Жанр: Детектив
Возмездие
...то необходимо было закурить.
Чамберс нахмурился:
- Тогда в чем же дело?
- Он вернулся, - прошептала Си-Джей дрожащим голосом. - Но на этот раз в
реальности. Он реален. Он - Уильям Бантлинг. Купидон! Он - это он!
Доктор Чамберс покачал головой, словно не понимая, о чем она говорит.
Слезы, которые она так долго сдерживала, полились по щекам Си-Джей.
- Вы понимаете, что я вам говорю? Купидон - это он! Это тот человек, который
меня изнасиловал! Это Клоун!
Глава 30
Доктор Чамберс нахмурился, затем сказал спокойно:
- А почему вы так считаете, Си-Джей?
- Я слышала его голос в зале суда. Я узнала его голос, как только Бантлинг начал
кричать на судью Каца.
Си-Джей зарыдала, и врач протянул руку к столу за бумажным платком и схватил
целую коробку.
- Успокойтесь, успокойтесь, вот платок. - Он откинулся на спинку кресла и
почесал подбородок.
- Вы уверены, Си-Джей?
- Да. Уверена. Я слышала этот голос двенадцать лет. Он звучал в моей голове все
это время. Кроме того, я видела шрам.
- На руке?
- Да. Прямо над кистью, когда он хватался за Лурдес Рубио в зале суда. -
Наконец она подняла глаза на Чамберса - наполненные слезами и отчаянием. - Это
он. Я знаю. Но я не знаю, что мне делать.
Доктор Чамберс задумался. Си-Джей использовала паузу, чтобы прийти в себя.
Наконец Чамберс заговорил:
- Если это он, то в некотором роде вы получили хорошую новость. Теперь вы
знаете, кто он и где находится. Наконец вы сможете покончить со всеми вашими
мучениями. После стольких лет. Я уверен, суд в Нью-Йорке будет трудным, но...
- В Нью-Йорке не будет никакого суда, - оборвала она врача.
- Послушайте, Си-Джей! Неужели после двенадцати лет страданий, после всего,
что вынесли, вы не станете давать показания против него? Не нужно стыдиться. Нет
оснований больше прятаться. Вам приходилось немало работать со свидетелями, не
желающими давать показания, чтобы...
Она покачала головой.
- О, я стала бы давать показания. Без колебаний. Но суда не будет по другой
причине - срок давности истек семь лет назад. Бантлинга невозможно судить за то,
что он изнасиловал меня, пытался убить, за то... что исполосовал меня ножом. - СиДжей
сложила руки на груди, потом склонилась вперед, словно закрывая живот. - Его
нельзя осудить. Что бы я ни сказала.
Доктор Чамберс совершенно неподвижно сидел несколько мгновений, затем
спросил:
- Си-Джей, а вы уверены? Вы разговаривали с кем-то в Нью-Йорке?
- Одна из детективов, которые вели мое дело, ушла в отставку. Другой мертв.
Дело передано в отдел нераскрытых преступлений. Не было ни подозреваемого, ни
задержанного.
- Тогда почему вы решили, что не можете продолжать?
- Я разговаривала с представителем прокуратуры округа Куинс, из подразделения,
занимающегося экстрадицией. Мне следовало раньше подумать о сроке давности, но...
я не подумала. Мне даже не пришло в голову, что когда я наконец найду негодяя, то
ничего не смогу сделать. Ничего.
Слезы опять заструились у нее по щекам.
В кабинете надолго воцарилось молчание. Впервые за десять лет, которые СиДжей
знала доктора Чамберса, тот потерял дар речи. Наконец он заговорил тихим
голосом:
- Мы с вами переживем это, Си-Джей. Все будет в порядке. Что вы теперь хотите
сделать?
- Вот в этом-то и проблема. Я не знаю. Что я хочу сделать? Я хочу, чтобы его
задница поджарилась на электрическом стуле. Я хочу отправить его в камеру
смертников. Не только из-за того, что он сделал со мной, а за одиннадцать женщин,
которых он убил, и бесчисленные жертвы, которые, я уверена, он оставил на своем
пути. И я хочу именно сама отправить его на электрический стул. Это неправильно?
- Это правильно, - сказал доктор Чамберс. - Очень правильно. Совершенно
оправданное желание.
- Если бы могла, то отправила бы его в Нью-Йорк. Я бы заявила всему миру, что
он - сукин сын, и затем засадила его за решетку там; я бы посмотрела ему в глаза и
сказала: "Будь ты проклят, ублюдок! Тебе не удалось меня сломить! Теперь иди и
поздоровайся с новыми товарищами, с которыми тебе предстоит общаться следующие
двадцать лет, потому что их задницы - единственные, которые тебе предстоит
видеть!" - Она посмотрела на доктора Чамберса. В глазах была мольба. - Но теперь
я не могу сделать того, чего ждала двенадцать проклятых лет. Он даже это у меня
отнял...
- Ну, остается дело Купидона, Си-Джей. Ему грозит смертная казнь за убийство
этих женщин, не так ли? Не похоже, что он выйдет из зала суда свободным человеком.
- Нет, но я пытаюсь решить еще одну проблему. Я знаю, что не могу вести его
дело, но если скажу Тиглеру, то не сможет и вся прокуратура, и тогда нам пришлют
какого-нибудь новичка из Окалы, только что закончившего юридический факультет, и
он будет три года пытаться расследовать свое первое убийство. А мне придется стоять
в стороне и смотреть, как кто-то не в состоянии разобраться с этим делом, и негодяй
опять выйдет сухим из воды!
"Не сомневайтесь, Хлоя, мы активно занимаемся расследованием. Надеемся, вскоре
подозреваемый окажется за решеткой. Спасибо за помощь следствию".
- Должно быть какое-то решение. Может, Тиглеру удастся передать дело в
семнадцатый или пятнадцатый округ?
Семнадцатый округ - это Бровард, пятнадцатый - Палм-Бич.
- Тиглер это не решает. Это уж как повезет, а я не собираюсь так рисковать. Я
просто не могу. Вы же знаете, насколько сложны серийные убийства. В особенности
когда есть десять трупов, но нет признания и прямого доказательства вины. Пока мы
собираем факты для предъявления обвинения Бантлингу только в одном убийстве. И
едва ли сумеем быстро собрать доказательства по причастности к другим девяти! Легко
допустить ошибку. Очень легко.
- Я это понимаю, но меня беспокоите вы. Очень беспокоите. Я знаю, что вы
сильная женщина, вероятно, самая сильная из всех, кого я когда-либо встречал, но
никому, независимо от силы характера и твердости убеждений, не следует вести дело
человека, который его или ее жестоко атаковал. Думаю, все дело в том, что вы просто
не хотите выпускать это дело из рук.
- Может, и нет - пока мне не предложат подходящее решение. То, в которое я
поверю.
- А как насчет того, чтобы передать дело другому государственному обвинителю
в вашей прокуратуре? Как насчет Розы Харрис? Она хороший специалист, прекрасно
разбирается в доказательствах с использованием образцов ДНК и отлично умеет
допрашивать свидетелей.
- Как мне передать дело другому обвинителю, скрыв, почему я это делаю? В
особенности на этой стадии? Скажите мне! Все знают, как мне хотелось вести это
дело; черт побери, я год по нему работаю! Я видела все раздувшиеся, разложившиеся
тела, встречалась с родственниками всех жертв, видела все снимки со вскрытий, читала
все отчеты лабораторий, выписывала все ордера - я знаю это дело. Как мне сказать в
прокуратуре и средствам массовой информации, что я его НЕ хочу завершать? Если я
только не заболею какой-нибудь жуткой болезнью, то не отдам его. И даже если
заболею, то, вероятно, тоже не отдам. И об этом знают все.
Си-Джей сделала глубокий вдох.
- И как мне отвечать на вопросы "почему?" и "что произошло?" - ведь они тут
же последуют. И СМИ начнут копать, копать и копать, пока что-то не нароют. И кто-то
обязательно доберется до изнасилования, и выяснится, что наша прокуратура не может
вести это дело, о чем следовало заявить изначально, и тут появится придурок из Окалы
и будет вести дело моего насильника, заниматься моими серийными убийствами, а я
буду наблюдать, как все рушится и Бантлинг выходит из зала суда. Только мне
придется за всем этим следить по телевизору, сидя дома, потому что я больше не смогу
заниматься юридической практикой, меня лишат этого права. Поэтому скажите мне,
доктор Чамберс, как я могу это сделать, и я сделаю, но только надо, чтобы у меня была
гарантия, что Бантлинг будет осужден и заплатит за содеянное. Никто, никто не может
мне ее дать. И если это дело провалится, то вина ляжет на меня. Больше не на кого!
- Что вы говорите, Си-Джей? - Она видела, что доктор очень осторожно
подбирает слова. - Я снова спрашиваю вас: что вы хотите сделать?
Си-Джей молча сидела несколько минут. Тик-так, тик-так - идут часы.
Затем она заговорила уверенно, решительно, словно идея только что пришла в
голову и теперь надо проверить ее, но Си-Джей она нравится.
- Мне нужно выдать обвинительное заключение в течение двадцати одного дня
или официально зарегистрировать заявление о совершении правонарушения, опять же
в течение двадцати одного дня. В любом случае все свидетели должны прийти и
сделать заявление, нужно собрать отчеты, пересмотреть улики... - Она сделала паузу,
затем заговорила опять: - Думаю, слишком поздно менять коней. Мне нужно
закончить сбор документов. Поэтому, считаю, мне следует вести дело по крайней мере
до обвинительного заключения. Затем, вполне возможно, я подключу кого-то еще,
например Розу Харрис. Если все пройдет хорошо, я спокойно передам вожжи ей и
откланяюсь, сказавшись больной, - когда почувствую, что Роза разобралась во всем и
сможет достойно закончить дело. Когда поверю в то, что она сможет. Когда буду точно
знать, что она может и сделает то, что нужно.
- А как быть с конфликтом интересов в этом случае?
- Бантлинг был так занят, спасая свою задницу в зале суда, что даже не узнал
меня. Это почти смешно, учитывая все, что он сделал. Он едва ли взглянул в мою
сторону, - тихо произнесла Си-Джей, затем продолжила: - Вероятно, он изнасиловал
столько женщин, что потерял им счет. Они стали для него безликими. И я ведь
выгляжу совсем не так, как тогда. - Си-Джей горько улыбнулась и завела волосы за
уши. - Только я знаю, что он сделал. И если это всплывет позднее, то я смогу сказать,
что не была уверена, он это или не он. Заявлю, что не знала. В любом случае его
больше нельзя привлечь к ответственности в Нью-Йорке. Больше нет дела, которое
можно было бы вести в Нью-Йорке. - Теперь ее голос звучал уверенно.
- Си-Джей, это не игра. Кроме очевидных этических проблем, которые встают, вы
в самом деле считаете, что сможете эмоционально справиться с предъявлением
обвинения этому человеку? Слушать о том, что он совершил с этими женщинами, зная,
что он сделал с вами? Переживая это заново каждый день, каждый раз, когда вы
узнаете еще один вызывающий омерзение факт, увидите еще одну фотографию? -
Доктор Чамберс покачал головой.
- Мне известно, что он сделал с этими женщинами. Я это видела. И да, это будет
трудно, и я не представляю, как с этим справлюсь, как переживу это, но по крайней
мере буду уверена, что все делается правильно. И я буду в любую минуту дня знать, где
он находится.
- А как насчет вашей лицензии? Вы же будете скрывать конфликт интересов от
суда?
- Только я в курсе, что есть конфликт. Никто не сможет доказать, знала ли я, что
вообще был конфликт. Для доказательства мне придется признаться, что я с самого
начала знала: это он. Я смогу справиться со своей совестью, если стану это отрицать.
- Си-Джей замолчала на мгновение - ей в голову пришла мысль о еще одном
факторе, который следовало обдумать заранее. - Это ставит вас в неловкое
положение, доктор Чамберс? Вам нужно кому-то сообщить о нашем разговоре?
Как врач, он был обязан сообщать полиции, если его пациент собирается
совершить преступление. Все остальное, услышанное во время приема, считается
конфиденциальной информацией. Если Си-Джей не станет информировать о
конфликте интересов прокуратуру и суд, то, вероятно, это будет нарушением этических
канонов, которых должен придерживаться юрист, но не может считаться
преступлением.
- Нет, Си-Джей. То, что вы намерены делать, не криминал. И конечно, все, что мы
обсуждаем в этом кабинете, считается конфиденциальным. Об этом не нужно никому
ничего сообщать. Но лично я не знаю, хорошая ли это идея для вас как для моей
пациентки и как для юриста.
Она мгновение переваривала услышанное.
- Мне нужно вернуть чувство, что я сама распоряжаюсь своей жизнью, доктор
Чамберс. Разве вы не это всегда говорили?
- Да, говорил.
- Ну, теперь пришло время это сделать. Теперь я сама распоряжаюсь своей
жизнью и держу ее под контролем. Я не какой-то усталый детектив из Нью-Йорка. Не
какой-то идиот из Окалы. Не Клоун. Не Купидон.
Си-Джей замолчала, взяла сумочку и встала. Слезы больше не лились, и отчаяние в
голосе сменилось гневом.
- Я сама держу все под контролем. У меня есть власть. И на этот раз я не позволю
какому-то сукину сыну забрать у меня все.
Затем она развернулась и покинула уютный желто-голубой кабинет с цветами, а
выходя, молча помахала рукой Эстель, бросив на нее взгляд через плечо.
- Бюро судебно-медицинской экспертизы.
- Агент Доминик Фальконетти и детектив Мэнни Альварес к доктору Джо
Нейлсону. Нам назначено на полвторого.
- Да. Доктор Нейлсон ждет вас в холле.
Ворота перед ними раскрылись, Доминик съехал с заполненной транспортом
Четырнадцатой улицы, завел автомобиль на стоянку, под знаком "Только для машин
полиции", и притормозил напротив стеклянных входных дверей двухэтажного здания
из красного кирпича. Он поставил машину рядом с черным катафалком последней
модели.
Мэнни медленно раскрыл дверцу и вылез из машины. Он был необычно молчалив
на пути к бюро судебно-медицинской экспертизы из штаба спецподразделения в
здании полицейского управления Флориды в городе Майами. Доминик не вышел сразу
же за ним, и Мэнни заглянул в салон:
- Ты идешь, Дом?
- Да. Дай мне несколько минут, Медведь, я догоню тебя. Мне вначале нужно
позвонить.
Доминик достал мобильный телефон. Он, очевидно, ждал, когда Мэнни уйдет, и
лишь потом собирался набрать номер.
Мэнни Альварес посмотрел на здание из красного кирпича и скорчил гримасу. Он
ненавидел судебно-медицинскую экспертизу. Это единственное, что вызывало у него
тошноту даже после шестнадцати лет работы и сотен трупов. На него не действовали
трупы в холодильниках в подвале, он целый день мог рассматривать труп на месте
преступления, и это его нисколько не беспокоило. Даже разложившиеся, или так
называемые поплавки, которые обнаруживали без глаза или какой-то части тела и
которые, казалось, ежедневно всплывали в одном из четырех тысяч каналов, озер и
прудов вокруг города Майами. И это не упоминая тех, которые вдруг всплывали рядом
с рыбаками на реке Майами или пугали серфингистов на побережье Атлантики. Эти
Мэнни никогда не беспокоили, только если не приходилось сталкиваться с трупом
ребенка, потому что он очень не любил, когда жертвой становился ребенок, - на них
всегда было тяжело смотреть. Нет, действовали на него не трупы, а вскрытия, сама
цель существования судебно-медицинской экспертизы.
Вскрытия являлись частью его работы, и, как ведущему детективу, во время
расследования убийств ему регулярно приходилось на них присутствовать -
выяснять, какая именно из тринадцати пуль, вошедших жертве в спину, стала
причиной смерти, или какая ножевая рана оказалась роковой, произошло убийство или
самоубийство. Поэтому Мэнни за свою жизнь видел немало вскрытий, ему и в
дальнейшем предстояло смотреть на них, поскольку в отставку он не собирался. Но
сам акт вскрытия, сама процедура... Именно ее он и ненавидел. Огромные
холодильники, жуткий холод выложенного белой плиткой помещения, стальные
каталки, яркие лампы, весы для взвешивания органов, жужжание пилы, треск щипцов,
черные нитки, которые использовали патологоанатомы для зашивания тел после
окончания работы. Во время вскрытия мертвые больше не были жертвами; они
считались трупами - образцами для изучения группой странных типов, которым
нравилось резать мертвых людей, которые сделали это своей профессией. Мертвые
тела лежали обнаженными в холодной белой комнате, на стальных каталках,
открытыми для всех - от студентов-медиков до полицейских и санитаров с
уборщиками. Это казалось Мэнни ненормальным, и он ненавидел все связанное с
судебно-медицинской экспертизой. И он считал, что у судебных медиков не все в
порядке с головой. Почему кто-то добровольно занимается такой жуткой работой?
Конечно, то же самое можно сказать и про тех, кто расследует убийства. Может,
причина такого отношения Мэнни заключалась в том, что он представлял, как сам
когда-нибудь будет лежать на такой стальной каталке, обнаженный и замороженный, у
него за ухом будет жужжать пила, а какой-нибудь судебный медик вместе со студентом
станут посмеиваться над величиной его члена и количеством жира на животе.
Сегодня им с Домиником предстояло встретиться с доктором Нейлсоном и задать
несколько вопросов о вчерашнем вскрытии тела Анны Прадо. Тем не менее сама мысль
о визите в это здание вызывала неприятные ощущения. Ведь Мэнни знал, что именно
происходит в эти минуты в подвале, пока они разговаривают за кофе с печеньем.
Сердцебиение учащалось. И Мэнни определенно не хотел, чтобы Джо Нейлсон работал
над его телом, когда он рухнет от сердечного приступа на этот холодный, выложенный
белыми плитками пол.
Мэнни обернулся к открытой дверце машины и бросил взгляд на Доминика, в
котором читалось: "Держись, amigo".
- У меня от Нейлсона бегают мурашки по всему телу. - Медведь нервничал и
докуривал сигарету.
- У тебя от каждого судебного медика мурашки бегают, Мэнни.
- Ну да... - Он снова посмотрел на Доминика, который все еще держал трубку в
руке и терпеливо ждал, когда Мэнни исчезнет. - Понял. Все понял. Знаешь, давай ты
позвонишь, а я буду ждать тебя у входной двери. На улице.
- Не ожидал, что такой большой и плохой мальчик, детектив, как ты, Медведь,
окажется трусом. Ладно, встретимся у входа.
Мэнни отошел. Доминик снова попытался связаться с кабинетом Си-Джей, надеясь
услышать ее голос в трубке, но прозвучал автоответчик. Он оставил короткое
сообщение: "Привет, это Доминик. Мы с Мэнни в бюро судебно-медицинской
экспертизы. Я отправлял тебе сообщение, но, вероятно, ты не взяла с собой пейджер.
Думал, ты хотела встретиться с Нейлсоном. Позвони мне на мобильный, когда
получишь это сообщение. Три-ноль-пять-семь-семь-шесть-три-восемь-восемь-два".
Доминик мгновение держал телефон в руке и смотрел в окно на растрепанного
старика на водительском сиденье катафалка. Старик ел бутерброд и пил или колу, или
пиво, спрятав банку в коричневом бумажном пакете. Если учесть, где старик работал,
то скорее всего это было пиво.
Доминик все больше и больше беспокоился о Си-Джей. Утром он оставил
сообщение Марисол - сказал, что на полвторого назначена встреча с Нейлсоном. Он
знал: в тот момент Си-Джей в кабинете не было. Но когда она не перезвонила, чтобы
подтвердить свой приход, Доминик пару раз отправлял ей сообщения на пейджер и все
равно не получил ответа. Это было не похоже на Си-Джей. По крайней мере до
вчерашнего дня он сказал бы, что это на нее не похоже. Определенно с ней что-то
происходило, и началось это во время слушания по делу Бантлинга, хотя Си-Джей все
отрицала. Доминик видел страх в ее глазах, видел, как она вся напряглась в зале суда,
как побелела словно призрак. И нечто подобное повторилось вчера вечером: когда они
снова заговорили о Бантлинге, Си-Джей опять изменилась в лице и поспешила
расстаться с Домиником. Он мог со всей определенностью утверждать: Си-Джей
Таунсенд, государственный обвинитель, имевшая репутацию "железной леди",
напугана до смерти. Но что могло ее так напугать? И какое отношение это имеет к
Уильяму Руперту Бантлингу?
Доминик все еще пытался разобраться со своими чувствами. Увидев Си-Джей
испуганной, обеспокоенной и уязвимой в зале суда, он внезапно почувствовал импульс,
необходимость защитить ее. Обнимать и оберегать. Это было очень странно. Доминик
думал, что на него это не похоже. Конечно, они флиртовали последние несколько
месяцев и она ему нравилась. А что еще важнее, Доминик уважал Си-Джей. Ему
импонировали ее энергия и решительность, независимость, готовность сражаться с
системой, в которой столько несовершенства. Она всегда фанатично отстаивала
интересы пострадавших, отлично вела дела и не отступала, когда ей требовалось что-то
доказать двенадцати присяжным. Доминик с удовольствием наблюдал за тем, как она
аргументированно подводит итог или оспаривает запутанный вопрос, выступая порой
против самых лучших в Майами адвокатов-мужчин, очень эгоистичных и
самовлюбленных, и выигрывает.
За последние несколько месяцев он понял, что у них много общего, помимо
работы. Она стала нравиться ему как человек, как женщина. Доминик не мог этого
отрицать. Он думал, не пригласить ли ее поужинать или в кино, но последние десять
месяцев дело Купидона вынуждало его работать по шестнадцать часов семь дней в
неделю, и оказалось, что у него совсем нет времени. О, он никогда не думал о других
причинах. О том, о чем говорили полицейские психологи пять лет назад, когда умерла
Натали. Они несли всякую чушь о том, что ему надо с этим смириться. Но прошлой
ночью он не думал об этих причинах, поддался своему желанию увидеть Си-Джей.
Теперь он жалел, что сделал это. Может, он отпугнул ее своим поцелуем.
Мужчина в катафалке доел бутерброд и, вероятно, понял, что раз Доминик
припарковался на стоянке "Только для машин полиции", то он полицейский, и
коричневый пакет исчез из виду.
Доминик выбрался из машины и пошел по цементным ступенькам к главному
входу. На улице под навесом стояла девушка, которую он узнал - она работала
секретарем, а в эти минуты курила и болтала с одним из следователей бюро судебномедицинской
экспертизы. Мужчина был в два раза старше девушки. Доминик знал его,
раньше он работал в округе Майами-Дейд и перевелся в бюро судебно-медицинской
экспертизы, чтобы получить более высокую пенсию. Мужчина с девушкой слишком
веселились, чтобы обсуждать какое-то дело, поэтому Доминик прошел мимо и не
потрудился поздороваться. Он огляделся. Мэнни нигде не было видно. Или он струсил
и прячется в кустах у пандуса для инвалидных колясок, поджидая Доминика, или его
все-таки затащил внутрь старший судебный медик Джо Нейлсон. Приблизившись к
стеклянным входным дверям, Доминик понял, что произошло последнее.
Джо Нейлсон прижал Мэнни к бирюзовому дивану с темно-бордовыми подушками,
стоящему в холле с 70-х годов прошлого века, и Мэнни не мог убежать. Нейлсон
облачился в зеленый хирургический костюм, волосы прикрывал одноразовый зеленый
колпак. Доминик видел, что он говорит возбужденно и размахивает перед Мэнни
руками. Судя по состоянию его одежды, было очевидно: доктор только что вернулся в
мир живых из подвала. К счастью, он не забыл снять резиновые перчатки перед тем,
как подняться наверх и подать руку детективу Мэнни Альваресу, который к этому
времени уже побледнел, и ему требовались или сигарета, или пакет вроде тех, что дают
в самолетах.
Доминик зашел в здание и попытался начать спасательную операцию. Он протянул
руку и широко улыбнулся:
- Добрый день, доктор Нейлсон. Надеюсь, я не заставил вас долго ждать. Мне
просто требовалось позвонить.
Доктор Нейлсон пошел навстречу Доминику, оставив Мэнни, который теперь смог
отойти от дивана, где явно чувствовал себя пленником. Доктор крепко пожал
протянутую Домиником руку.
- Нет, совсем нет. Я просто расспрашивал детектива Альвареса, как идет
расследование. Рад видеть вас обоих - у меня есть кое-что очень интересное внизу, и
я хочу показать это вам!
Джо Нейлсон с огромным энтузиазмом относился к своей работе, и это было одной
из причин, почему Мэнни Альварес ощущал рядом с ним дискомфорт. Доктор был
высоким, очень худым мужчиной с ввалившимися глазами. Более того, он не мог
усидеть на месте. Его руки, ноги, глаза находились в постоянном движении, но также
постоянно работал и его ум. Если кто-то или что-то вынуждали его какое-то время
оставаться на одном месте, доктор начинал переминаться с ноги на ногу, беспрерывно
моргать, а его нос при этом как-то странно подергивался. Создавалось впечатление,
будто голова вот-вот взорвется.
- Отлично. Это касается Прадо или всех девушек?
- Ну, я только что заново осмотрел Прадо. Но я также достал папки на всех
других и хочу еще раз взглянуть на каждую, раз теперь знаю, что искать. Приступим,
детективы?
Брови доктора Нейлсона начали подниматься и опускаться, и он быстро заморгал.
Всем своим видом Нейлсон словно показывал: они уже и так слишком долго
разговаривают. Время выходит. Поезду пора отходить от станции. Прямо сейчас.
Мэнни выглядел ужасно - он буквально позеленел.
- Мэнни, с тобой все в порядке? Хочешь посидеть в холле? - спросил Доминик.
- Да нет, конечно, он не хочет ничего пропустить! - возбужденно вклинился
Нейлсон. - Пойдемте, господа. У меня внизу, в лаборатории, сварен свежий кофе. Это
поможет вам проснуться! - И доктор Нейлсон направился к лифту.
- Да, иду. Иду. Прямо за вами, черт побери, - сказал Мэнни обреченно.
Открылись двери лифта, и трое мужчин вошли в стальную кабину, достаточно
длинную, чтобы в нее умещалась каталка.
- Доктор Нейлсон, помощник прокурора штата хотела с нами встретиться у вас в
лаборатории. Я оставил ей сообщение... - начал Доминик, но врач его оборвал:
- Си-Джей Таунсенд? Да-да. Она звонила примерно полчаса назад. Ей не успеть.
Она сказала, что подъедет отдельно, завтра или послезавтра, и просила начинать без
нее. Она занята то ли в суде, то ли еще где-то.
Доктор Нейлсон нажал на клавишу "Б", и металлические двери закрылись с глухим
звуком. Лифт пошел вниз, в подвал.
Тело Анны Прадо лежало на металлической каталке. Доминик помнил, судя по
фотографии, предоставленной ее семьей, что у нее была кожа кремового цвета. Теперь
она стала пепельно-серой, а веснушки на носу почти исчезли. Длинные светлые волосы
спутались и были запачканы засохшей кровью. Тело до самой шеи прикрывала
крахмальная белая простыня.
- Когда вы мне вчера позвонили и сказали про галоперидол, который нашли в
доме подозреваемого, я провел дополнительные исследования. Результаты анализов
пришли сегодня утром.
Доктор Нейлсон стоял рядом с телом, его рука касалась тонких пальцев, торчащих
из-под простыни. Доминик заметил,
...Закладка в соц.сетях
