Жанр: Детектив
Поставьте на черное
... Значит, вас-таки ограбили?
Собственно, я по-прежнему толком не знал, что же мне надо от поэта. Я искал
какую-нибудь зацепку, некую странность,
которая смогла бы состыковаться с моими странностями. Как кусочки мозаики.
- Дурачье, - хихикнул Новицкий. - Взяли электронику, штамповку, а севрский
фарфор не догадались. И икону
шестнадцатого века... Будет им чем поживиться в следующий раз.
- Наверное, этот следующий раз случится не скоро? - предположил я. - Они-то
думают...
- Скоро, очень скоро, - махнул рукой поэт и с третьей попытки наколол на
вилку замученный груздик. - Знаете газету
"Слово и дело"? Их корреспондент так мне сочувствовал, так сочувствовал... И
написал потом, что у Новицкого на даче еще
много всего осталось. У нас - поголовная грамотность, теперь прочтут.
Старик оказался не робкого десятка. Приглашать в гости незнакомца, даже
Штерна, в таком положении было какой-то
безумной бравадой. А если бы на моем месте сидел грабитель?
- Ну и пусть! - с детским упрямством произнес Новицкий, выслушав меня. - Я
не боюсь. Ограбят так ограбят. Все равно от
рока не убежишь, месье Штерн. У меня просто черная полоса в жизни. Машину я вот
разбил, Изольда в Питер мотанула,
лампочку свистнули... денег - и тех за последую книжку не платят.
Одна радость - разговор с ким-нибудь интеллигентным евреем. Вы "Листопад"
мой помните? Ко мне тут ходил один
приятный парень, рыженький такой, он помнил...
Только он пропал куда-то.
"Листопада" я не помнил. Да и идти по стопам хитроумного Фимы мне
совершенно не хотелось. А вот слова про
неполученный гонорар меня крайне заинтересовали. Ибо последняя книжка была
именно этой, про реквием и реконкисту.
Издательство "Тетрис", тираж двадцать тысяч экз.
- Почему же не платят? - полюбопытствовал я, на глазок измеряя уровень
оставшейся водки в бутылке. В бутылке был час
отлива. Уровень водки в ней за последние полчаса здорово понизился, что должно
было расположить гостя к простодушным
вопросам, а хозяина - к откровенным ответам. Короче, к разговору по душам.
- У них, видите ли, месье... - старик Новицкий сделал паузу, словно
собирался с мыслями, и я на всякий случай подсказал:
- Штерн. Яков Семенович.
- Правильно, - согласился со мной Новицкий и еще немножко понизил уровень
жидкости в водочной бутылке. - Вы
Штерн, я верю... У них, месье Яков, тоже черная полоса. А может, у одного только
Гарика. Он все от кого-то бегает,
скрывается. Звонит мне на днях, голос еле-еле слышен... Это рок, я понимаю. У
меня у самого Изольда вот сбежала, опять же
скульптуру мою... Знаете, как будет рок по-латыни?
- Не помню, - быстро проговорил я, боясь потерять важную мысль. - Гарик -
это кто такой?
- Гарик - это имя такое, - добросовестно объяснил мне поэт. - Вот лично
вас, допустим, зовут... - Новицкий потряс головой.
- Яков Семенович Штерн, - уже чисто автоматически подсказал я.
- Точно, Яков, - проговорил задумчиво поэт. - Уменьшительно - Яша. А он -
Игорь, уменьшительно Гарик. А меня,
скажем, Алла зовет Ленчиком. Уменьшительно от Владлен. Остроумно. Можете тоже
звать меня Ленчиком, если хотите.
Поэт Новицкий опрокинул еще стопку, потянулся к ветчине, не дотянулся и
занюхал дозу ближайшей салфеткой.
- И что за фамилия у этого Гарика? - осведомился я у поэта. Мне ничего не
оставалось, как вести светскую беседу в том же
духе. - У меня, скажем, фамилия Штерн. У вас - Новицкий. А у Гарика - как?
- У меня - Новицкий? - с неподдельным интересом переспросил Владлен
Алексеевич. -Ах да, верно. Глупая фамилия, на
редкость. Из-за нее, месье Штерн, всю жизнь в этих самых проходил... в
авангардистах... Новатор Новицкий - от такого
ассонанса грех было отказываться... - Решительным движением поэт приблизил
уровень водки почти к самому донышку
бутылки.
- Так у вашего Гарика нет фамилии? - с пьяной настойчивостью гнул я свое.
Моей догадке требовалось точное подтверждение.
- Почему это нет? - удивленно сказал Новицкий, не выпуская из поля зрения
сосуд с остатком лимонной. - Есть, и даже
длинная. Искан... Искандеров. Очень просто... Значит, вы не вспомнили, как будет
рок по-латыни?
Я помотал головой. Следовало бы выяснить поподробнее про звонок
Искандерова. Но сегодня бесполезно было и пытаться:
в хорошей еврейской компании поэт как-то очень быстро и самозабвенно напивался.
Может, потому-то Новицкий и любит
нашего брата? - неожиданно пришло мне в голову. А разговоры про комплексы вины -
это так, для отвода глаз?
- Рок по-латыни значит "фатум", - торжественно провозгласил Новицкий. -
Злой рок - значит, злой фатум. Сначала эта
курва, любовь моя, в Питер умчалась.
Потом телевизор уперли и лампочку в придачу. Двадцать пять свечей, самое
то. вперь вот скульптуру мою хотят
переносить...
- Неужели? - для приличия посетовал я. Ужасное бронзовое сооружение,
установленное в сентябре 91-го на
Краснопресненской, называлось "Распятый фаллос". Новаторская скульптура,
сделанная по самоличным эскизам маэстро
Владлена должна была символизировать тернистый путь к свободе. В октябре 93-го
по этой штуковине вели прицельный
огонь с обеих сторон баррикад, но символ, к сожалению, остался невредим.
- Уже постановление мэрии есть, - похоронным голосом поведал мне несчастный
старик Ленчик. - За номером две тысячи
девятьсот восемь. Видите ли, оппозиция использует постамент во время митингов
перед Белым домом... И называют,
оказывается, мою скульптуру не иначе, как "член правительства".
- Какое кощунство, - проговорил я, очень стараясь говорить участливым
тоном. - Общественность должна вмешаться...
Газеты...
- Я и сам пытался повлиять, - уныло сказал Новицкий и зашарил рукой по
столу в поисках рюмки. - В Думу обращался,
опять-таки в "Известиях" целую поэму напечатал. Про Микеланджело, конечно, но с
явным намеком... Бесполезно! Говорю
же вам - злой фатум. Выпьем с горя, где же, кружка?
Однако ни кружку, ни даже рюмку наполнить было уже нечем. Чтобы утешить
Новицкого, я честно прочитал ему вслух
все заранее заученные отрывки из его книги. Затем сам Новицкий, окончательно
размякнув, попробовал вспомнить свой
"Листопад", но это уже оказалось ему не под силу. Кончилось тем, что мы с ним
дважды подряд спели "Океан цветов",
отбивая такт пустой бутылкой по столу.
Последний раз при словах "скульптор шагнул в океан" Новицкий даже
прослезился.
- Это ведь про меня, Яков... месье Штерн, - сквозь слезы объявил он.
- Автобиографическое. В семьдесят девятом, в Люксембурге, честное слово,
хотел даже утопиться... В знак протеста...
Моряки спасли. Верите?
- Верю, конечно, верю, - закивал я в. ответ, хотя толком не мог сообразить,
какой же именно океан омывает берега
Люксембурга. Должно быть, а тоже набрался порядочно. Вот что значит играть роль
ценителя новаторской поэзии:
обязательно дернешься домой ни с чем и на рогах. Скрывающийся Гарик - зацепка
любопытная, однако пока она мне ничего
не дает. Конечно, не худо бы еще побеседовать на трезвую голову... На две
трезвых головы, Новицкого и мою.
На прощание старый Ленчик нацарапал мне автограф на "Реконкисте" и даже
порывался проводить до электрички. Однако
еле смог доковылять до ворот, так что с пультом мне пришлось управляться
самостоятельно. Мне и так еле-еле удалось
втолковать осоловевшему поэту, на какую кнопку надлежит нажимать после моего
ухода. На верхнюю, в левом ряду.
К счастью, эта простая операция все-таки оказалась Новицкому под силу. Я
нарочно подождал, пока створки вновь не
сойдутся, порадовался отсутствию былого скрежета и направился к станции.
Прохладный ветерок помог мне быстро прийти в
себя, и, пробираясь через крутой овражек, я сумел ни разу не оступиться, а к
станционному зданию приблизился в здравом
уме и почти в трезвой памяти.
Оставалась только сонливость, с которой я и не собирался бороться. Наоборот
- я намеревался поддаться ей немедленно,
как только сяду в вагон электрички...
Черта с два удалось подремать! Стоило мне войти в полупустой вагон и
устроиться поудобнее, как я был моментально
атакован незнакомой девицей.
Чрезвычайно общительным созданием лет шести или семи.
- Меня зовут Шура, - церемонно представилось юное создание. - А тебя?
- А меня - Яша, - покорно ответил я, осторожно озираясь в поисках Шуриной
маман. Я нанялся, что та с ходу пресечет
нашу беседу с девочкой, заподозрив во мне хотя бы маньяка. Однако сегодня по
непонятным причинам я, как назло, вызывал
абсолютное доверие не только у пожилых поэтов-песенников, но и у молодых мам.
Симпатичная черноволосая женщина с
вязаньем в руках лишь на мгновение оторвалась от спиц и ниток, не нашла во мне
ничего угрожающего и вновь погрузилась
в свое рукоделие. Больше помощи ждать было неоткуда.
- Поболтаем, Яша? - предложила мне девочка.
- Поболтаем, тоскливо согласился я. На полчаса я был обречен оставаться в
заложниках у этой маленькой разбойницы. А
что делать?
Очень скоро я стал обладателем совершенно не нужных мне оперативных
сведений и о самой малютке Шуре, и обо всей ее
семье. Я узнал, что девочке шесть лет и две недели, что живут они на станции
Мичуринец, что папу Шуры зовут Василий
Ярославович и он работает путешественником ("как Стенли или дядя Юра Сенкевич"),
что мамулю зовут Гелена Германовна
и она самый лучший художник в издательстве "Самокат". В знак особого
расположения мне была явлена яркая книжка в
переплете 7БЦ с мамулиными картинками - "Урфин Джюс и его деревянные солдаты".
Рисунки были ничего себе, в духе
Москвичева. Чтобы хоть немного осадить хвастливого ребенка, я, перелистав
книжку, решил навести критику.
- А почему это солдаты в конце не такие, как в начале? - учительскизанудным
тоном проговорил я. - Видишь, тут они
злые, а тут - улыбаются. Они же деревянные!
- Ты, Яша, балбес, - рассудительно ответила юная Шурочка. -Ты что, никогда
"Урфина Джюса" не читал?
Я вынужден был признаться, что читал давно и сюжет помню только в общих
чертах.
- Я так и думала, - сурово подвела итог дочь путешественника Василия. -
Если бы внимательно читал, не говорил бы таких
глупостей. Солдаты сначала злые, потому что хмурые. А хмурые могут выполнять
только злые приказы. Вот Урфин Джюс и и
командует... В конце их всех берут в плен и вырезают на дереве улыбки.
Каждому - по улыбке налицо.
- Понял-понял, - проговорил я. - И солдаты сразу начинают выполнять добрые
приказы. Так?
- Ты все-таки балбес, Яша, с сожалением в голосе заметила Шурочка. - Раз у
них улыбки, зачем им вообще приказы?
- Ну, как же... - растерянно сказал я. - Мало ли...
Дочь художницы и путешественника очень по-взрослому вздохнула и все
оставшееся время до Москвы рассказывала мнеГлава вторая
"А ЭТО БЫЛ НЕ МОЙ ЧЕМОДАНЧИК!.."
Плохонького сыщика, как волка, ноги кормят. Хорошего сыщика, вроде Холмса,
- всегда голова. Я - частный детектив
средней квалификации: люблю предаваться дедуктивному методу, лежа на диване, но
чаще все-таки бегаю. Хотя и не люблю.
Предпочитаю пешему ходу любой общественный транспорт, если он есть. Книжная
ярмарка, однако, была устроена в
павильоне номер один ВВЦ - самом большом и чуть ли не самом дальнем от
центрального входа. Из-за этого мне пришлось
минут двадцать топать пешком только от главных ворот бывшей ВДНХ. По пути я еще
был вынужден многократно
уворачиваться от предприимчивых граждан, просто изнемогающих от желания продать
лично мне и притом задешево черную
кожаную куртку, пластмассовый портфель-"дипломат", оренбургский пуховый платок
или, на худой конец, тульский пряник.
Последний был как-то особенно неприятен на вид: рыхлый, не правильной формы,
подозрительного цвета и вдобавок
украшенный неаппетитными письменами, которые даже отдаленно не напоминали
славянскую вязь.
Если бы на печатные пряники распространялся Закон о .печати, я немедленно
возглавил бы кампанию по всемерному
искоренению подобной кустарной продукции.
Ввиду ее безусловной непечатности. Мои попутчики были, как и я, равнодушны
к курткам, платкам и особенно пряникам;
их целью были книжки, а все остальное интереса не представляло. Среди
сопутствующих книголюбов преобладали граждане и
гражданки среднего возраста и выше среднего. Прямо передо мной, к примеру,
сосредоточенно катил сумку на велосипедных
колесах некий старый интеллигент в потертом красно-коричневом костюме и с
жидкими седыми волосиками на затылке. Со
спины интеллигент с сумкой так сильно смахивал на поэта Новицкого, что меня до
самого выставочного павильона не
покидало безумное желание забежать вперед и все-таки проверить, не Новицкий ли
это. При этом мне было доподлинно
известно, что несчастный поэт находится сейчас в другом месте - в реанимационном
отделении Первой градской больницы. И
по-прежнему без сознания.
Вчера после ухода Вальки Канистерова я полночи думал об этом происшествии и
ничего гениального не выдумал,
несмотря на дедуктивный метод. С первого взгляда сюжет ограбления выглядел
арифметически ясно: благодаря подсказке
идиота-репортера воры догадались, что у старика еще есть чем поживиться.
Дождались, пока уйдет гость поэта (то бишь я). Перелезли спокойненько через
ограду, пренебрегая бесполезными
броневоротами. Оглушили поэта, взяли барахлишко... Тут уже не очень сходилось. Я
никак не мог поверить, что Новицкий
хоть кому-то стал бы оказывать сопротивление. По-моему, он уже заранее смирился
с неизбежностью второй серии налета и
даже, ие исключаю, был бы рад получить от жизни еще одно доказательство своей
теории злого фатума. Кроме того,
Новицкий в этот день так здорово перебрал, что даже чисто физически не смог бы
сопротивляться налетчикам, если бы и
вознамерился вдруг. Может быть, эти ублюдки не хотели оставить свидетеля? Тоже
странно: какой же из пьянького
Новицкого свидетель? Да и те, кто охотятся за дачным барахлом, на "мокрое" не
идут. Факт, проверенный опытом. К тому же
эта манера бить по кумполу кое-что мне напоминала, а именно - дело недавно
минувших дней. Правда, один такой
кулакастый Рэмбо уже упокоился вместе с машиной "Скорой помощи" в бетонном
коробе подвала недостроенного билдинга.
Однако еще не факт, что на розовом кафельном полу я оказался точно по его
милости. И вдобавок я не исключал
возможности наличия в природе целой группы товарищей, для которых битье по
затылку - своего рода фирменный стиль.
Главный профессиональный прием - визитная карточка. Вот Яков Семенович Штерн,
допустим, любит изменять внешность,
чтобы его не узнали. А вот тем невоспитанным товарищам, может быть, наплевать,
узнают их или нет. Поскольку узнавшему
(или нет) все равно разобьют башку. Подонки, бездарные подонки. Неужели так
трудно маскировать свои рожи?
По привычке я бросил взгляд на собственное отражение в витрине мелкого
павильончика с трехзначным номером и вполне
удовлетворился теперешним своим видом: длинные седые патлы парика вкупе с
дымчатыми очками преобразили мою
наружность. В стекле павильончика на мгновение отразилась физиономия седого
хиппи, утомленного солнцем. Видок был
несколько экзотичным, но для ярмарки весьма подходящим. Чем пестрее толпа, тем
труднее в ней затеряться приличному
господину в приличном костюме и с аккуратной прической - в особенности если это
книжный детектив Штерн на книжной
ярмарке. Но уж длинноволосику в ядовито-синем пиджаке и в белых брюках, да еще с
фотоаппаратом через левое плечо
скрыться в ярмарочной толпе - раз плюнуть. Тьфу - и исчез...
Я рефлекторно сплюнул и едва не угодил плевком на свой фотоаппаратный
футляр. Внутри его, кстати, не было никакой
камеры: там располагалась увесистая свинцовая бляха. Стрелять в толпе я бы
никогда не рискнул, а в ближнем бою такая
тяжелая штуковина незаменима. Мягкий футляр погасит звук удара, но не погасит
его силы. Теперь-то я был почти
вооружен. Яков Штерн, один раз битый, мог теперь сам врезать сразу двум небитым,
по пословице. Есть желающие, господа
хорошие? Что-то не видно пока желающих.
Мысленно я хорохорился, однако чувствовал себя не настолько уверенно, как
бы мне хотелось. Никудышный полководец
всегда готовится к прошлой войне. Если у меня не мания преследования и я
действительно попал в какой-то переплет, то
бояться мне следует чего угодно - только не удара по макушке и не нового наезда
на "Скорой". Вчера, напав на старика
Новицкого, неизвестные могли на самом деле метить в меня: будь на моем месте
сейчас кто-либо другой, этот другой уже
часов двенадцать парился бы как миленький в КПЗ. По подозрению, как минимум, в
соучастии. И не одинокий Валька
пришел бы вчера ко мне в гости, а нагрянуло бы полдюжины оперов. Благо улики
налицо - свежий автограф на моей
"Реконкисте" и фамилия Штерна в настольном ежедневнике поэта, в графе "Визиты".
На даче был?
Мед-пиво пил? Пальчики на рюмке оставил? Значит, колись, морда, куда фарфор
ценный спрятал? Сознаешься - будет
тебе, падле, послабление. Станешь упираться - получишь на всю катушку... На мое
счастье, и Валька, и майор Окунь знали
меня слишком хорошо, чтобы поверить в эту ерундистику. Канистеров так-то
порядком конфузился, записывая мои
свидетельские показания, а уж когда я очень вежливо осведомился у него насчет
необходимости давать подписку о невыезде,
Валька и вовсе пришел в замешательство. "Не издевайся, Яш, - взмолился он-- Что
я тебе такого сделал? Мы ведь и не
думаем..." в результате я остался при своих, на свободе и даже не под
подозрением. На сей раз мне повезло. Если КТО-ТО
пытался меня нейтрализовать таким образом, то он крепенько просчитался. ютому
что рука руку моет, гора с горой не
сходится, а мент менту глаз не выклюет. Пусть даже один из них - бывший. Нет уз
святее товарищества. Старый друг
пригодится вдруг.
Закон природы.
На подъезде к павильону номер один старик с сумкой на колесиках
дисциплинированно свернул вправо, и я сумел
рассмотреть его профиль.
Дедок-книгофил все-таки оказался не похож на старика Новицкого, - вернее,
сходство их ограничивалось затылками. Это
открытие меня, как ни странно, слегка приободрило. В чертовщину я не верю, но
нет никакой радости, если рядом по ярмарке
станет бродить твоя ходячая совесть. И без напоминаний я ведь вину свою
чувствую. Не приди я вчера... Нет, Яков
Семенович, обо всем этом сейчас надобно забыть. Временно. Изводить себя
раскаянием, когда тебя и без того могут запросто
извести, для сыщика есть недопустимая роскошь.
Я покаянно вздохнул и не стал сворачивать тоже вправо к будке кассы, куда
устремлялись все порядочные люди. Слава
Родин уже просветил меня, что для прессы здесь вход свободный. Стало быть, и для
меня тоже. Мальчики-секьюрити в
дверях без звука пропустили меня внутрь, увидев мои роскошные корреспондентские
"корочки". Разве что не козырнули.
Молодежь просто еще не привыкла к элементарной павлиньей уловке: самые красивые
удостоверения - у журналистов самых
маленьких газетенок. Такие документы одним своим видом вынуждают проверяльщиков
встречать по одежке и ни в коем
случае не заглядывать внутрь. В противном случае здешние секьюрити смогли бы
узнать, например, что Я. С. Штерн с 1
января 1982 года по 31 декабря того же года являлся внештатным корреспондентом
многотиражной газеты "Мясной гигант" -
органа парткома и профкома Семипалатинского мясоконсервного комбината.
Удостоверение, это чудо полиграфии, было
подарено мне в свое время Костей Рублевым - шефом семипалатинского УГРО, - и из
всех Костиных сувениров оказалось
самым практичным. Кстати, теперь "Мясной гигант" расположен на территории
другого государства - Казахстана. И будь мои
"корочки" не просрочены, я мог бы требовать себе дополнительных льгот и
привилегий. Как представитель иностранной
прессы.
Сразу в вестибюле я имел удовольствие убедиться, что камуфляж мой работает
на совесть. Совсем близко от меня
пробежал хорошо знакомый литагент Андрюша Франкфурт под конвоем неумолимой Наты
Пуховой из журнала
"Буксвумен". И ни тот ни другая меня не опознали. Равнодушно проплыл, тряся
пышной шевелюрой, высокий и вальяжный
Геннадий Савельевич Мокроусов, замдиректора "Олимпийца" - и тоже ноль внимания.
Отлично. Скромно, но с
достоинством, как и подобает солидному зарубежному журналисту, я влился в толпу
возле информационного стенда и,
щурясь, попытался отыскать координаты издательства "Тетрис". Однако информация
располагалась здесь в каком угодно
порядке, но только не в алфавитном. Любому иностранному шпиону проще было бы
обойти весь павильон, чем мухой
ползать с ручкой и блокнотом по вертикальной бумажной простыне и выискивать чтото
конкретное. Ругнувшись про себя на
зарубежном языке, я решил довериться фортуне и последовательно пропутешествовать
от одной издательской ячейки к
другой, из пункта А в пункт Г. По закону подлости "Тетрис" мог отыскаться лишь в
самом конце пути, но и тогда я успевал.
Главным было - не пропустить нужный бокс и писателя Жилина в нем, остальное -
нюансы. Будем надеяться на лучшее.
Ковер, расселенный между рядами боксов, и выкрашен как рэз в нежный зеленый
цвет, цвет надежды. Англичанин, ступив
ногой на такое зеленое покрытие, вспомнил бы наверняка об английских газонах,
которые великобританцы подстригают уже
двести лет. Завсегдатаю Монте-Карло или Лас-Вегаса зелень ковровых дорожек
напомнила бы об игорных залах в казино. У
меня же в голове не возникло ничего иного, кроме школьного: "Я иду по ковру, ты
идешь, пока врешь..."
Проспрягать до конца я не успел. Где-то сбоку возбужденно крикнули:
"О-о-о!" - и меня тут же выхватили из толпы фланирующих и втянули в один из
ближайших боксов. Нападавший был
дилетантом, и его захват оказался ничуть не крепче дружеских объятий. Уже через
секунду я освободился, сорвал с плеча
ремешок с футляром-битой и собрался пустить свое оружие в ход... К счастью, в
последний момент я обратил внимание на
физиономию моего нового врага. Та излучала вовсе не готовность к нападению, но
какой-то даже неприличный щенячий
восторг. Словно бы я был не Штерном, а упавшим с неба Диего Марадоной. А врагдилетант
- футбольным фанатом лет
десяти от роду.
- О-о! - все с той же интонацией простонал мой визави, жадно разглядывая
меня. Юному болельщику было лет под
пятьдесят. Излишне волосатое дитя природы несло на своих покатых плечах пиджак,
по расцветке похожий на мой
собственный.
- 0'кей! - ответил я на всякий случай, опуская руку с боевым фотоаппаратом.
- Мир дружба. Пожилой юниор расцвел.
- Хей, Джуд, - неожиданно запел он ужасным голосом, - донт мэйк ит бэд тэйк
эсэд сонг энд мэйк ит бета...
Моих скромных познаний в английском хватило лишь на то, чтобы догадаться:
бедняга принимает меня за какого-то
Джуда.
- Ноу, - старательно замотал я головой. - Ноу. Вы ошиблись... -Я безуспешно
попытался вспомнить, как по-английски
будет "ошибаться". но тут волосатый юниор сам перешел на русский.
- Есть обычай на Руси ночью слушать Би-би-си! - с блаженной улыбкой
продекламировал он и осведомился:
- Ну, как там в Лондоне?
- В Лондоне? - переспросил я, выигрывая пару секунд.
- А где же еще? - слегка удивился пожилой длинноволосик.
- В Лондоне туманно, - брякнул я, стараясь по возможности не выводить из
себя этого психа. Если ему так не терпится,
пусть получает свой прогноз погоды.
- Тума-а-анно, - с блаженной гримасой проблеял пожилой юниор. - Кайф!
Я по-прежнему не понимал, какого черта ему от меня нужно. В каждом безумии
есть своя система, но здесь и системы
никакой не было. Если этот тип отчего-то считает меня рок-звездой из-за бугра,
то почему общается со мной по-русски?
Явно клинический случай.
Дальнейший разговор с восторженным юниором только подтвердил мои опасения.
- Как журнал? - сверкая глазами, полюбопытствовал психованный
длинноволосик. - Мартовский номер я еще видел, а вот
апрельский...
Я неопределенно пожал плечами.
- Бабок не хватает? Сочувствую, - сразу догадался пожилой фанат и в знак
солидарности скорбно поджал губы. - Наши
тоже в яме, и Артем, и даже Костя, финансовый кризис. Артем поступился
принципами и теперь своих раздевает, за рубли. А
у Кости накрылся клевый перформанс - перекраска "Авроры" под оркестр МВД...
Только один Стас на коне, потому что попсу
гонит. Видели последний его выпуск?
- Не видел, - искренне признался я. В надежде, что теперь перезревший хиппи
от меня отстает. Но вышло как раз наоборот.
- Презираете! - обрадовался пожилой фанат. - я так и думал, просто нарочно
спросил. И я тоже, тоже презираю. Мы все его
презираем, вы не подумайте.
Конечно, тусня вместо музыки, ничего больше. Пресный у него там на обложке,
вот удивил! Ну, стриженый. Ну, под
нолик. Дешевый трюк!
На всякий случай я изобразил на лице презрительную гримасу. Я в упор не
знал ни пресных, ни соленых. Я понятия не
имел, кто такие Костя и Стас и зачем перекрашивать "Аврору". Из всех московских
Артемов мне был случайно известен всего
один - режиссер Артем Кунадзе из театра "Вернисаж".
- 0'кей, - проговорил я, одновременно озираясь. Больше всего мне хотелось
свалить побыстрее из этого бокса. И так
проходящие мимо граждане уже с интересом приглядывались к нам обоим. Только
бенефиса мне тут не хватало! Для полного
и окончательного счастья.
По случаю нашего совпадения во взглядах на загадочного Стаса пожилой юниор
пришел уже в совершенный восторг.
Глаза его сделались совсем безумными.
- Автограф дадите? - страстно пробормотал он. - Вот здесь, на стенке. Жена
с ума сойдет от радости...
- Ноу, - строго ответил я. В мире и так переизбыток психов, не будем
умножать этого количества. На одну семью хватит
одного безумца. - Нельзя. Скьюз ми, я пошел. Дела. То есть бизнес. Я тут...
- Йес, - громким шепотом произнес фанат. - О-о, понимаю! Вы тут
инкогнито... Я - никому, могила! Руку даю на
отсечение...
С этими словами он стал озираться, словно бы искал в своем боксе бензопилу
с целью немедленного отсечения. Пользуясь
моментом, я бочком-бочком стал отступать и затем быстро выскочил из ячейки
обратно на зеленый ковер. Еще мгновение - и
пестрая ярмарочная толпа поглотила пестрого субъекта Штерна.
Интересно, - думал я на ходу, протискиваясь между гражданами, - за кого же
этот тип меня
...Закладка в соц.сетях
