поеду домой, устал после командировки, а ты, Фирок, обзвони
членов правления. Что у нас нынче — пятница? Скажешь им, что Холмогоров
собирает синклит в понедельник, ровно к семнадцати ноль-ноль...
Четверть часа спустя Сергей поставил
мерседес
во втором дворе
толстовского дома и, войдя в свой подъезд, начал подниматься по лестнице. Между
первым и вторым этажами он недобрым словом помянул нерадивых ремонтников, не
удосужившихся за время его командировки починить лифт, между вторым и третьим
мельком подумал, чем бы заморить червячка до прихода Анны, а на площадке
третьего этажа его насторожили донесшиеся сверху крики. Он остановился и в ту
же секунду узнал знакомый голос. Причина воплей была очевидна, весь вопрос
сводился к тому — с кем Анна?
Веселенькие дела! — сказал он себе, машинально закуривая. — После
трудов праведных я возвращаюсь на базу с жирной добычей, а в доме измена —
рыжая чувырла полным ходом, по терминологии Титова, наяривает польку-бабочку!
Сергей поднялся на четвертый этаж, постоял у своей двери и,
поцокав языком, одолел еще один лестничный марш, чтобы присесть на подоконник и
выработать план действий. Проще всего было ворваться в квартиру и до крови
отметелить эту парочку. Но чего он достигнет кулачной расправой? Только отведет
душу. Нет, устраивать мордобой не резон. Мужик, надо думать, вообще ни при чем:
Анна с пол-оборота заведет любого, от пионера до пенсионера. И ее лупить тоже
глупо. Как ни крути, а шлюха есть шлюха, за одно это нельзя наказывать. Может
быть, уйти на час-полтора, а потом сделать вид, будто ничего не произошло? Нет,
дудки! Не лучше ли выждать и посмотреть, кого она захороводила, а уж затем
железной рукой наводить порядок в собственном доме? А что, это вариант...
Сергей выкурил две сигареты и доставал третью, когда из его
квартиры вышел пижонистого типа кавказец с тонкой щеточкой усов и крупной
родинкой на виске. Увидев Сергея, кавказец вобрал голову в плечи и прыснул вниз
на второй космической скорости.
— Ау-у! — войдя в квартиру, крикнул Сергей в глубь коридора.
— Сержик? — послышалось из ванной. — Как ты съездил, лапочка?
— На отлично, — сообщил он и, увидев Анну в халате из малинового
шелка, звучно продекламировал: —
И каждый вечер в час назначенный, иль это
только снится мне, девичий стан, шелками схваченный, в туманном движется
окне...
— Ты голодный?
— Как волк!.. Скажи, подружка моя ненаглядная, что за хмырь
попался мне на лестнице? — Анна искусно изобразила недоумение.
— С усиками и родинкой на виске, — уточнил Сергей, снимая пиджак.
— А, этот... — Анна небрежно махнула рукой. — Из налоговой
инспекции. Вчера они нагрянули с внеплановой проверкой и грозились наложить
штраф за утаивание налички. Пришлось дать на лапу три тысячи.
— А больше ты ему ничего не давала? — Сергей прошел в спальню,
окинул взором смятые простыни и повел носом, шумно втягивая воздух ноздрями. —
Попахивает сексом... Ты не находишь?
— Сержик! — воскликнула шедшая следом Анна. — Он требовал пять
тысяч, и мне пришлось...
— Измена? — сдвинув брови, спросил он трагическим тоном.
— Лапочка, я всего разок дала ему с резинкой, — вдумчиво объяснила
Анна, перед зеркалом поправляя прическу. — Это за измену не считается.
— Ты уверена?
— Не раздувай из мухи слона. Я же хотела как лучше...
— Понимаю... Раздевайся.
Анна моментально скинула халат и, оставшись в чем мать родила,
разлеглась на второй кровати.
Для удобства сняв галстук и сорочку, Сергей вытащил брючный
ремень, сложил его вдвое и левой рукой ухватил Анну за волосы.
— Сумасшедший! — отбиваясь, заверещала она. — Отпусти, мне же
больно!
Он перегнул Анну пополам, вынудив встать на колени, и принялся
охаживать ремнем по мягкому месту, наставительно приговаривая:
— Это тебе за наглую ложь!.. А это — за нецелевое использование
моей жилплощади!.. Как приспичит — жарь польку-бабочку у себя на Выборгской
стороне! Сколько влезет, хоть под танец с саблями Арама Хачатуряна!.. А сюда
водить мужиков не смей, срань ты болотная!
Анна благим матом вопила от боли и унижения, но ее крики только
раззадоривали Сергея.
— Это — за ненадлежащее выполнение служебных обязанностей главного
бухгалтера! Раз утаиваешь наличку, умей скрыть нарушение от проверяющих! —
поучал он, хлестко вытягивая ее ремнем. — А это — чтобы впредь не путала
презерватив с поясом целомудрия!.. Хватит или еще добавить?
Отбросив ремень, Сергей брезгливо вытер руки носовым платком и
отошел к окну, где стопкой лежала поступившая в его отсутствие почта.
Рыдавшая Анна лежала плашмя, лицом в подушку, а потом приподнялась
на локти и, высморкавшись в простыню, простонала сквозь слезы:
— Зверь!.. Ты пользовался мною как вещью...
— Не преувеличивай, — сказал Сергей, по диагонали просматривая
газету. — Наши отношения, если верить Карлу Марксу, называются эквивалентным
обменом.
— Если бы ты любил меня, я бы тебе не изменяла.
— Зарекалась свинья говна не есть, — насмешливо произнес Сергей. —
Это у тебя в крови, чувырла. Надо думать, бывший муж недаром удрал от тебя на
полусогнутых...
Не вынесла душа поэта позора мелочных обид...
— Там, на подоконнике, повестка из прокуратуры, — успокаиваясь,
сказала Анна.
— Вижу...
Сергей пробежал глазами по тексту, из которого явствовало, что его
вызывают на допрос в качестве свидетеля к следователю Долгову В. Д. на
одиннадцать утра в понедельник. Сама повестка Сергея не удивила, он
догадывался, что рано или поздно черед дойдет и до него. Удивил адрес — его
вызывали к Исаакиевскому собору, на Якубовича, 4, тогда как Пичугина изо дня в
день допрашивали в помещении прокуратуры Ленинского района, неподалеку от
гостиницы
Советская
. Как это поним
...Закладка в соц.сетях
