Жанр: Детектив
Миллионер
...енности в том, что дело охраны правопорядка в надежных
руках.
- Ты, глянь, Никитична, такие миленькие, а уже бандиты.
- Небось, коды грабили, повесельше были.
В гастрономе мой прожорливый баул заполняется деликатесами и сверху ложиться
шикарный букет из пятнадцати белых роз. Я готов к серьезному разговору. Во всяком
случае, здесь, в городе, мне так кажется.
Не ждали. Как-то так можно охарактеризовать мое возвращение. Ни тебе фейерверка,
ни гвардии у входа, ни ковровой дорожки к трапу самолета. Да и самолета, собственно,
тоже нет. Разваленный автобус, это вам не аэробус. Очень грустное двустишие.
Стучусь к девчонкам. В руках букет, на плече баул с подарками, а за дверью тишина.
Кешка сменил гнев на милость. Снова признает меня хозяином и хорошим человеком.
Подлиза. Дураку понятно, что мечтает вкусно поесть и погулять вечерком, пока не так
жарко. И с тем и с другим никаких проблем не предвидится. Продуктов я привез гору, а
времени у меня, как у тибетского монаха - вся жизнь эта и еще пара - тройка следующих.
Красота...
- Ладно, Кеха. Подожди полчаса. - Мне не терпится выяснить куда все исчезли.
Спускаюсь к Каринэ Натановне. У нее заперто. Может быть санаторий вымер? Или
эмигрировал в полном составе на Карибы: и медперсонал и отдыхающие.
- Что случилось, Сашенька? - Нет, в Каринэ положительно что-то от приведения. Она
возникла у меня за спиной как будто из воздуха. Я совершенно убежден, что соседние
двери не открывались, а коридор был пуст.
- Каринэ Натановна, вас в цирке пилой не разрезали?
- Сашенька, я похожа на женщину, которую кто-нибудь решиться разрезать?
- Нет, конечно. Я сказал глупость. Извините. Просто вы так неожиданно появились.
- То есть, вы, дорогой мой, считаете, что открыв дверь, мы обнаружим мою вторую
половину?
- Не знаю. Но если это произойдет, я не очень удивлюсь. - Каринэ загадочно хмыкает.
- Вы из-за девочек волнуетесь? - Киваю. - Не переживайте, они с молодыми людьми на
речку пошли. Шашлыки кушать. Пусть отдыхают.
- Пусть. - Желание налаживать мирные отношения исчезает почти полностью. Но
делаю последнее усилие. В конце - концов, Ирка мне не жена и не любовница. Никаких
обязательств передо мной не имеет и, вольна поступать так, как ей заблагорассудится. По
большому счету, по всем законам природы, я должен добиваться, а она - сдаваться. Или не
сдаваться. Ясно одно: пока я ничего не добился.
- Каринэ Натановна, вы не могли бы меня выручить? Хочу девочкам сюрприз сделать.
Не дадите на пол часика запасной ключ от их комнаты?
- Не положено, вообще-то, Сашенька.
- Я знаю, но мне очень надо.
- Видела я где-то этот свет в глазах. - Каринэ лезет в стол, достает связку ключей,
выбирает нужный. - Держите, Сашенька. Ира, хорошая девочка. Я за вас рада, и мне жаль
вас.
- Почему?
- Вы умрете счастливыми. - Странная, все-таки женщина Каринэ Натановна.
Люблю накрыть красивый стол. Особенно, когда есть чем накрыть. А сегодня для моей
фантазии самое широкое поле деятельности. Кешка крутится под ногами: у него
праздник. Бракованные кусочки сыра, мясных и рыбных деликатесов, то и дело исчезают
в его пасти. Попрошайка накручивает, как акула круги, заглядывает мне в лицо вечно
голодными глазами, театрально облизывает морду от уха до уха и преданно виляет
хвостом.
Пол часа упорного труда, и мой стол можно снимать на рекламные буклеты.
Пристраиваю на иришкиной тумбочке трехлитровую банку. Бутоны роз, как праздничный
салют разлетаются из стеклянного горлышка белыми искрами, оставляя за собой зеленые
струйки стеблей и дымку листьев. Пристраиваю рядом открыточку: "Ира, извини. Я не
прав".
- Я всегда говорила, стол должен накрывать мужчина. - Каринэ стоит в проеме дверей.
И смотрит одобрительно, но грустно.
- Все, Каринэ Натановна, закрывайте.
Кешка с сожалением оглядывается на стол и, понуро опустив физиономию, выходит из
комнаты "Столько нарезали и ничего не съели" - как бы написано на его остренькой
морде.
Бредем с Иннокентием по просеке. Солнце село, но воздух по-летнему теплый. Только
с реки тянет прохладным ветерком.
Мой "мальчик пис" оставляет на каждом дереве контрольную отметку. Его бы мочевой
пузырь - любителям пива. Они бы знали как правильно распорядиться таки добром.
Настроение - хуже некуда. Меня так и подмывает отправиться на пляж,
поинтересоваться, что это за молодые люди такие. Какого рожна им надо. И, главное,
зачем Ирке шашлыки? Она, что никогда паленого мяса не ела? Чего ей в палате не
сидится? Короче, с большим трудом сопротивляюсь желанию организовать "шашлычную
войну".
Ноги сами выносят меня на берег. Вижу далекий костер, какие-то тени. Пытаюсь
угадать, которая из них Ира. Кешка устроился рядом и, задрав нос, читает летящие
телеграммы запахов. Нет, пора возвращаться. Не дай Бог, меня заметят. Ирка наверняка
опять решит, что я ее выслеживаю. А это не слежка. Я просто не могу без нее.
Пол часа спустя мы с Кехой дома. Если, конечно, палату санатория можно назвать
домом. Рыжий сворачивается клубком под столом. Нашел себе уютное место. Я, как зверь
в клетке, измеряю комнату шагами: семь - в одну сторону, разворот, семь - в другую.
Нужно срочно куда-то выплеснуть энергию, иначе я опять наделаю глупостей. Одеваю
спортивный костюм, кроссовки. Кеха во сне растекается на боку по полу и начинает,
поскуливая, дергать лапами. Прекрасно, займемся бегом: собака во сне под столом, я
наяву по шоссе.
Черные стволы мелькают по обочинам. Кросс в мире призраков. Ноги словно
чувствуют каждую выщербленку на поверхности асфальта. Мне кажется, что я один во
всей вселенной и един с ней. Сейчас чернота шоссе плавно перетечет в черноту неба и
дальше уже не стволы, а звезды, начнут мелькать вдоль обочины моего пути. Бег в
шизофрению. Воздух прохладен и свеж. Он сам втекает в легкие, заряжая меня силой и
легкостью. Обида, злость, ревность - все растворяется в этой бесконечной первобытной
чистоте ночи. Впереди начинают мелькать огни города. Пора возвращаться.
Подбегаю к корпусу санатория, бросаю взгляд на Иркино окно. Света нет. Либо уже
спят, либо еще не вернулись. Но мне спокойно. Я верю ей. А с объяснениями можно
подождать до завтра. Точнее до сегодня. Вообще то у меня полное ощущение того, что
Ира стоит у окна и смотрит на меня. Но доверять ощущениям дело неблагодарное.
Зачастую разочарование от ожидаемого "нет" - ничто по сравнению с тем, которое
следует за несбывшимися надеждами.
С трудом открываю дверь своей комнаты. Какой-то грохот. Кажется, сейчас проснется
весь санаторий. Включаю свет. Кешкина сонная морда выглядывает из под перевернутого
стула. Бедняга устроился у порога, что бы ни проспать мое возвращение. Не проспал.
Треплю сонного сторожа за ухом. Он, довольный, переворачивается на спину, подставляя
брюхо. Вот уж чью любовь не надо завоевывать.
После горячего душа падаю в постель. Я собой сегодня вполне доволен. Заменить
скандал кроссом - прекрасное и мудрое решение. Если так пойдет дальше, то глядишь лет
через шестьдесят я стану совсем умным и прекрасно тренированным. Или, по крайней
мере, не совсем глупым и не слишком дряхлым. А это тоже не плохо.
Кешка в темноте подходит ко мне, одобрительно тычется в меня мокрым холодным
носом и, с тяжелым вздохом устраивается около кровати. Почему он так уверен, что его
сопливый нос лучшее напутствие на сон грядущий?
Утреннюю пробежку, я конечно, просыпаю. Спускаюсь в столовую к завтраку, едва
протерев глаза. Иришка уже сидит за своим столом. Одна. Возит ложкой в тарелке с
творогом и загадочно улыбается. Я бы даже сказал: не улыбается, а сияет.
- У вас не занято? - подхожу к ней -Нет. - Она не отрывает взгляд от борозды,
оставляемой ложкой в белом месиве.
- Можно присесть?
- А зачем?
- Кушать хочется. - Ирка молчит. Я отодвигаю стул и сажусь рядом. - Где народ?
- Спят. Они только в пять пришли и завалились отсыпаться.
- А ты?
- Что я?
- Почему не спишь?
- Кушать хочется. - Сама с той же улыбкой обновляет на тарелке творожные пейзажи.
- Что-то я в тебе волчьего аппетита не замечаю.
- А что замечаешь?
- Что? Ну, то, что ты удивительно красива. - Иркины волосы собраны в аккуратный
коротенький хвостик. Один локон вырвался из плена резинки и золотистой, непокорной
пружинкой опускается через порозовевшее ушко на щеку. Едва касаясь ее кожи, прячу
локон за ушко.
- Не трогай. - Ирка до сих пор не взглянула на меня. Она вся словно олицетворение
сосредоточенного ожидания. Судя по сиянию, приятного ожидания.
- Тебе понравились розы?
- Кто-то говорил, что хочет кушать? - Ира делает вид, что не слышала вопроса.
- Кто? - Ира не отвечает. Странный какой-то разговор. Практически одни вопросы.
Пора искать ответы.
- Ира, ты меня простила? - Почему когда она рядом я не могу смотреть больше никуда
и ни на кого?
- Не знаю. - Ира, наконец, поднимает глаза от тарелки. Она пытается смотреть
серьезно, но сияющая улыбка все равно прорывается наружу. И мне от этого сияния
становится жарко. Нет, не зря я делю женщин на Иру и всех остальных. Другие могут быть
тонкими, умными, красивыми, сексуальными, но они не мои. Я это чувствую сразу. Мне
для этого не нужно пробовать их на вкус. А Иришка, это мое.
Вынимаю у нее из руки ложку, все равно не ест. Беру ее теплые пальцы в свои, нежно
глажу голубые жилки под загорелой кожей.
- Ирина, я знаю, что обижал тебя и не раз, но, поверь, никогда, даже на секунду, даже
на одно мгновенье, не желал тебе зла. Помнишь, ты сказала, что хотела моей смерти? Я
всегда боялся, что с тобой что-то случиться и хотел спасти тебя. Хотя, в жизни бывает,
что смерть лучше спасения. - Я гляжу в золотое сияние ее глаз и чувствую, как
проваливаюсь в них и перестаю понимать: где я, что вокруг нас происходит, что я говорю
и делаю. Ира тоже понимает это.
- Пойдем. - Она встает.
- Куда? - Не понимаю я.
- К нам. Торт кушать. Торт лучше творога.
У лестницы встречаем Каринэ.
- Доброе утро. - Она смотрит на нас и улыбается.
- Доброе утро, Каринэ Натановна. - Отвечаем дружно, как детсадники
воспитательнице. Только теперь я замечаю, что и идем мы как маленькие дети, взявшись
за руки.
- Сашенька, вы никуда сегодня не собираетесь?
- Нет, а что?
- В час включите телевизор. Будет повтор новостей. Мне кажется, что вы услышите
кое-что интересное. А может быть, и важное.
- Хорошо. Обязательно. - Отвечаю я, но уже через две ступеньки лестничного пролета
совершенно забываю и Карине и свое обещание.
- Давай не будем их будить. Заберем по куску торта и шампанское и пойдем к тебе? -
Ирка легонько подталкивает меня плечом в руку. - Пусть дрыхнут.
- Как прикажешь. - Я действительно согласен на все, лишь бы быть с ней рядом.
Тихо открываем дверь. Вся честная кампания сидит в одних ночнушка за столом.
Остатки растерзанного нежными женскими ручками, пышного тела орехового тора,
представляют собой зрелище жалкое.
- Заходите. А мы тут, знаете ли, плюшками балуемся. В натуре. - Маринка, довольно
похоже, копирует интонацию Карлсона из известного мультика.
- Из нашего плана ничего не вышло. - Ирка смеется. Чем человек доволен? Ее, лучшие
подруги оставили без сладкого, а она радуется.
- А где наш единственный мужчина? - Нахально разглядывая меня, спрашивает
Наташка. Ее левая грудка практически покинула ночнушку. Она это прекрасно знает, но
специально разворачивается так, что бы я, не мог не заметить этой пикантной
подробности.
- Я здесь. -Говорю, спокойно разглядывая юную совратительницу.
- А про тебя речи не было. У нас один настоящий кобель - Кеша.
- Наташка, прекращай! - Ирка реагирует мгновенно: берет с кровати Наташкин халатик
и набрасывает на подружку.
- А я чего? - Тянет Наташка нарочито нудным голосом.
- А ты, - Ира поворачивается ко мне. - Если будешь пялиться, отправишься творожок с
пенсионерами дожевывать.
- Ни за что. Я лучше буженинку.
- У нас, между прочим, собака не кормлена. - Ирина по хозяйски прорежает
содержимое всех тарелок, перекладывая львиную долю в полиэтиленовый пакет.
- Эй, эй, а нам? - Возмущается Ольга.
- А вам - тортик. - Ирка показывает на разоренную коробку. Хватает меня под руку и
мы с хохотом выскакиваем из комнаты..
- Подожди. Подержи. - Ира сует мне пакет с едой и возвращается. Спустя минуту, в
проеме дверей вырастает букет белых роз. - Я им по розе отдала. Ладно?
- Конечно, принцесса. - начинаю считать, получается двенадцать цветков. "Плохая
цифра двенадцать. Четная. Только на могилу." - мелькает у меня в голове. Но темные
мысли не способны сегодня испортить мне утро.
Кешка встречает нас громким лаем. Мы кормим друг друга бутербродами, запиваем
растворимым кофе. Растворимый не люблю. Но, как говориться, за неимением гербовой
пишут и на обычной. Ирка пытается отхватить от моего бутерброда с икрой кусок
побольше. Мой указательный палец оказывается зажат между двумя рядами белых
крепких зубов.
- Ирка, отдай палец. Больно! - Ирка мотает головой.
- Хищница!
Кешка носится по комнате совершено удовлетворенный происходящим. Наконец
освобождаю палец. На нем по паре быстро краснеющих бороздок сверху и снизу.
- Укус змеи. -Мотаю у Ирки перед носом укушенным пальцем. - Но ты не знаешь, что
связалась с великим укротителем змей. Поднимаю Ирку вместе со стулом, вываливаю на
диван.
- Жало у змей я выкусываю зубами! - Чувствую под своими губами ее мягкие, теплые,
негритянские губы. На тысячу женщин мира не променяю один ее поцелуй.
- Ира, Иришка, ласточка моя. - Целую ее закрытые глаза. Это просто безумие какое-то.
Мои руки скользят по ее высокой, гибкой шее, срывают пуговки на воротнике и
обжигаются об ее тело. Целую нежную ложбинку под шеей. Иркины ладони ложатся на
мой затылок.
- Ежик. - Шепчет она. Я выпускаю из плена лифчика ее грудь. Как она изменилась. Это
больше не ребенок, которого я знал когда-то, это прекрасная женщина.
Зря я подумал об этом. Ира, кажется, прочитала мои мысли. Тело ее осталось в моих
руках, но тот огонь, который сжигал нас еще секунду назад гаснет внезапно и без следа.
Ира лежит отвернувшись. По ее щеке катится слеза.. Наклоняюсь, ласково убираю слезу
ладонью.
- Ириша, я все понял. Ты не забыла. И не простила. - Я не спрашиваю, я знаю, это так.
Иринка глядит куда-то за меня и говорит:
- Чего смотришь, собака? - Оглядываюсь. Кешка сидит на полу, треугольники ушей
растопырены, голова слегка завалена набок, в глазах удивление: "Почему такая веселая
игра так внезапно кончилась?".
- Пусти, пожалуйста. - Глаза у ребенка просто больные. Как все славно начиналось и
как плохо заканчивается. Ира встает, проходит своей танцующей походкой по комнате к
дверям. Потом возвращается, садиться рядом и, немного помолчав, говорит:
- Я не знаю. Не знаю: забыла и простила или нет. Я думала, что все осталось там, в
осеннем лесу, четыре года назад. Но когда ты... - Ира пытается найти походящее слово, не
находит и продолжает несвязанно:
- Мне показалось, что все повторяется. Понимаешь?
- Да.
- Я пойду?
- Наверно. - Хватаюсь как за последнюю соломинку:
- Пойдем после обеда на пляж? Просто позагораем. Погода - совсем летняя. А?
- Хорошо. Зайди за нами.
За все в жизни приходится платить. Банальная истина, но от этого не легче.
Если в этом году лето наступило в апреле, то в тот год осень пришла в июле.
Бесконечные проливные дожди. Над чем плакала природа, непонятно. Мне казалось надо
мной. Может быть. Каждый вечер превращался в пытку. Каждый день в ожидание пытки.
Любое ее свидание, становилось моим. Но без меня. Ее поцелуи я чувствовал своими
губами. Но целовала она не меня. Ее ласкали, и я чувствовал это. Но ласкал ее не я. Мне
было странно: за что мне эта пытка? Я сгорал от ревности и ревностью сжигал ту тонкую
нить обратной связи, которая должна была существовать. Она улыбалась всем, кроме
меня. Она говорила со всеми, кроме меня. Она любила весь мир, но только не меня. Я был
отверженным. Я был Квазимодо.
После фиаско с цветами, постигшего меня первого сентября, я превратился в
настоящего зомби. Одна программа отрабатывала во мне по бесконечному циклу: Ира
любой ценой. Я знал, что мы должны быть вместе, что этого требует природа вещей, что
иначе просто не может быть. Меня поражало упорство, с которым Ира отказывалась
принять неизбежное. Я уже считал ее частью себя самого и не мог согласиться с тем, что
эта часть может принимать самостоятельные решения. Все равно, если бы моя правая
рука взбунтовалась и отправилась в независимое паломничество в Мекку. План был прост
и жесток.
Утром я подъехал к ее дому. Ира торопилась в школу. Я сделал вид, что оказался здесь
случайно. Не думаю, что она приняла все за чистую монету. Но в машину села. Я подвозил
ее и раньше. Иногда мы ездили в зону отдыха. Ирка самозабвенно крутила баранку на
лесных дорогах.
Через пол часа вместо школы мы оказались на одной из просек. Ира все поняла еще по
пути. Едва я остановил машину, она открыла дверку и выскочила. Утро было холодное,
пасмурное, но на удивление сухое. Едва ли не первое утро без дождя за почти три месяца.
Лес растерял всю листву. Она влажным желто-коричневым ковром подчеркивала
прозрачность, тишину и пустоту осени.
Иру я догнал метров через двадцать. Она упиралась, но справиться с, лишившимся
разума, здоровым мужиком не могла. Я чувствовал себя отмщенным за унижения,
которым подвергался из-за нее весь прошедший год. Швырнул ее на пассажирское
сиденье. Стал опускать спинку. Ирка отбивалась молча. Удачным ударом рассадила мне
губу. Но я не чувствовал боли. Я чувствовал только бешенство. Я сгреб ее в охапку, не
давая действовать руками. Она вспомнила про ноги: в два удара высадила ветровое
стекло. Холодный воздух с улицы потек в салон. Но не охладил мою голову. Казалось,
отключить программу действий под силу только гильотине. Каким-то чудом Ире удалось
вывернуться и перебраться на водительское место.
Подробности часовых переговоров восстанавливать сложно и стыдно. Ирка плела
всякие байки про недавний аборт, про то, что в воскресенье она сама приедет, что от меня
без ума, что сегодня лучше просто покататься. Я слушал и не слышал. Я знал, чем все
должно кончиться. Я что-то отвечал, но все это было не реально, реальное только должно
было произойти. Мы достигли компромисса. Мы вместе вставили ветровое стекло. Она
согласилась раздеться, но я не должен был делать с ней ЭТО. Сегодня не должен. Какнибудь
потом. Я охотно соглашался со всем, потому, что знал: все пройдет согласно
программе. Моей программе. И она разделась. И я увидел эти полудетские угловатые
черты, эти маленькие грудки, этот чувственный животик с темным пушком между ног.
Все было так, как должно было быть. Программа отработала точно. Но я посмотрел в ее
глаза, громадные испуганные и чужие. Я застыл над ее слезами - огромными горячими
бриллиантами, в один миг разорвавшими бесконечный цикл маниакальной идеи. И я
понял, что НИКОГДА НЕ СМОГУ ПОСТУПИТЬ С НЕЙ ТАК.
Мы возвращались легко, почти весело. Она сидела за рулем и чувствовала себя
победительницей. Наверное, по праву. Она победила. Но не своими наивным враньем, а
своими искренними слезами безысходности и горя. Она сломала меня моей любовью.
Парадокс, но это действительно так.
Потом выпал снег. И зима продолжалась бесконечно долго. Четыре года непрерывной
зимы в моей жизни. Все попытки встретится, объясниться, поговорить пресекались на
корню. Потом этот март, начавшийся так странно и перешедший в апрель несостоявшейся
близости, неразрешенных вопросов, не излеченных ран.
За все надо платить. Банально, но это так...
Телевизор включаю автоматически. Просто нужно убить время. Кеха устраивается у
меня в ногах.
Не знаю, что и делать, если Ирина не сможет сломать в себе лед того страха, той
ненависти. Не захочет понять причины моих поступков. Я знаю: она не держит зла. Да и
трудно оценить, кто кому принес зла больше. Но так ли это важно? Гораздо важнее то,
что каждый из нас пережил тогда и переживает сейчас. Может ли любовь, а тем более
ревность служить оправданием насилию? Нет, конечно, нет. Иришка умна и добра, но, то,
что она пережила холодным осенним утром, в лесу четыре года назад, слишком серьезно.
Этого нельзя забыть всего через тысячу дней.
- Сейчас блок рекламных объявлений. По окончании мы вас познакомим с
криминальными новостями, спортивным обозрением и сводкой погоды на завтра. -
Только услышав знакомый голос дикторши, вспоминаю о словах Каринэ. После
обязательной информации об OBI, прыщах и запахе пота начинается то, ради чего я
должен был включить телевизор.
"Вчера в городской больнице при невыясненных обстоятельствах погибло сразу три
человека, находившихся в отделении реанимации. Все они принадлежали Ленинской
преступной группировке, все попали в больницу с ранениями различной тяжести, в
результате последней разборки между ленинцами и дзержинцами. Один из погибших,
известный авторитет Кирсан.
Следует заметить, что палаты с раненными охранялись как постами милиции, так и
боевиками ленинской группировки. В момент гибели пациентов, непосредственно в
палатах не было ни медперсонала, ни посетителей.
По предварительной версии следствия это продолжение войны за раздел сфер влияния
между двумя преступными группировками."
И так Кирсан мертв. Пусть официально считается, что это дело рук дзержинцев. Пусть.
Но я почти уверен, что здесь не обошлось без таинственной организации, в которой
состоит мой ученик Николай Еремин.
Все люди, преследовавшие меня, кроме, естественно, Еремы, мертвы. Все люди, в
смерти которых был заинтересован Ерема, за исключением, естественно, меня, так же
мертвы. Отсюда два вывода:
Во-первых, мои прекрасные спутницы могут вернуться к нормальной жизни. Ерема о
них не знает. Точнее, не знает обо всех, кроме Иры.
Во-вторых, нужно срочно что-то делать с Коляном. Пока еще живы Ира и я. Судя по его
производительности и хватке, мы отправимся вслед за Кирсаном очень скоро.
Время тринадцать пятнадцать. До обеда еще пятнадцать минут. Вполне можно успеть
добежать до конечной сто пятого. Там есть телефон-автомат. Номер Еремы в записной
книжке. В случае удачи, я уже к вечеру стану свободным человеком и смогу вернуться
домой. Если, конечно, мою квартиру не превратили в развалины Колизея.
Бежим с Кехой по лесной тропинке. Прошлогодняя хвоя мягко пружинит под ногами. В
лучах полуденного солнца последняя влага зимних сугробов испаряется терпким и
плотным ароматом перепревших еловых иголок и тонким запахом смолы.
Телефон, у магазинчика на конечной, свободен. Набираю номер.
- Алле? - Татьяна Александровна?
- Да.
- Это снова бывший тренер Коли. Звоню узнать, как он там?
- Все отлично, Александр Михайлович, Коленька уже выписался. Сейчас позову.
Слышу, как она на всю квартиру радостно кричит: " Колюша, не за что не догадаешься
кто тебе звонит. Возьми трубочку, порадуйся!"
То-то Колюша сейчас порадуется... - Але. - По голосу не скажешь, что он неделю в
больнице провалялся. Голос хорошо откормленного, довольного жизнью человека.
- Привет, Коля. Узнаешь?
- А как же, Михалыч. Сто лет не виделись.
- Да не сто. Пожалуй, что поменьше. Или " что-то с памятью твоей стало"?
- Что ты, все помню. Хотя тебе, моя амнезия, очень бы пригодилась.
- Обойдусь, как нибудь.
- Да уж придется. Ты откуда звонишь?
- С телефона автомата. Я же не совсем дурак. Ты же знаешь.
- Знаю, знаю. Может быть, где встретимся, поговорим? Ты у меня оружие на прокат
брал. Пора вернуть. Мне перед начальством неудобно.
- А я, если честно, считал, что это подарок. Знаешь как раньше: "Подарок главного
командования за отличную стрельбу, высокие показатели в метании кирпичей и
диванов".
- Шутник ты, Михалыч. Ну так что на счет встречи?
- Встречи, Ерема, не будет. Не нужно нам встречаться. Запомни вот что: все
обстоятельства нападения на Кирсана в промзоне и его убийства в больницы, все
подробности охоты на меня, словом все, что я знаю - аккуратно записано на бумаге. В
двух экземплярах. Если, что-то случиться со мной или Ирой то одно письмецо пойдет в
генеральную прокуратуру, а второе, что гораздо интереснее, попадет в руки ленинцев. Не
власть, так бандиты тебя достанут. А может быть и те и другие. Осознаешь?
- А то, как же, - Ну и что думаешь делать?
- Хочешь совет? Сейчас в городе тебя разыскивают многие. По разным поводам.
Исчезни куда-нибудь на пару месяцев. Съезди на море, например, отдохни. Не стоит под
горячую руку попадать. А Ира может спокойно возвращаться домой. Ничего с ней не
случится. Хотя в наши дела зря ее посвятил. Глупо это.
- Сам знаю. Совет учту. Но и ты мои слова не забывай. И еще запомни: меня искать
надо, а где тебя найти я знаю. Ладно, выздоравливай.
- Обязательно выздоровлю, Михалыч.
На обед я опоздал. Столовая уже закрыта. Иду к себе. Жуем с Кешкой остатки
вчерашнего пиршества всухомятку. Ирку я почувствовал еще до того, как она подошла к
дверям.
- Да, заходи.
- Ты почему не был на обеде?
- Продукты жалко стало. Видишь, сколько еды пропадает.
- Не правда. Тебя и в санатории не было.
- Да.
- Не хочешь говорить, не надо. Мы на пляж идем?
- Спрашиваешь!
Три часа дня. На улице настоящая летняя жара. Песок на пляже раскалился как в июле.
А вода в реке холодна. Иногда проплывают куски не растаявших льдин. Странный апрель.
Все удивляются: температура выше средней почти на десять градусов.
Иннокентий устроился под кустиком. Сидит, бедняга. Вывалил алый язык чуть не до
песка и дышит как паровоз. Смотрит на меня укоризненно, будто это я, ему на зло,
выдумал лето.
Загорающих пока немного. Срабатывает стереотип: апрель несовместим с загаром. Но
те, кто все же выбрался подзолотить бледные телеса, экипированы вполне достойно.
Кроме нас. Не на столько я умный, что бы догадаться купить купальники. Мы дружно
изображаем спортсменов-профессионалов, не расстающихся с формой даже в ванной.
Девчонки, насколько возможно, подкрутили шортики, превратили футболки в безрукавки,
вернее , беспузки. Лежат, довольные, на песочке, жмурятся. Котята.
- Подтяни ноги. - Ира, деловая колбас
Закладка в соц.сетях
