Жанр: Детектив
Сумасшедшая шахта
...ым. Ольга, пристроившаяся рядом со мною, деловито изучала этикетки "Камю".
Случайные прикосновения ее
обнаженного локотка будили во мне отнюдь не отцовские чувства.
- Так можно мне рюмочку? - игриво спросила она, положив подбородок на мое
плечо.
- Честно говоря, не знаю. Первый раз буду пить в компании сумасшедших.
Алкоголь у всех снимет тормоза... Если бы не
твой вопрос, я бы об этом и не подумал бы... Ну ладно, - согласился я, смерив
девушку глазами, - Две рюмочки коньяку и
весь вечер следи за психами.
Но, к нашему удивлению, Инесса выставила на стол всего четыре хрустальные
рюмки.
- Мои не пьют, - сказал мне Шура, когда я столкнулся с ним глазами. -
Совсем.
- Нам больше останется, - рассмеялась Ольга и придвинула к себе одну из
рюмок. - Никогда французский коньяк
пирожками с капустой не закусывала.
Услышав эти слова, Шура посмотрел на Инессу и та, кивнув, выпорхнула из
кают-компании и через пару минут вернулась
с огромной коробкой французских шоколадных конфет.
- Ой спасибо, Шура! - увидев их, воскликнула Ольга. - Но можно я пирожками
буду закусывать и опятами? Для галочки?
Будет, что потом подружкам по Леди-клубу рассказать...
- Как хочешь, - улыбнулся Шура и, пошарив глазами по блюду с пирогами,
выбрал самый маленький и начал степенно его
есть. Я же разлил коньяк и мы, пожелав друг другу удачи, выпили и навалились на
пирожки и прочую закуску. Инесса,
оценив внимательными глазами наш аппетит, улыбнулась и ушла на кухню. Через
двадцать минут она вернулась с двумя
мисками, полными маленьких пельменей. Мы моментально расправились и с ними.
После ужина мы обговорили наши действия на завтрашний день. Затем Шура
показал Ольге приготовленную для нее
комнату и ушел спать. Когда мы с ней вернулись в кают-компанию, там уже никого
не было.
Мы уселись с Ольгой напротив друг друга под темно-оранжевым абажуром и
некоторое время молчали. Первой
заговорила Ольга.
- Послушай, папочка, а как поживает сейчас твоя бывшая жена? - спросила
она, пристально глядя мне в глаза.
- Не знаю, не спрашивал. Но большого счастья в ее глазах я не замечал...
- А теща?
- Она... она умерла. Через месяц после развода ее нашли в собственной
квартире зарезанной.
- Кто это сделал?
- Умирая, она успела написать записку: "Это Евге..."
- Ты... Ты убил ее???
- В момент убийства меня видели во дворе моего дома человек двадцать...
Следствие не смогло доказать моей вины и меня
отпустили. Давай, лучше выпьем. Все это из другой жизни.
Я налил нам по рюмочке коньяку и мы выпили понемногу. Когда я хотел было
уже раскланяться и идти спать, Ольга вдруг
вперила в меня свои невыносимо синие глаза и виновато спросила:
- Послушай, папочка! Во мне опять следователь заговорил. Ты как-то сказал
мне что сын у тебя в Москве живет... Он,
наверное, внешне очень на тебя похож?
- От пяток до макушки...
- И живет он с гримершей?
- Да... - насторожился я. - А ты это к чему?
- Это я к твоему алиби. Ты, злодей и подлец, не знаю, как, но убедил своего
сына сыграть себя во дворе дома или еще гдето...
Там, где не могли к нему вплотную подойти... На первом этаже живешь?
- Да...
- Так вот, он загримированный под сорок лет, а это достаточно просто,
торчал в твоем окне, пока ты свою тещу убивал...
- Садись, пять с плюсом, - сказал я, стараясь казаться равнодушным. -
Слушай, девочка... А ты не боишься? Ведь ты
можешь не только меня, но и моего сына под монастырь подвести?
- Размечтался... Под монастырь. Тут не кельей пахнет, а парашей... Но я
тебя не выдам. Ты ведь мой папочка? Да?
- Не разболтаешь?
- Постараюсь.
- Смотри у меня!
- Сейчас я выйду на минутку, а когда вернусь ты мне все выложишь.
Ольга вернулась минут через десять.
- Ты знаешь, - сказала она, тревожно заглядывая мне в глаза, - в здании
кроме нас и табельных сумасшедших еще кто-то
есть... Когда я проходила мимо медпункта, услышала какие-то голоса - на Шуру
кто-то бухтел женским голосом. И голос
этот, кажется, принадлежал не Инессе... Но я не уверена... Елкин появился и я не
смогла...
- Пить надо меньше... - рассеянно ответил я, все еще захваченный
воспоминаниями.
- Ну, ладно, давай признавайся, - вздохнула Ольга, внимательно изучая
глазами полупустую бутылку коньяка. - Как
говорится, чистосердечное признание облегчает вину.
- Слушаюсь, товарищ гражданин начальник. В общем, после того, как я
очутился на улице, очумел совсем. Сошел с
рельсов. Кстати, о рельсах... Однажды пьяный приперся к Верке в Болшево...
Надеялся на что-то... Но она холодно
молчала.... И, в конце концов, я, совсем крыша поехала, сказал ей, что сейчас
лягу на рельсы, благо Ярославка в тридцати
метрах от дома. Она лишь улыбнулась чуть и плечами пожала... И видно было, что
нравится ей сцена, нравиться, что из-за
нее такое... А теща, Светлана Анатольевна, сказала презрительно: "Иди".
И пошел я пьяненький на рельсы. Первый поезд прошел по соседним путям...
Охолодил меня стук колес, сердце
задрожало. Я поднял голову, посмотрел в сторону дома - никого. В окно даже никто
не смотрит. И я плюнул, пошел водку
пить...
- Ну, ты даешь! Слабенький ты, папочка... Раскис совсем... Равнодушнее
надо... Дай я тебя поцелую, мой бедненький.
И она прижала мою голову к своей груди и поцеловала в макушку. Когда я
вновь посмотрел на нее, у меня в глазах стояли
слезы.
- И по дороге домой я решил убить Светлану Анатольевну, - продолжил я. -
Хоть и всегда был противником мести и
прочитал десятки книг, в которых было написано, почему, доверяя господу, не надо
мстить, книг, в которых живописались
муки раскаяния... И графа Монте-Кристо всегда шестеркой считал. Но я испытывал
такие муки, что трудно было вообразить
большие. Спал по два часа в сутки, не ел ничего. Бродил по переполненному людьми
городу в совершенном одиночестве и
представлял себе до мельчайших подробностей каким прекрасным и справедливым
будет мир без этого чудовища! Без этого
беспринципного, подлого дьявола с божьим крестиком на шее! И если я этого не
сделаю этого, мир лишится последней
надежды на справедливость...
План созрел мгновенно. Сына не пришлось долго уговаривать. Он попросил лишь
не впутывать в это дело его любовницу
- он сам себя загримирует, кое-чему у нее научился. Мы рассчитали все до
мельчайших подробностей - и его появления в
окне, и его визит в полуглухой и подслеповатой соседке и многое другое.
И в час, когда теща бывала в доме одна, я пошел к ней. Она впустила меня
без вопросов. И даже в полутьме прихожей я
увидел в ее глазах мстительное удовлетворение и... любопытство. Ее тянуло ко
мне, как к полю выигранного сражения. Или
как к месту преступления, не знаю.
- Собственно, я ненадолго, - не выдержав ее взгляда, сказал я в сторону. -
Я пришел... Я пришел...
- Убить меня!!?
- Да... - ответил я, не слыша себя сам, и пошел на кухню за ножом.
Когда я выбрал орудие убийства - это был большой разделочный нож - и
вернулся с ним в гостиную, теща, напряженно
выпрямившись, сидела в кресле. Все ее лицо было в красных пятнах. Глаза ее
изменились - они потемнели и немного
сузились
Я сел напротив в точно такое же кресло и попытался смотреть на нее, как на
собственную ненужную вещь, которую надо
неотлагательно снести к мусоропроводу. Но у меня не получилось. Наоборот,
беспокойство вкралось в меня и медленно и
верно начало разъедать мою решимость. Я чувствовал, что еще немного и я не смогу
ее убить... Надо было сразу, еще в
прихожей, ударить ее в живот кулаком, потом броситься на кухню за ножом и
проткнуть им ее подлую грудь. Уловив,
видимо, мои сомнения, теща смотрела на меня уже, я бы сказал, с толикой теплого
ехидства.
- За пять лет мы с тобой ни разу не говорили... - сказала она, устало осев
в кресле... - А я хотела, но не могла... Ты для всех
нас был чужим. До твоего прихода в наш дом мы все жили нормально, как все. Время
шло, все, что надо проходило и все,
что надо уходило. Потом пришел ты. Настырный, всего на семь лет меня моложе...
Ты любил и Веру заставил себя полюбить.
Я чувствовала, что ты стал для нее самым важным, важнее меня. Она говорила мне
"Женя так ревнив...", "Женя скажет: "Это
чепуха и все проходит... "", "Женя все время говорит мне: "Ты такая любимая!""
"Женя так бережно стирает мое белье и я
чувствую, что это доставляет ему удовольствие..."
- И вы стали ревновать, - усмехнулся я. - Как пошло... Вы сравнивали меня
со своим мужем и раз за разом понимали, что
замужество было вашей главной ошибкой. Ваш единственный мужчина женился на вас
так, как покупают домашние
тапочки... И вы всю жизнь для него были домашними тапочками. Он всегда знал и
был уверен, что все, что хорошо для него,
то хорошо и для вас. И вы прожили с ним всю свою жизнь...
- Да, да, да! - вскричала теща со слезами на глазах. А мне хотелось, чтобы
меня любили. Пылко, страстно... И с твоим
появлением я начала терять дочь и приобрела это гадкое ощущение в пол-, в
четверть накала прожитой жизни... Нам с мужем
было столько, сколько тебе сейчас, когда мы утратили влечение не только друг к
другу, но и вообще влечение. И вдруг оно у
меня появилось... Но ты не хотел замечать во мне женщины... И я возненавидела
тебя сначала бессознательно, потом и
сознательно. И начала отрывать дочь от тебя. Это я заставила ее убедить тебя
уйти из института. Я знала, что ты любишь
свою работу, живешь ею и потеря ее рано или поздно убьет твое самоуважение.... Я
постоянно напоминала Вере, что ты
хочешь переделать ее на свой лад, убить в ней личность. Я часами доказывала, что
ты не тот человек, что ей надо найти
другого, богатого, перспективного. И поощряла ее знакомства с дамами из женского
клуба... И пичкала ее психотропными
средствами... И, сломав ее, заставила поклясться, мною и дочерью, что она порвет
с тобой! О, господи, как я наслаждалась
твоим горем! Я пила его из твоих глаз... Я готова была наслаждаться им часами...
- А мне вас жалко... И всегда было жалко. Каждый наш с Верой божий день
начинался с вашего утреннего звонка. Вы
вечно жаловались на здоровье, вечно спрашивали не ссоримся ли мы... Все вокруг
вас было источником страха... Все
холодильники вы забили всевозможными лекарствами; единственное, чему вы научили
мою дочь - это панически бояться
пчел, микробов и мух, мазаться зеленкой и ходить с ног до головы облепленной
бактерицидными пластырями... И все
потому, что в вашей жизни очень мало было событий. Ваша жизнь во многом похожа
на сильно недодержанную фотопленку
И потому вы дорожите не блеклым, практически не различимым содержанием этой
фотопленки-жизни, а ее длиной...
- Я ненавижу тебя! Ты безжалостный, бессердечный урод! Убей меня! Убей!!!
Единственное, что я хочу - это чтобы ты до
конца своих дней просидел в вонючей тюрьме...
- Нет! Не убью... - сказал я вдруг охрипшим голосом. - Мне жаль вас...
Выходит, мне надо было просто-напросто время от
времени хлопать вас по попке... И врать, какие у вас прекрасные глаза и цвет
лица. И я не потерял бы Веру... И моя дочь
всегда бы была рядом со мной... Нет, я передумал вас убивать. Я, пожалуй, пойду
отсюда подальше...
- Как пойдешь??? Нет, нет! Не уходи! Не уходи!!! Ты должен убить меня! Ты,
негодяй, ты должен, должен убить меня!
- Вы всегда хотели, чтобы я был негодяем. Чтобы оправдаться перед собой и
богом. Возьмите нож, я пошел... - сказал я и,
кинув нож на разделявший нас журнальный столик, встал и направился в прихожую.
Когда я справился с замками, из гостиной раздался стон. Я бросился туда и
увидел, что теща убила себя по-римски -
бросилась грудью на поставленный торчком разделочный нож. Я подошел к ней и
перевернул на спину. Лицо ее светилось
нечеловеческим удовлетворением...
И уже в ходе следствия я узнал, что перед тем, как покончить с собой, она
написала на клочке бумаги записку "Это
Евге..." и бросила ее рядом с собой.
Когда следствие окончилось, я уехал сюда. Оставаться В Москве я больше не
мог... И, знаешь, мне жаль, что все так
получилось... Я хотел бы, чтобы она жила... Если б я так жил, я бы
застрелился...
Ольга потянулась к бутылке "Камю", налила себе полную рюмку и выпила.
- Ты чего? Надраться хочешь?
- Дураки вы все! А все учите, учите! Ты хоть можешь представить, как твой
рассказ со стороны воспринимается?
- Конечно! Маленький человечек плачется. Маленький, мелкий, ничтожный
человечек, без гордости, без ума, без совести.
Тварь, тещу убил...
- Приблизительно так, - старательно выговорила чуть опьяневшая Ольга.
- Все дело в том, что когда ты попадешь в подобную жизненную ситуацию, ты
всегда оказываешься маленьким плачущим
человечком. Силу и гордость человек придумывает, чтобы скрыть это. Я ведь знал,
что все так получится и знал, что делать,
чтобы все было тип-топ - и волки сыты и овцы целы. Но если бы я подлаживался, то
все стало бы искусственным... И я, и они
и весь наш мир...
- А так он настоящий?
- Настоящим мир быть не может.
- Почему?
- К счастью, большинство людей играют в поддавки... Даже с богом играют...
- Играть в поддавки - это быть добрым?
- Добреньким.
- Отведи меня спать...
- А у тебя тяга к спиртному...
- Ага. Особенно в одной клетке с сумасшедшими и тобой.
- А почему со мной?
- После таких разговоров я всегда боюсь, что и у меня, может быть, будет
такая же безалаберная и неустроенная жизнь... И
мне становиться страшно...
- С твоими-то связями и внешними данными такая же жизнь? Ты ведь всегда
сможешь стать женой профессионального
депутата или какого-нибудь благополучного атташе в какой-нибудь сказочнокрасивой
республике.
- Смогу... Если окончательно не испорчусь здесь, в твоей тайге... Пошли
спать.
Я отвел Ольгу в отведенную ей комнату, уложил в белоснежную, пахнущую
лавандой постель. Когда она заснула, я
поискал что-нибудь себе под голову и, найдя на стуле маленькую вышитую крестиком
диванную подушечку, лег спать на
пушистом прикроватном коврике.
9. Ольга идет с нами. - Всего полтора дипломата... - Гоп-стоп. - Подземные
партизаны. - Фонарь на его голову. -
Мяса, видите ли, она месяц не ела!
Утром, сразу же после завтрака мы устроили производственное совещание. Коля
успел похмелится задолго до омлета и
потому был изрядно весел и неистощим на выдумки. Он сразу же предложил Борису с
Шурой не церемонится с подъемом
ящика, а просто-напросто уронить на него гарпун с раздвигающимися перьями.
- С баксами ничего не случится, - сказал он, доедая десятый оладышек. - Ну,
подмокнут немного. А гарпун Шура за два
часа сделает.
Шура подумал немного над предложением Бориса и сразу же ушел в мастерские.
За ним побрел явно не выспавшийся
Борис. Проводив его оценивающим взглядом, я уставился на Николая и спросил:
- Ты опять нажрался, пьянь болотная?
- Не боись, начальник! - ответил он весело. - Все будет в ажуре!
И, подмигнув, убиравшей со стола Инессе, сказал ей:
- А где Худосоков-то твой? Отдыхает, небось, после бурно проведенной ночи?
- А ты чо так улыбаешься? - ответила она подбоченившись. - Как салом рожу
натерли? Я женщина завсегда честная и с
двумя мужиками в кровать не лягу. Тем более ребеночек у меня под сердцем... Наш
с Боренькой... А Худосоков твой в
приемной на диване ночевал. И с утра раннего на кухне со мною старался. Это он,
родимый, оладышков напек...
В это время в кают-компанию вошла Ольга с Елкиным. Последний, судя по
глупой улыбке, явно пребывал на седьмом
небе. И было от чего - Ольга была обворожительна в обтягивающих черных джинсах и
не закрывавшей умопомрачительный
животик короткой алой кофточке. Свежая, подтянутая, с искрящимися глазами, она
притягивала наши взгляды.
- А я решила идти с вами! - промурлыкала она на ходу, видимо, сразу же
почувствовав, что нас, покоренных ее
очарованием, можно брать голыми руками.
- Танцев с утра не заказывали, мадам! - ответил Коля, силясь оторвать глаза
от девушки. - А там, внизу грязь или вода по
пояс, противные скользкие водоросли на прогнивших рудостойках... И еще, мадам,
крысы... Противные, худые от вечного
недоедания крысы... Серые, с лысыми хвостами. Вам, такой... мм...
обольстительной... В общем, вам едва ли следует
попадаться им на глаза...
- Нет, я все равно хочу с вами, - захныкала Ольга, присев рядом со мной и
уткнув свое личико мне в плечо.
- Как хочешь, - ответил я, подув на свесившуюся с ушка прядь ее шелковистых
волос. - Но учти, что подругам об этом
подземном путешествии ты можешь и не рассказать...
- Почему это? - подняв головку с моего плеча удивленно спросила девушка.
- Мы можем погибнуть, - мрачно, с дрожью в голосе ответил я.
- Ну да! -ухмыльнулась девушка. - С вами погибнешь!
- Ну тогда, давай, поешь поплотнее, потом у Инессы свитер какой попроси -
холодно внизу - и пойдем быстрее. Коля
вроде уже отошел от вчерашнего.
- А можно, папенька, я нырну с аквалангом пару раз? Не разу не ныряла,
интересно...
- Ну, это перебор, дочка! Если сейчас же об этом не забудешь, запру в
клоповнике на весь день.
- Ну, ладно, ладно, - согласилась Ольга и начала нехотя ковыряться вилкой в
появившейся перед ней тарелке с омлетом.
Не съев и четверти, она отставила в сторону тарелку и, склонив голову набок и
кокетливо улыбаясь, уставилась на меня.
- Ты что так смотришь? - спросил я, наслаждаясь ее девичьей
непосредственностью. - Выкладывай, что хочешь...
- Папуль, попроси, чтобы они ящик без нас не открывали... Очень хочется
поприсутствовать при торжественном открытии
кубометра долларов... Такое ведь раз в жизни случается...
- Ладушки, - улыбнулся я снисходительно. - Попрошу. Шуре это все равно, а
Бельмондо будет не против.
Через сорок минут мы спускались по лестницам на восьмой горизонт. Я
спускался первым, за мной - Ольга. Николай нес
на себе тяжелый баллон с дыхательной смесью и, боясь уронить его на нас,
старался не находится с нами в одном
лестничном отделении. Ольга чувствовала себя весьма неловко в резиновых сапогах
43-го размера, штормовке,
подпоясанной ремнем от аккумулятора и в каске, постоянно сползавшей на бок. На
пятой лестнице она поскользнулась и
свалилась на меня. Мы вместе с ней упали на полок, но вполне благополучно. Когда
я, стоя на четвереньках, потянулся за
своей оброненной при падении каской, Ольга приблизила свое лицо к моему и
шепотом спросила:
- Почему ты вчера не лег со мной? Я думала, ты, наконец, решишься... Потому
и пила...
- Без залитых глаз со мной нельзя, да?
- Я просто чуть-чуть боюсь тебя... Ты такой... такой... иногда сердитый...
- Понимаешь, я жил с Инессой и все об этом знают... - начал было я
объясняться, но в это время в верхнем лючке
засверкал фонарь Николая и через небольшую паузу, в течение которой он
рассматривал нас, мы услышали его полный
сарказма голос:
- Так-так... Любовь на плоту - это плотская любовь, понимаю. А любовь на
полкe - это, что, полковая любовь?
- Ну и что, что жил? Ты же любишь меня? - не обращая внимания на Николая,
продолжала шептать девушка.
- Ты для меня луч света в темном царстве, - ответил я, надевая фонарь на
каску. - И вообще, давай отложим этот разговор
до лучших времен. Его лучше вести на шелковых простынях и мягких подушках.
- Давай, отложим,- согласилась Ольга, вставая на ноги. - Только учти - я от
тебя не отстану!
- Чтобы потом рассказать подругам из Леди-клуба о романе с видавшем все на
свете бичом?
- Успокойся! Они все эмансипированные лесбиянки - их мужики не интересуют.
- Давай, давай, спускайтесь! - опять подал голос Коля. - Что вы там
сцепились? Никак кончить не можете?
До восстающего с долларами мы добрались без приключений. Быстро надев
акваланг, Коля начал погружение. Как только
он исчез в воде, я занервничал. Я был уверен, что обязательно что-нибудь
случиться. Но, к моему удивлению, все прошло без
сучка и задоринки. Коля вынырнул через сорок пять минут, я помог ему вылезти из
восстающего. Пока он снимал с себя
снаряжение, мы с Ольгой начали осторожно вытравливать веревку из воды. Дипломаты
вынырнули к нашим глазам минут
через десять. Мы подняли их к устью восстающего, поставили в ряд перед собой и,
затаив дыхание, начали наблюдать, как из
них истекает вода.
- Ну, что, открываем? - спросил я друга, слепя его фонарем. - Или растянем
удовольствие?
- Давай! - махнул он рукой и я начал чуть подрагивающими руками открывать
первый дипломат.
В нем, в герметичной целлофановой упаковке были доллары! Какой доллары! Он
был до отказа набит зелеными так, что
как только Коля отжал замки, крышка дипломата откинулась сама собой!
- Лимон!!! Можно не считать! - сказал я охрипшим вдруг голосом. - Бумажки
сотенные...
В остальных двух дипломатах тоже были доллары. Тысяч триста. И сто
миллионов доденаминационных рублей.
- Вот суки! - тихо начал ругаться Коля, перебирая в руках пачки ничего не
стоящих пятисоттысячных купюр. - Ну гады!
Ну, засранцы!
- Хватит тебе миллиона баксов! - сказал я, раздумывая хватит или не хватит
нам добытых денег.
- Дурак! Идиот! - вдруг разозлился Коля. - Ты что, кретин, не понимаешь,
что и в том ящике может быть такой же
мусор!!?
Сказав это, он разъярился и начал выбрасывать в восстающий бесполезные
пачки отмененных денег.
- Ладно, ладно, успокойся! - сказал я, обняв его за плечи. - Жадность
фраера губит. Ты только представь, сколько на эти
деньги можно водки купить? Эшелон!
- Ящик - семьсот рублей, - не обращая внимания на Ольгин смех, начал
считать Коля, - в вагоне - ну, тысяча ящиков...
Тысяча на семьсот, это - семьсот тысяч рублей или примерно двадцать пять тысяч
баксов... Смотри ты, 52 вагона
получается.... Этого, пожалуй, хватит.
- Нам-то нальешь по стопочке? - спросил я, улыбаясь.
- Налью, не сомневайся! - ответил он шутливо и, вмиг посерьезнев,
продолжил:
- Пошлите на-гора! Очень я мечтаю посмотреть, что в том ящике лежит.
Мы быстро собрались и потопали к стволу. Я, таща на себе акваланг и
баллоны, шел впереди, Ольга пристроилась позади
меня, а Коля шагал последним с двумя дипломатами и напевал что-то легкомысленное
о девочках и Париже...
Когда мы уже почти дошли до провала, сзади тишину разорвал дикий протяжный
крик и тут же лучи фонарей шедших за
мной товарищей рванулись к земле. Обернувшись, я увидел лежащую в грязи Ольгу,
видимо, сбитую с ног упавшим на нее
Колей, Колю, лежащего на ее ногах и силуэт быстро убегающего в глубь штрека
огромного человека. В руках у него были
наши дипломаты.
Понадеявшись, что Ольга поднимется сама, я сорвался в погоню. То, что
дипломаты могли вот-вот исчезнуть из моей
реальной жизни навсегда придало мне сил и я начал настигать преследуемого.
Но в тот момент, когда я поднял руку, чтобы схватить его за шиворот, кто-то
подставил сбоку мне подножку, я
спотыкнулся и упал лицом в рудничную грязь. Не успел я почувствовать ее вкуса,
как кто-то с силой ударил меня подошвой
тяжелых ботинок по затылку и вместо вкуса грязи я почувствовал во рту хорошо
знакомый мне вкус крови.
Когда подбежали Ольга с Колей, я сидел посереди выработки и стирал с губ и
из-под носа сочащуюся кровь.
- Отобрал? Отобрал дипломаты? - спросил Коля, на ходу отодвинув меня в
сторону и зашарив лучом фонаря под ногами.
- Ни фига! - ответил я, поднявшись на ноги и надев каску на голову. - Их,
по крайней мере, двое. За одним я бежал, а
другой подножку мне подставил... И, знаешь, это не наши, домашние, не
сумасшедшие из музея... Новенькие какие-то...
- Значит так, - отдышавшись, прервал меня Николай. - Сейчас бежим за ними
до конца выработки, бежим прямо, ни в
какие рассечки не заглядывая. Их потом проверим.
И он, не дождавшись реакции на свои слова, вытащил из ножен нож и бросился
вперед. Мы с Ольгой рванули за ним.
Минут через семь-восемь наша запыхавшаяся стая влетела в приствольный дворик
запасного ствола. Там никого не было.
Мы бросились к стволу и начали вслушиваться. Сверху, с лестничного отделения не
раздавалось и звука.
- Они затаились где-то в рассечках, - решила Ольга. - надо возвращаться и
обойти их все.
- Ты права, - согласился с ней Коля. - Если бы они добрались до этого
ствола, то таиться в лестничном отделении им не
было бы никакого смысла... Бежали бы сейчас наверх без оглядки...
- Ты прав, как никогда, лопух долбанный! - зло проговорил я, стирая грязной
ладонью пот с лица. - Надо было эти
дипломаты колючей проволокой к рукам твоим прикрутить. Песенки, блин, пел...
"Какие девочки в Париже, черт возьми..."
И откуда только ты, пьянь болотная, Евтушенко знаешь?
- Дык он из рассечки выскочил, толкнул меня со всех сил в спину и вдарил
чем-то по кистям... Смотри... - сказал он,
протянув ко мне кисти рук с багровыми следами ударов.
- Так тебе, козлу, и надо!
- Не ссорьтесь, мальчики, - начала успокаивать нас Ольга. - Покурите лучше.
Я вытащил пачку сигарет и мы с Николаем закурили.
- А ты не ушиблась? - успокоившись, спросил я девушку.
- Нет... Коленки немного болят и ладошки... - ответила она, смущенно
улыбнувшись. - Что делать будем?
- Что делать, что делать... - пробурчал Коля в ответ. - Пошлите баксы
искать.
Мы пошли назад, заглядывая в каждую встречавшуюся на пути рассечку. Вторая
справа по ходу горная выработка
оказалась эксплуатационным штреком. И, войдя в него, мы сразу же увидели следы.
Присмотревшись к ним, мы определили,
что топтали выработку двое человек, причем один из них был гигантом, носившим
резиновые сапоги размером не менее 47го.
След его товарища был много меньше и тянул разве что на 35-й.
- Один раз они прошли сюда и два раза внутрь, - определил Коля, пройдя
метров десять вдоль выработки. - И самые
свежие следы ведут внутрь и оставлены они были бегущими людьми...
- Может быть, вернемся? - умоляюще обратилась ко мне Ольга. - Смотри, этот
парень, судя по его следам, едва здесь
умещался... Лучше быть бедным, чем мертвым... Тем более, что кубометр баксов -
это гораздо больше миллиона...
- Если он такой большой и толстый, то почему он от нас убежал? - возразил
я. - Мог бы размазать всех нас по стенкам
штрека...
- Может быть, они думали, что мы вооружены? - предположил Коля. - Или может
быть, они просто фраера из какогонибудь
очень столичного и очень ла
...Закладка в соц.сетях
