Жанр: Детектив
Заговор глендовера Шерлок Холмс: новые приключения
...знаю и сам, - сухо заметил я. - Я прошу вас обратить
внимание вот на что: одни башмаки имеют круглые носы, а у других носы квадратные.
Мадрин нагнулся и стал внимательно рассматривать следы.
- У меня самого есть деревянные башмаки с круглыми носами. Это очень удобная
обувь для холодной и сырой погоды - сверху кожа, снизу дерево. Насчет квадратных
носов надо спросить Айфана Вогана.
- Кто он?
- Сапожник из Пентредервидда.
- Нам необходимо с ним срочно переговорить, - сказал я.
Я замерил размеры следов, потом достал записную книжку и тщательно их
зарисовал, стараясь передать все детали подковок и другие особенности. Я обратил
внимание, что подковки башмаков с квадратными носами сильно сношены, тогда как у
других башмаков они новые. В то время еще не существовало портативных фотокамер, и
детективы делали зарисовки. Когда я поступил на работу к Шерлоку Холмсу, он
потребовал, чтобы я брал уроки рисования.
- Что это вам дает? - насторожилась Мелери Хьюс.
- Возможно, удастся узнать, кто носит такие башмаки. Во всяком случае, наконец в
этом деле появились хоть какие-то улики.
- Итак, по-вашему, убийцы были в деревянных башмаках? - воскликнула
девушка.
- Об этом говорят следы.
- Потрясающе! Вы только приехали - и вот уже известно, что убийц было двое и
они были в деревянных башмаках! Это изумительно! - Ее лицо раскраснелось. Она
смотрела на меня с нескрываемым восхищением.
- Прошу вас обоих никому не говорить о моем открытии, - предупредил я.
Мы отвязали лошадей и поехали к выходу из котловины. Чувствуя, что отношение
Мелери ко мне переменилось, я решился задать ей еще несколько вопросов.
- Это правда, что вы намеревались выйти замуж за Бентона Тромблея?
Она звонко рассмеялась.
- Бедный Бентон. Сначала он мне казался таким милым, но потом я поняла, что,
кроме чтения книг, он больше ни на что не способен. Он же совершенно беспомощный.
Мне никогда не приходила в голову мысль стать его женой.
- Может быть, вы предпочли бы стать женой его отца?
Она повернулась и окинула меня презрительным взглядом.
- Запомните раз и навсегда, мистер Джонс, что я не собираюсь выходить замуж -
ни сейчас, ни когда-либо впредь.
Она тронула поводья, быстро поскакала вперед, и мы с Мадрином остались вдвоем.
- Вы произвели на нее впечатление, - заметил Мадрин. - Она родилась на ферме
и привыкла уважать мужчин за то, что они что-то умеют делать. Конечно, она не могла
влюбиться в Бентона, потому что он проповедует Евангелие от Роберта Оуэна, но не
может даже запрячь лошадь. Вы совсем другое дело. Вы приехали из Лондона и сразу
обнаружили вещественные улики. Смотрите, как бы Мелери Хьюс не заставила вас забыть
не только об уликах, но и обо всем на свете. Она ведь удивительно красива.
- Много лет назад, - улыбнулся я, - друг и помощник Шерлока Холмса влюбился
в молодую женщину, связанную с делом, которое они расследовали. После этого он стал
другим человеком - так утверждает Шерлок Холмс. У меня прививка против любовной
лихорадки, Мадрин, когда речь идет о клиентках.
Мадрин весело расхохотался.
- Ваш шеф с таким же успехом мог сделать вам прививку против удара молнии.
Если она попадет в вас - значит, так тому и быть.
Я тоже посмеялся вместе с ним. Я знал, что не смог бы жить на ферме с красивой и
умной Мелери, как и она, очевидно, не смогла бы жить со мной в Лондоне.
- Между прочим, - вспомнил я, - мистер Сандерс упоминал, что вы тоже были
влюблены в Мелери. Любовная лихорадка?
Он опять рассмеялся, но уже не так весело.
- Мы были почти дети. Но она уже хорошо знала, чего хочет. Мне кажется, она
вряд ли годится в жены человеку, который пишет стихи. А как по-вашему?
- По-моему, тоже, - подумав, согласился я.
Спускаться вниз было гораздо труднее, чем подниматься, и я мысленно
поблагодарил Мадрина за то, что он надел на моего пони седло.
После спуска мы ехали несколько минут молча.
- Мне трудно поверить, - произнес вдруг Мадрин, - что нашелся человек,
способный убить Глина Хьюса. А вы вот утверждаете, что их было даже двое.
- Ничего. Сколько бы их ни было, мы их все равно найдем, потому что, как сказал
один английский бард, "прочие грехи только говорят, но убийство вопиет".
- Существует валлийская пословица: "Злое дело откроется". И еще: "Тайна то, что
знают лишь двое". Если убийцы ни с кем больше не связаны, то вы вряд ли их найдете. Но
если у них имеются сообщники, то кто-нибудь из них обязательно проговорится.
Мы двигались теперь вдоль берега озера, возвращаясь той же дорогой.
- Наверное, нам следовало бы нанести визит Кайлу Коннору, - обратился ко мне
Мадрин. - Но являться без приглашения невежливо.
- Конечно, - согласился я. Сейчас меня интересовало только одно - как бы
поскорее найти сапожника Айфана Вогана.
На противоположном берегу озера, там, где была усадьба и зеленая лужайка перед
ней, от деревянных мостков отчалила лодка; когда она отдалилась от берега, с нее
опустили в воду человека.
- Слуги помогают Кайлу Коннору купаться в озере, - пояснил Мадрин. - Он это
делает каждый день.
- Вода, наверное, очень холодная? - полюбопытствовал я.
- Наверное. Но Коннору это нипочем.
- Почему бы нам тоже не искупаться? - предложил я.
- Ни один валлиец не войдет в озеро, - заявил Мадрин так, словно речь шла о
святотатстве.
- Почему? - настаивал я.
- Потому что в водах озера живет чудовище, похожее на лошадь. Его зовут в
народе Водяная Лошадь.
- Видимо, Кайл Коннор не очень-то боится вашего чудовища, - заметил я, глядя,
как он плавает в озере.
В ответ Мадрин пробормотал что-то по-валлийски.
Мы снова оказались в тесной расщелине, где шумела речушка, и, свернув на дорогу,
вскоре добрались до Пентредервидда.
Дом Вогана стоял на краю деревни. Он был, как и почти все дома в деревне,
двухэтажным. На первом этаже располагалась мастерская, второй этаж был жилой. Нам
пришлось ждать хозяина - он работал в огороде. Я потом узнал, что, независимо от
своего главного ремесла, все мужчины здесь умели подоить корову, приготовить обед и
многое другое.
Наконец к нам вышел совершенно лысый пожилой мужчина с начинающими седеть
усами, широкоплечий, с сильными мускулистыми руками. Когда мы подъехали к деревне,
Мадрин сказал мне, что Воган и Глин Хьюс были приятелями, и посоветовал рассказать
ему все без утайки. Если бы мы попытались что-то разузнать у него, не раскрывая свои
карты, то о нашем визите к нему вскоре знала бы вся деревня.
Он изъяснялся по-английски неплохо, только очень медленно. Мадрин представил
меня, и мы пожали друг другу руки. Не дожидаясь, когда он задаст вопрос о моих
валлийских предках, Мадрин сразу рассказал о нашей поездке на место убийства и о том,
что мы там обнаружили.
Воган очень разволновался и долго рассматривал мои рисунки следов от деревянных
башмаков. Я думаю, он догадался, какова цель моего приезда в Пентредервидд. Показав
рукой на след от круглых носов, он заявил:
- Самые обычные башмаки. Я делаю такие же.
- По моему мнению, они новые. След от подковок очень резкий. На других
башмаках подковки, видимо, уже стерлись. Кто-нибудь покупал у вас деревянные
башмаки за последние два месяца?
- Я даже не припомню, скольким людям я сделал такие башмаки, - махнул он
рукой. - А ведь их делают и в Лланидло...
- ...и в Ньютауне, - подхватил Мадрин, - да и вообще по всему Уэльсу.
- А такие вот башмаки, - указал Воган пальцем на след от квадратных носов, -
мы делаем редко. Они нужны тем, кто стоит на коленях, когда работает.
- На коленях?.. - переспросил я.
- Те, кто работает в рудниках, иногда на фабриках. Квадратные башмаки удобнее.
- Значит, человека в таких башмаках можно было бы заметить, например, в
Пентредервидде, - предположил я.
- Мало кто смотрит на башмаки, - ответил Воган, - но я бы заметил. Я всегда
смотрю, кто во что обут.
- Припомните, пожалуйста, вы никого не видели в таких башмаках примерно месяц
назад, когда был убит Глин Хьюс?
- Самое интересное, что видел.
Я с трудом сдерживал рвущуюся из груди радость. Нешуточное дело - в первый же
день отыскать улики и, можно сказать, выйти на след преступника.
- Как выглядел человек, у которого были такие башмаки?
Воган почесал в затылке, потом провел широкой ладонью по лысине.
- У вас-то нарисованы подошвы башмаков, а я, конечно, видел их сверху. А вот
лицо этого человека я не рассмотрел. Я смотрю вниз, ведь мне интересно, кто во что обут.
10
Как я ни бился, он мне больше ничего не смог сообщить. Тут только я понял, что
значит стоять на узкопрофессиональной точке зрения.
- Вы могли бы узнать эти башмаки, если бы увидели их снова? - спросил я.
- Само собой, - заверил он. - На кожаном верхе была необычная вышивка. Я бы
этих рыбок узнал сразу.
Воган объяснил, что вышивка - это своего рода подпись мастера на изделии.
Каждый старается придумать что-нибудь особенное. Конечно, делают башмаки и без
вышивки - для работы и обихода, а с вышивкой - это вроде как модельные башмаки.
Я просил его последить, не появится ли опять человек в таких башмаках. Если бы
сапожник встретил его - не важно где, на улице или в таверне, - он должен был
запомнить, как он выглядит, и выяснить, кто он такой. А Мадрин дал ему понять, что наш
разговор надо хранить в секрете.
Я заказал Вогану башмаки, чем страшно его обрадовал. Он снимал мерку с ноги с
той же тщательностью, с какой я измерял следы башмаков, и обещал приступить к работе
уже сегодня.
Мы выехали на деревенскую улицу, и мне пришлось вытерпеть церемонию
знакомства хотя бы с такими важными местными лицами, как булочник, кузнец, столяр, и
другими.
- Все они, - объяснил Мадрин, - хорошо владеют английским, потому что, вопервых,
выполняют заказы хозяина Тромблей-Холла, а во-вторых, изредка и гостей
поместья. Важно и то, что в церковной школе дети обязаны говорить по-английски.
Учитель высмеивает тех из них, кто отваживается пользоваться валлийским языком.
Кроме этой школы, существует еще школа-пансионат, которая содержится на средства,
вносимые родителями учащихся. Она не зависит от школы при церкви. Но принятый в
тысяча девятьсот втором году закон о школах привел к обострению обстановки.
- Насколько я помню, - подхватил я, - по этому закону все церковно-приходские
школы должны были содержаться на средства, получаемые от налогов. Не так ли?
- Так, но этот закон требовал также, чтобы учителя частных школ исповедовали
англиканскую веру и чтобы епископат взял на себя контроль над частными школами, -
мрачно констатировал Мадрин.
Я ненадолго задумался. Наше дело принимало совершенно новый оборот.
- Очевидно, Эмерик Тромблей, приверженец англиканской церкви, горячо
поддержал этот закон.
- Конечно.
- А его слуги и арендаторы?
- Сделали вид, будто согласны с ним. Боятся, что их уволят или сгонят с участка.
- Глин Хьюс, истинный патриот Уэльса, конечно, протестовал против этого закона.
- И очень горячо.
- Значит, между ним и хозяином Тромблей-Холла существовали трения по
вопросам школьного образования.
- Они возникали по любым вопросам, потому что Глин Хьюс был богатый фермер
и не зависел от Эмерика Тромблея, и тот не мог с ним ничего поделать.
- И Тромблею не оставалось ничего другого, как убрать его. Не так ли? -
предположил я.
Мадрин пожал плечами и недовольно поморщился.
- Мне всегда казалось, что Эмерик Тромблей в глубине души очень уважал Глина
Хьюса и даже испытывал к нему симпатию.
- Вы помните, Веллинг, его управляющий, сказал, что мне надо обязательно
выучить валлийский, если я хочу работать у мистера Тромблея. Получается какая-то
неувязка?
- Все дело в том, что очень многие арендаторы и почти все рабочие рудников и
шахт говорят только по-валлийски, так что члены администрации должны владеть этим
языком, чтобы их понимали те, кем они управляют и кто обязан выполнять их приказы.
Что же касается школ, то мистеру Тромблею очень бы хотелось, чтобы в перспективе
каждый житель Уэльса знал английский. Вот почему он поддерживает закон о школах.
Смешно, но сам он страшно гордится тем, что немного говорит по-валлийски, и даже
хотел дать своему поместью валлийское название. Веллинг отсоветовал ему это делать,
потому что боялся протестов среди населения.
Первыми, с кем я познакомился, были булочник Эван Джонс, очень обрадовавшийся
тому, что встретил живущего в Лондоне однофамильца, и кузнец Дейвид Беван. Когда мы
вошли в кузницу, он бил молотом по раскаленному куску железа, лежавшему на
наковальне. Увидев нас, он отложил молот и поздоровался. У этого могучего человека
оказались тихий голос и мягкие манеры.
Потом мы завернули к столяру Артуру Причарду. Он, очевидно, только что сделал
грабли и держал их перед собой, любуясь своей работой. В мастерской находились два
книжных шкафа и два буфета, украшенные резьбой, гроб, поскольку Причард был еще и
деревенским гробовщиком, и, конечно, стулья, табуретки, скамейки, тарелки, ложки и
кувшины. Последние были сработаны из смоковницы, дерево которой не трескалось,
побывав в воде. В чистом и светлом помещении приятно пахло древесной стружкой.
За столярной мастерской последовала лавка, далее - почта. С владелицей почты,
крупной добродушной женщиной, мне предстояло познакомиться в будущем поближе,
поскольку я собирался ежедневно отправлять свои рапорта Холмсу. Интересно, подумал
я, имеет ли она обыкновение делиться с соседями сведениями относительно адресов,
обозначенных на конвертах?
Над заведением, к которому мы потом подъехали и которое, судя по всему, было
таверной, красовалась вывеска с надписью на валлийском языке.
- Название означает "Водяная лошадь". Та самая, из-за которой боятся купаться в
озере, - пояснил помрачневший Мадрин. - Элинор Тромблей надеялась таким путем
уменьшить число посетителей. - И добавил: - Святотатственная попытка борьбы с
пьянством.
- Как странно! - удивился я. - При чем тут борьба с пьянством?
- В нашей деревне, - принялся растолковывать мне Мадрин, - работали четыре
таверны. У каждой существовали свои завсегдатаи. Были, конечно, и такие, кто переходил
из одной таверны в другую, пока не напивался допьяна. Пользуясь тем, что ее муж владел
тремя из них, она отобрала у кабатчиков разрешения, и таверны закрылись. Осталась
лишь та, что не принадлежала Эмерику Тромблею. Она называлась просто "Старая
таверна".
- Когда три другие таверны были закрыты, то народ пошел в "Старую таверну", но,
как ни странно, число пьяных и потребление спиртных напитков возросло. Почему здесь
пьют - понятно: люди живут тесно и скученно, и иногда хочется - мужчине, конечно,
- пойти куда-нибудь, где относительно чисто и светло, чтобы потолковать с приятелями
за кружкой пива. Странно только, что при одной таверне пить стали больше.
- Элинор Тромблей была умная женщина, - продолжил свой рассказ Мадрин, - и
поняла свою ошибку. Одну из трех таверн переоборудовали в кафе, где была запрещена
продажа спиртных напитков. Кафе стало популярным, туда стали приходить и женщины,
в основном служанки. При кафе миссис Тромблей даже организовала читальню.
Поскольку кафе называлось "Сказочная корова" - она в валлийских сказаниях напоила
молоком всю страну, - то миссис Тромблей потребовала от владельца "Старой таверны",
чтобы он сменил название. Тот не пожелал ссориться с ее мужем - он ведь мог добиться,
чтобы у кабатчика отобрали лицензию, - и сменил вывеску. Таверна стала называться
"Водяная лошадь".
- Она, наверное, думала, что поступает очень умно. "Сказочная корова" против
"Водяной лошади", - прокомментировал я.
- Англичане только и делают, что умничают, - съязвил Мадрин. - Им кажется,
будто они борются с суевериями, называя словами из валлийских сказаний кафе и
таверны: на самом деле это выглядит надругательством над многовековой валлийской
культурой.
- Вы говорили, что "Водяная лошадь" - это чудовище?
- Это красивая лошадь, которая позволяет человеку оседлать себя, а потом
бросается в воду и тащит за собой человека на дно, где и пожирает его.
- Миссис Тромблей, очевидно, придавала такому названию таверны символическое
значение, - предположил я.
- Англичане воображают, будто разбираются в наших символах, - проворчал
Мадрин.
Таверна "Водяная лошадь", которую все называли по-прежнему "Старой таверной",
была одноэтажным, покрытым черепицей каменным зданием с большими окнами. Когда
мы вошли в зал, я обратил внимание на свежепобеленные стены, которые приятно
контрастировали с темно-коричневыми потолочными балками. Если бы не огонь в
камине, здесь было бы прохладно, несмотря на солнечный июньский день. На полках
стояла старинная оловянная и медная утварь, отполированная до блеска, так что она
казалась золотой и серебряной. С потолка свисали копченые окорока и связки лука.
Мадрин познакомил меня с хозяином таверны Ллойдом Хьюсом, не родственником,
а только однофамильцем Брина и Глина. Когда он полюбопытствовал, не собираюсь ли я
остаться в Уэльсе навсегда, я ответил, что мне сначала надо решить вопрос о работе. Нам
принесли по кружке пива. К сожалению, оно больше походило на то, о котором так
красноречиво писал Борроу, чем на прекрасное пиво, которое мы пили в Ньютауне.
Мы вышли из таверны и двинулись дальше.
- Что теперь будем делать? - спросил я Мадрина без всякого энтузиазма, потому
что не видел смысла во встречах с людьми, которые ни на йоту не приближали меня к
разгадке убийств. Ведь никто из этих людей ни за что не решился бы отправиться в
котловину, где находился источник со святой водой. Кроме того, все они так или иначе
зависели от Эмерика Тромблея и никогда бы не рассказали мне ничего предосудительного
о нем.
- Поедем к миссис Уильямс, - сообщил он. - Йола Уильямс - повивальная
бабка.
Я решил, что он шутит, но я до того уже упал духом, что не поддержал шутку, а
только вяло проговорил:
- Если вы считаете, что это даст материал для разгадки преступления, то я,
конечно, готов обратиться к повивальной бабке.
- Это весьма интересно, - ответил Мадрин. - Она ведь предсказала смерть Глина
Хьюса.
- Действительно, интересно. Когда это было?
- За неделю до убийства.
- Как это ей удалось? Наверное, с помощью кофейной гущи или слюны после
голодания?
Мадрин взглянул на меня с удивлением. Ведь он, конечно, не знал о сэре Джоне
Прайсе, который приглашал колдунью из Чешира, чтобы та с помощью слюны воскресила
его жену.
- Она сама сейчас все расскажет, - холодно сказал Мадрин.
Мы свернули с улицы в проулок и стали подниматься вверх по холму. Миссис
Уильямс жила в крошечном коттедже, который прятался за большим домом. Все ее лицо
покрывали морщины, но она была сухая и жилистая, двигалась проворно, и в глазах ее
блестел молодой огонек.
Мадрин обратился к ней по-валлийски и объяснил, что приехавший из Лондона
кузен Айори хочет, чтобы она рассказала ему о виденных ею "огоньках смерти".
Женщина пригласила нас в дом, и мы устроились втроем в кухне, служившей
одновременно гостиной. Быстро заварив чай, она разлила его в чашки и угостила нас
овсяным печеньем. Потом села на краешек кресла и начала рассказ, а Мадрин переводил
его мне.
Об "огоньках смерти" я читал у Борроу, который записал рассказы тех, кто их видел.
Этот неяркий голубоватый огонек перемещается над землей и всегда связан с чьей-то
смертью, он будто бы даже указывает дом, где будет покойник. Всякому, кто сталкивается
с "огоньком смерти", грозит гибель.
По словам миссис Уильямс, дело было так. Прибежали дети и позвали ее к
роженице, которая жила в доме на склоне холма над долиной, где расположена ферма
Глина Хьюса "Большие камни".
Роженице только что исполнилось шестнадцать лет, это была ее первая
беременность. Схватки начались еще утром; муж женщины ушел на рынок в Карно, чтобы
продать яйца и кусок масла. На обратном пути он собирался зайти к ее родителям. Миссис
Уильямс пришла к ней уже после полудня. Бедняжка мучилась весь день. Когда стемнело,
миссис Уильямс начала бояться за ее рассудок и с нетерпением ждала, когда же вернется
муж женщины: повитуха считала, что это поможет роженице успокоиться и придаст силы.
Миссис Уильямс несколько раз выходила из дома посмотреть, не идет ли он.
Тогда-то она и увидела этот "огонек смерти". Он появился над вершиной холма со
стороны котловины или Ллангелина, но она не подумала об этом, а считала, что он
движется к женщине, которая мучается родами. Но огонек стал вдруг перемещаться в
сторону фермы "Большие камни" и затем проник в дом Хьюса. Утром родился мальчик, и
она, усталая, отправилась домой. О том, что видела, она рассказала соседям. Через неделю
Глин Хьюс был убит, и его тело действительно доставили домой тем маршрутом, который
указал "огонек смерти".
- Почему вы не предупредили Глина Хьюса? - воскликнул я.
Миссис Уильямс воздела к небу руки. Откуда ей было знать, что "огонек"
предвещает именно его смерть. Он мог предвещать смерть слуги или гостя,
остановившегося в доме.
- Вы рассказали об этом соседям. А они говорили ли еще кому-нибудь?
Миссис Уильямс ответила в том смысле, что на черный рот не навесишь замок.
Кроме того, они сами не видели "огонька смерти" и могли болтать, что им вздумается.
Я вопросительно посмотрел на Мадрина.
- Слух о том, что кто-то должен умереть на ферме "Большие камни", переходил из
уст в уста по всей деревне. Но, разумеется, никто не догадывался, чья это будет смерть, -
сказал Мадрин.
Миссис Уильямс что-то добавила, и Мадрин перевел мне:
- Глин Хьюс был обречен, и ничто уже не могло его спасти.
Поблагодарив миссис Уильямс за чай и беседу, мы простились с ней.
- Не пришло ли вам в голову, - обратился я к Мадрину, - что убийцам был на
руку этот слух?
- Вы ведь собираете факты, - ответил Мадрин. - Слух - это тоже факт.
- "Огонек смерти", который видела миссис Уильямс, - факт?
- Конечно.
- Что-то она видела, будем считать это фактом. Но какое это имеет отношение к
смерти Глина Хьюса?
- Просто примите это как факт, - посоветовал Мадрин.
Он мог позволить себе вольно обращаться с фактами, потому что не прошел школы
Шерлока Холмса и ему не предстояло писать отчеты о проделанной работе.
В этот момент мы поравнялись с церковью. У ворот к церковной ограде была
привязана прекрасная гнедая лошадь, на седле ее была выгравирована золотая буква "Т".
Мадрин даже не взглянул на лошадь, но я не удержался и остановился, чтобы
полюбоваться красивым животным.
Из церкви стремительно вышел пожилой джентльмен в безупречном черном
костюме, держа в левой руке черную шляпу. Ветерок шевелил его редкие седые волосы;
покрытое сеткой морщин лицо и наметившийся животик говорили о том, что
джентльмену не меньше шестидесяти лет. Судя по упругой, твердой походке и
самоуверенному виду, он явно относился к числу тех господ, что заседают в палате
лордов или в Верховном королевском суде. Странно было видеть его выходящим из
бедной деревенской церкви.
Заметив меня, он кивнул. Потом легко вскочил в седло, тронул поводья и, подъехав
к Мадрину, сказал:
- Привет, Дафидд. Я собирался заехать к вам домой. Я возобновляю наши
субботние вечера. Вы не могли бы написать стихотворение, посвященное памяти Элинор?
- Конечно, - ответил Мадрин. - Позвольте представить вам, мистер Тромблей,
моего кузена Айорверта Джонса из Лондона.
- Из Лондона? - переспросил Эмерик Тромблей, известный мне по рассказам
Сандерса и Хьюса как дьявол в человеческом образе. У него был приятный, чистый голос,
в глазах светился ум. - Вы там родились? Чем вы занимаетесь?
- Я работаю клерком в конторе адвоката, - без смущения соврал я. Я знал -
Шерлок Холмс договорился с одной частной конторой; в случае запроса они ответили бы,
что я у них действительно работаю, и вдобавок дали бы мне хорошую рекомендацию.
- Вы говорите по-валлийски, мистер Джонс?
- Знаю два-три слова, - улыбнулся я. - Ведь я только вчера приехал.
- Когда как следует освоите валлийский, непременно приходите ко мне. Для меня
вы бесценная находка, потому что знаете английские законы.
- Буду это иметь в виду, сэр, - ответил я. - Вчера я встретил в Ньютауне мистера
Веллинга, и он мне сказал почти то же самое.
- Вот как? - обрадовался мистер Тромблей. - Между прочим, Веллинг блестящее
подтверждение тому, что валлийцы обладают способностями, которых нет даже у
англичан. Итак, выучите валлийский и приходите ко мне. - Он повернулся к Мадрину, -
Я жду вас в субботу в обычное время. Вместе с вашим кузеном, конечно.
Едва он скрылся за поворотом, я соскочил с пони.
- Куда вы? - спросил удивленный Мадрин.
- Желаю удовлетворить свое любопытство, - сказал я.
Я привязал пони у ворот и пошел в церковь. Мадрин последовал моему примеру.
Я прошел в правый придел. На мраморной плите с именем Элинор Тромблей лежал
букет простых полевых цветов.
В деревню мы возвращались опять по кружной тропе.
- Было ли настоящим чувство, соединявшее их? - спросил я Мадрина.
- Не берусь судить, - ответил он. - Ведь я видел их лишь по субботам, когда они
занимались в основном гостями. Мне казалось, они были очень предупредительны друг с
другом.
- Что собой представляют субботние вечера?
- Два раза в месяц по субботам в Тромблей-Холл приезжают гости и остаются
потом ночевать. Все они принадлежат к одному кругу, и, хотя живут в Уэльсе не одно
поколение, никто из них не знает ни слова по-валлийски. Меня приглашали, чтобы я читал
свои стихи. Мистер Тромблей любит порисоваться перед своими гостями знанием
валлийского языка. Кроме меня на вечерах бывали и другие поэты и музыканты,
играющие на народных инструментах.
Я задумался. Что, если возобновление вечеров своего рода знак для Мелери? Мол,
траур сэра Эмери закончился и он готов жениться на ней? Ну а стихи, заказанные
Мадрину, должны убедить всех в том, что он все еще скорбит по умершей жене.
- Видимо, мистер Тромблей, - усмехнулся я, - относится к поэтической музе так
же, как к любой служанке. Он платит вам, Дафидд?
- Да, и очень хорошо, - подтвердил Мадрин. - В давние времена в свите каждого
феодала был свой бард. Думаю, мистер Тромблей знает об этом, и его самолюбию льстит,
...Закладка в соц.сетях
